Alies Land: Disillusion – Scarlet Sands. Vol.1

      В Мёртвых землях не бывает рассветов.       Сотню лет назад здесь кипела жизнь. Города росли вверх, поезда бежали по стальным артериям, дети смеялись в парках, а по вечерам из открытых окон лилась музыка и запах домашней еды. Люди любили, ссорились, мирились, рожали детей и хоронили стариков. Обычная жизнь.       Никто не знал, что они живут на пороховой бочке.       А потом вирус – Bacterium haemotrophicus, – ошибка в расчетах одной из лучших, оказался чудовищно плодовит. Он не просто убивал людей. Он менял всё: почву, превращая ее в алый песок, который скрипит на зубах и въедается в кожу; воду, отравляя ее до состояния мертвой жижи, в которой не выживает даже тина; воздух, делая его тяжёлым, спертым, с привкусом ржавчины и разложения. Флора и фауна мутировали в нечто голодное и злое – деревья пускали ядовитые корни, животные обрастали хитином и отращивали вторые ряды зубов.       К тому времени, когда заражение удалось локализовать и остановить, территория размером с небольшую страну уже превратилась в то, что теперь называли просто – Мёртвые земли.       Первые годы после Катастрофы были самыми страшными. Люди в панике убивали зараженных, даже тех, кто сохранил разум. Вампиров – а именно так окрестили носителей вируса – травили, сжигали в домах, забивали камнями. Их не считали больными, их считали чудовищами, проклятием, которое нужно стереть с лица земли. По городам прокатилась волна погромов: инфицированных вышвыривали из домов, отказывали в лечении, отказывали в праве называться людьми. Те, кому повезло выжить, бежали за кордоны, в алую пустыню, где из обломков старого мира начали строить новый – такой же кровавый, но хотя бы свой.       К чести Амалии Соунд – той самой, чья лаборатория стала эпицентром катастрофы, – она не спряталась за спинами бессмертных коллег. Она вышла к людям. И к вампирам. Она не просила прощения, потому что понимала: не заслужила. Вместо этого она вложила свои ресурсы, свою власть и свою проклятую долгую жизнь в одно: исправление того, что натворила.       Первым делом – кордоны. Мощные магические и технологические барьеры, которые не позволяли зараженной земле расползаться дальше. Вторым – фильтрация. Ученые, и сама Амалия, и те, кого она наняла за баснословные деньги, нашли способ обрабатывать песок, который ветер выносил из Мёртвых земель. Высокотемпературный магический обжиг, особые реактивы, многослойная очистка – теперь алые песчинки, долетающие до цивилизованных земель, были просто... песком. Красивым, необычным, но мёртвым. Вирус в них погибал, не успев никого заразить.       Третьим, и самым важным, стала медицина. Через два десятилетия после Катастрофы появились первые препараты, подавляющие вирусную нагрузку. Ещё через десять лет синтетическая кровь стала доступна каждому – за небольшую сумму или бесплатно, при постановке на учёт в медучреждениях. Вампиризм перестал быть смертным приговором. Он стал хроническим заболеванием, с которым можно жить, работать, любить, если соблюдать терапию и не подпускать других к своей крови.       Амалия не остановилась на науке. Она создала общественные движения, фонды, программы поддержки. Она платила из своего кармана за социальную рекламу, где инфицированные рассказывали свои истории – истории обычных людей, которые просто хотят жить. Она давила на Совет Детей Вечности, на глав государств, на религиозных лидеров. Медленно, очень медленно, лёд тронулся.       Стигматизация пошла на спад. Вампиров всё ещё опасались. На них косились в общественных местах. Некоторые заведения вешали таблички «Посторонним с гемофилическим статусом вход воспрещён» – и это сходило им с рук в консервативных регионах. Но в крупных городах инфицированные уже были частью пейзажа. Как сайдн–ли с их звериными чертами. Как корваксы, которые вообще никогда не скрывались. Как полукровки всех мастей.       Просто ещё одна раса. Просто ещё одна особенность. Просто люди, которым не повезло.       Теперь Мёртвые земли оставались Мёртвыми землями. Алый песок, руины, мутировавшие твари, упыри, потерявшие разум, и те, кто выбрал эту пустошь своим домом. Сюда стекались преступники, изгои, беглецы. И те, кому просто некуда больше идти.       Сюда, на край обитаемого мира, и приехал когда–то Джереми Брайт. А спустя годы пришла девчонка с ярко–зелёными глазами, которая решила, что прыгнуть с моста – это лучший выход.       

***

      Джереми Брайт сидел на подоконнике разбитого окна на пятом этаже бывшего административного здания и смотрел, как мир заливает алым.       Город внизу назывался просто – Сектор–7. Один из немногих обитаемых островков в море алого песка и ржавчины. Здесь ещё теплилась жизнь: работали бары и мастерские, городской совет взимал налоги, а каратели вроде него поддерживали хрупкий порядок, зачищая территории от особо одичавших упырей и наглых рейдеров. В разное время суток Сектор–7 напоминал то лихорадочный базар, то вымершее кладбище. Сейчас, в предвечерний час, он был и тем, и другим одновременно.       Джереми любил это время. Скудный свет, пробивающийся сквозь вечную дымку, делал тени длинными и тонкими, похожими на пальцы мертвецов. В руке у него дымилась сигарета, хотя сам он не курил. Вирус давно отбил тягу к никотину, но запах... запах табачного дыма перебивал сладковатую, приторную вонь разложения, которая, казалось, въелась в сами стены этого мира. Он позволял себе эту маленькую слабость – жечь сигареты и смотреть, как тлеющий огонек борется с окружающей безнадежностью.       В этом было что–то родное – огонь, яркая точка в бесконечном алом мареве. Вирус перекроил не только метаболизм, но и восприятие. Мир вампиров был миром приглушенных красок, выжженных тонов и бесконечных сумерек. Солнце здесь, в Мёртвых землях, пробивалось сквозь вечную дымку тусклым, больным светом, но даже оно было врагом. Оно не убивало, как в старых легендах, но выжигало сетчатку, оставляя после себя долгие, пульсирующие пятна боли, а кожа покрывалась волдырями быстрее, чем у альбиноса. Поэтому днём они прятались. А ночью их мир был серым, чёрным и багровым.       Возможно, поэтому их так привлекало всё яркое. Любой чистый, насыщенный цвет – пятно крови на песке, оранжевый язык пламени, неестественно–розовая вывеска бара – становился маяком, чем–то, за что мог зацепиться взгляд, уставший от однообразия смерти. Сигаретный огонёк в его руке был именно таким маяком.       В квартире за его спиной было пусто и стерильно, как в операционной. Диван, купленный у перекупщиков, кресло, доставшееся от прежнего жильца, который больше не нуждался в мебели, музыкальный центр, холодильник, забитый пакетами с синтетической кровью. Ни одной фотографии на стенах – только карта Мёртвых земель, исчерченная красными пометками, да стопка листовок с лицами пропавших людей. Иногда эти лица попадались ему в рейдах. Тогда он ставил мысленную галочку. Формальность.       Он был карателем. Ликвидатором неконтролируемых биологических угроз. Мясником. Чистильщиком. Ему нравилось последнее слово – в нём была честность ремесла.       Сегодня у него был выходной. Он мог бы поспать, но организм давно отвык от этой роскоши. Вирус перекроил метаболизм, и сон стал скорее привычкой, чем необходимостью. Часто он просто лежал с открытыми глазами, слушая, как ветер гуляет по пустым коридорам здания.       Можно было бы почитать, но книги кончились. Можно было бы пойти в бар, но там было слишком много людей. А людей он не любил. Они были шумными, вонючими и предсказуемыми в своих слабостях.       Поэтому он просто сидел и смотрел. Пока не решил, что с него хватит.       Он надел куртку – старую, кожаную, видавшую виды, – проверил, на месте ли нож в кармане, и вышел.       Улица встретила его привычным коктейлем звуков: где–то ругались, где–то смеялись, где–то, судя по глухим хлопкам, стреляли. Рядовой вечер в Мёртвых землях. Он шёл по главной улице, заложив руки в карманы. Мимо лотков с жареной дрянью, мимо мастерских, где механики колдовали над бесценным в этих землях транспортом, мимо тощих собак, которые, завидя его, поджимали хвосты и убирались с дороги. Звери чувствовали в нём хищника высшего порядка.       Люди тоже шарахались. Кто–то здоровался, кто–то отводил глаза. Он кивал в ответ, не замедляя шага. Его здесь знали. Знали, что он делает. Знали, что лучше не стоять у него на пути. Уважали. Делали скидки.       К мосту он вышел случайно. Или не случайно. В Мёртвых землях само понятие случайности было размыто.       Мост был старый, железнодорожный. Проржавевший насквозь скелет, перекинутый через пересохшее русло реки, которая умерла здесь одной из первых, оставив после себя только каменистое дно, усеянное белыми, выбеленными солнцем костями – то ли животных, то ли людей, кто теперь разберет. Мост стоял. Упрямый, как сама смерть.       А на мосту кто–то был.       Джереми прищурился. Даже на таком расстоянии – метров триста – он видел четко, как днём. Вирус давал не только жажду, но и отличное зрение, слух, реакцию. Фигура была маленькой, тощей. Женщина, молодая. Стояла на самом краю пролома, вцепившись побелевшими пальцами в ржавый прут перил. Ветер трепал её длинные волосы, светлые, как выбеленная кость, полы лёгкой, совсем не по погоде, куртки хлопали на ветру, как крылья подстреленной птицы.       – О, – сказал он вслух. – Ещё одна.       Самоубийц в Секторе–7 хватало. Местные обычно не заморачивались театральностью: пуля в висок, нож в ванной, перегрузка на препаратах. Быстро и без свидетелей. Но приезжие, беглецы, отчаявшиеся – те любили высоту. Любили смотреть вниз перед тем, как сделать последний шаг. Наверное, думал Джереми, им казалось, что в этом есть какая–то поэзия.       Он постоял с минуту, разглядывая её. Потом, повинуясь профессиональному любопытству, свернул с дороги и неспешно направился к мосту.       Он не собирался её спасать. Спасать в Мёртвых землях было некому и незачем. Он просто хотел посмотреть на процесс поближе. Может быть, спросить, о чём думает человек в последние минуты. Ему, как существу, давно перешагнувшему черту нормальности, это было... познавательно.       Она услышала его шаги по ржавому металлу только когда он подошёл почти вплотную.       Дернулась всем телом, но не обернулась. Если это очередной «добрый самаритянин», который начнёт читать морали о ценности жизни, она прыгнет прямо сейчас. Прямо при нём. Чтобы не тратить время на пустые слова.       – Не подходите, – сказала она. Голос был тихий, сиплый, сорванный многодневным молчанием. Безжизненный, как песок под ногами.       – А если подойду? – спросил он. Голос спокойный, ровный. Без паники, без фальшивого сочувствия.       – Тогда прыгну раньше.       – Прыгай. – Он пожал плечами, хотя она этого не видела. – Мне–то что.       Она всё–таки обернулась.       И Джереми, против своей воли, задержал на ней взгляд дольше, чем планировал.       Лет семнадцать. Может, восемнадцать. Высокая, под метр семьдесят, но худая до прозрачности – рёбра, наверное, можно пересчитать через куртку. Светлые волосы, собранные в небрежный, давно не мытый хвост. Бледная кожа, на которой россыпью лежали веснушки – трогательная, почти детская деталь, совершенно неуместная здесь, в этой пустоши, на краю смерти. И глаза... Большие, ярко–зеленые, с тем вертикальным зрачком, что выдаёт в ней сайдн–ли либо из кошачьих, либо из рептилий. Но в них не было ничего. Абсолютная, вымершая пустота. Как в телевизоре, который показывает только снег.       – Красивая, – сказал он без всякого выражения. Констатация факта, не комплимент. – Жалко будет, когда размажешься о камни.       Она моргнула. В пустоте мелькнуло что–то, похожее на слабое удивление. Он говорил не то, что говорят обычно. Не «не надо», не «подумай о родных», не «жизнь прекрасна, всё наладится».       – Вы всегда так разговариваете с теми, кто хочет умереть?       – Я вообще мало разговариваю. – Он сделал шаг ближе, встал рядом, тоже оперся о перила. Те жалобно скрипнули, но выдержали. – Но сегодня выходной. Могу себе позволить.       Они стояли рядом. Метр между ними. Метр до того, чтобы схватить её, если она вдруг решит прыгнуть прямо сейчас. Но он не собирался её хватать. Он просто стоял, глядя на мертвую реку, и ждал.       Ветер стал сильнее, завывая между балок моста, и она поежилась. На ней была лёгкая ветровка и старые джинсы, протертые до дыр. Для здешних вечеров, когда температура падала почти до нуля, этого было катастрофически мало.       – Замёрзнешь, – заметил он.       – Я уже замёрзла, – ответила она. – Давно. Ещё до того, как сюда пришла.       Он кивнул, принимая информацию. Психологический ноль. Полное выгорание. Он видел такое у ветеранов после особо тяжелых зачисток. У неё, судя по виду, не было за плечами ни войн, ни потерь. Только какая–то своя, внутренняя, катастрофа.       – Откуда ты? – спросил он.       – Неважно.       – Далеко?       Пауза. Длинная, тягучая. Пальцы девушки слегка расслабились, но затем с новой силой сжили ржавый метал. Колеблется?..       – Оттуда, где есть море, – сказала она наконец. Голос дрогнул на последнем слове.       – Море, – повторил он, смакуя слово. – Никогда не видел.       Она повернула голову и посмотрела на него с тенью недоумения.       – Шутите?       – Нет. Здесь нет моря. Только песок.       – Море есть везде. – В её голосе появилась странная, почти детская уверенность. – Просто до него нужно добраться.       – А ты добралась?       Она не ответила.       Ветер выл, до самой линии горизонта тянулась бескрайняя алая пустыня, и в сумерках она казалась морем – таким же бескрайним и равнодушным.       – Я выросла у моря, – вдруг заговорила она. Слова полились, словно прорвало плотину. – В богатом доме. Огромный особняк на побережье. С садом, с фонтанами, с видом на залив. Я могла смотреть на него каждый день из своего окна. Но я не смотрела. У меня не было времени. Совсем. Школа, репетиторы, верховая езда, этикет, языки, музыка. Секции, тренировки, бесконечные «ты должна», «ты обязана», «не опозорь семью». Знаете, каково это – жить у моря и ни разу в нём не искупаться?       – Нет, – честно признался он. Его детство было другим: свобода, пустыри, драки, работа по хозяйству и позднее – осознание собственной инаковости. Но море... море было где–то там, далеко, за горизонтом, в мире, который не имел к нему отношения.       – Обидно, – сказала она. – Теперь уже поздно. Теперь я его, наверное, никогда не увижу. По–настоящему.       – Как тебя зовут?       – Асами. – Она произнесла это так, будто имя было чужим, давно забытым. – А вас?       – Джереми.       – Красивое имя.       – Неважное.       Она почти улыбнулась. Уголки губ дрогнули, но улыбка не сложилась. Слишком много боли было внутри, чтобы она могла пробиться наружу.       – Знаете, чего я хочу прямо сейчас? – спросила она, глядя вниз, на острые камни и белеющие кости.       – Чего?       – Чтобы было тепло. Чтобы кто–нибудь меня обнял. Чтобы я перестала думать. Хотя бы на минуту.       – Это не ко мне, – сказал он. – Я не обнимаю.       – Понимаю. – Она кивнула, словно ожидала этого ответа. – Вы смотрите на меня как на еду. Знакомый взгляд.       Он не стал отрицать. Потому что это была правда. В её венах текла кровь. Молодая, горячая, пахнущая железом и жизнью. Он чувствовал её запах даже сквозь ветер, сквозь вонь ржавчины и песка. Ему давно пора было поесть. Синтетика поддерживала жизнь, но настоящая кровь... она давала нечто большее. Почти забытое ощущение тепла внутри.       – Я могу дать тебе кое–что другое, – сказал он. – Если ты правда хочешь умереть.       Она посмотрела на него с интересом. В пустых глазах зажглась искра – не надежды, любопытства.       – Вы меня убьёте?       – Можно и так сказать. Но если ты прыгнешь, твоя кровь просто зальет эти камни и достанется местной живности. А если отдашь её мне... – он сделал паузу, смакуя момент, – то, во–первых, умрешь в тепле и сухости, могу даже музыку включить. Во–вторых, тебе не придется испытывать ужас свободного падения и боль от переломанных костей. В–третьих, твоя смерть кому–то поможет.       Он говорил это абсолютно спокойно, будто предлагал обменять старую канистру на новую. Ни капли фальшивой жалости, ни грамма притворного сочувствия.       Асами смотрела на него. Высокий, подтянутый, бледный до синевы. Светлые, почти белые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, выбритые виски. Красивое, но мертвое лицо. Глаза – холодные, выцветшие. И в них – ни капли лжи. Он действительно говорил то, что думал. И это было... честно. Впервые за долгое время с ней говорили абсолютно честно.       – А почему вы не можете просто взять и убить меня? – спросила она. – Я же слабее. Вырубить, притащить, сделать что нужно.       – Могу. – Он легко согласился. – Но зачем напрягаться, если ты можешь сделать всё добровольно? Мне лень тащить твое бессознательное тело к себе домой, привязывать к стулу, резать. Ты можешь просто прийти сама. Сесть. И спокойно умереть. Это вопрос комфорта. Моего, в первую очередь.       – Резать? – она поморщилась. – Больно звучит.       – Это если ты без сознания или дёргаешься. А так можно обойтись простым уколом. Знаешь, как донорство крови? Только в нашем случае донор не выживает. Сначала – просто легкое головокружение и холод. Потом начнет мутить. Потом – судороги. Потом ты отключишься. И всё. Процесс займет около часа, может, чуть больше или меньше. Зависит от того, сколько солью.       Она молчала, переваривая информацию с пугающим спокойствием. Смерть в тепле и спокойствии, под музыку, с видом на серое небо из окна. Это было чудовищно. Это было неправильно. Но и вся её жизнь последние месяцы была чудовищно неправильной.       – У вас есть дом? – спросила она наконец.       – Квартира. В городе. Недалеко.       – А можно сначала поесть?       – Можно. Только ты все равно это выблюешь, когда кровь начнет уходить. Организм будет в панике избавляться от всего лишнего.       – Все равно. Я давно нормально не ела. Хочу запомнить вкус.       Джереми посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В ней было что–то, что выходило за рамки обычной истории самоубийцы. Какая–то странная, нелогичная сила. Или просто безразличие, достигшее точки абсолютного нуля, за которой уже начинается что–то другое.       – Пошли. – Он кивнул в сторону города. – Только слезай оттуда. А то сорвешься раньше времени, и весь план насмарку.       Асами медленно, неуклюже слезла с перил. Ноги её дрожали от долгого стояния на холоде и от слабости. Она сделала шаг и покачнулась. Джереми машинально протянул руку, поддержав её за локоть. Его пальцы, длинные и сильные, сжали её руку. Кожа у него была прохладная, почти как у мертвеца, но хватка – стальной капкан.       – Идти можешь?       – Да.       – Уверена?       – Нет. Но попробую.       

***

      Он привёл её к себе.       Здание, где жил Джереми, когда–то было административным центром – об этом говорили широкие коридоры, высокие потолки и массивные двери, обитые когда–то дорогим, а теперь облупившимся дермантином. Сейчас здесь ютились те, кому повезло найти жильё в Секторе–7: мастеровые, торговцы, пара карателей вроде него и несколько семей, умудрявшихся растить детей в этом аду.       Пятый этаж. Лифт не работал лет двадцать – излишество, на которое грешно тратить и так ограничеснные ресурсы. Асами поднималась медленно, хватаясь за перила, останавливаясь на каждой площадке. Джереми шёл впереди, не оборачиваясь, но шаг замедлил, подстраиваясь под её темп.       Квартира встретила её пустотой и стерильной чистотой.       Асами вошла, огляделась. Диван, обитый тёмной тканью, с одной продавленной подушкой. Кресло напротив – старое, кожаное, с протёртыми подлокотниками. Музыкальный центр на тумбе – допотопный, но ухоженный. Холодильник в углу – новый, мощный, тихо гудящий. Ни картин, ни безделушек, ни следов жизни. Как в больничной палате или в камере.       – Раздевайся, – сказал Джереми, снимая куртку и вешая её на крючок у двери.       Асами замерла. Внутри что–то оборвалось, ухнуло вниз. Конечно. Чего ещё ждать от незнакомца в Мёртвых землях? Она была дурой, наивной дурой, которая повелась на его спокойный тон и отсутствие пошлости. Он просто хотел другого.       Он заметил её реакцию. Заметил, как расширились зрачки, как напряглись плечи. Усмехнулся – без насмешки, скорее устало.       – Не бойся, – сказал он. – Ты мне нужна не для этого. Мне вены нужны.       Девушка успокоилась, плечи опустились, она сняла сначала куртку, потом свитер, оставшись в потрёпанной серой майке, которая когда–то, вероятно, была белой. Он кивнул в сторону кухонного уголка, отделенного от комнаты хлипкой перегородкой.       – Сядь за стол.       Асами моргнула, не понимая смены темы, но послушно опустилась на табурет.       Джереми открыл холодильник, на секунду задумался, потом достал банку тушёнки, полбуханки чёрствого хлеба, помидор и половину луковицы. Всё это он выложил перед ней на стол. Рядом поставил кружку воды и гранёный стакан с мутноватой жидкостью.       – Ешь, – коротко приказал он, протягивая ей вилку.       – Зачем? – Асами смотрела на еду, потом на него. В голове не укладывалось: зачем кормить того, кого собираешься убить?       – Затем, что ты и так питалась непонятно чем. – Он говорил это будничным тоном, будто объясняя устройство какого–то простого устройства. – Еда замедлит процесс. Плюс, когда начнутся судороги от потери крови, пустой желудок – это лишняя боль. А мне твои крики ни к чему.       – Ты... волнуешься, что мне будет больно?       – Нет, – он даже не скривился. – Мне лень будет возиться с твоим бьющимся в конвульсиях телом, чтобы иглу не вырвало раньше времени. Ешь давай.       Асами моргнула, чувствуя, как от его холодной логики внутри разливается что–то странное. Не тепло, нет. Скорее, облегчение от того, что здесь всё просто. Честно.       – А ты? – спросила она.       – Я не голоден. В смысле еды.       Асами кивнула и набросилась на тушёнку, словно не ела неделю. Так оно, в общем–то, и было. Хлеб она запихивала в рот кусками, лук хрустела, не жуя, помидор раздавила пальцами и вытерла сок о хлеб. Джереми молча наблюдал за ней, и в его холодных глазах мелькнуло что–то, отдалённо похожее на удовлетворение.       Закончив, она вытерла рот тыльной стороной ладони и потянулась к стакану с мутной жидкостью. Понюхала. Резко, кисло, с привкусом дрожжей и хлеба.       – Что это?       – Брага местная. Пей, – он усмехнулся. – Или брезгуешь?       – Ты... ты меня поить собрался? – окончательно растерялась она.       – Я собрался получить свою кровь с минимальными потерями и грязью. – терпеливо, как ребёнку, объяснил он. – Алкоголь кровь разжижает. Да и трясущийся, холодный и голодный донор – плохой донор. Вены спадаются, давление скачет, кровь идёт хуже. Мне это не нужно. Ешь.       Асами никогда не пила ничего крепче шампанского на официальных приёмах отца. Шампанское она ненавидела. Поэтому она просто пожала плечами и сделала большой глоток.       Горло обожгло, в глазах потемнело, а по пищеводу прокатилась волна жара, ударившая прямо в голову. Она закашлялась, чувствуя, как к щекам приливает краска. Джереми смотрел на неё с ленивым интересом, чуть склонив голову набок.       – Осторожнее, – сказал он. – Это не твоя... как её там... «Шампань». Ты тут же свалишься.       Асами проморгалась, чувствуя, как мир вокруг становится чуть более расплывчатым, а ватное одеревенение в теле сменяется приятной, расслабленной истомой. Она посмотрела на стакан, потом на него.       – А ты чего не пьёшь? Травишь меня одну?       – Я пью редко, – спокойно ответил он, забирая у неё стакан. – Метаболизм ускоренный. Мне хватит пары глотков, чтобы оказаться в состоянии, в котором я не смогу воткнуть иглу ровно. А криворукий вампир с иглой – зрелище не для слабонервных.       Он отхлебнул сам – совсем чуть–чуть, просто смочил губы. В глазах на мгновение мелькнула та же расслабленность, но он тут же взял себя под контроль.       – И потом, мне нравится вкус, а не эффект. Как с сигаретами.       – Ты куришь? – удивилась Асами, чувствуя, как алкоголь развязывает язык.       – Нет. Курю воздух, – он чиркнул зажигалкой, поджёг сигарету и затушил её через пару секунд, пустив в потолок тонкую струйку дыма. – Запах. Иногда смотрю, как она тлеет. Успокаивает.       – Странный ты.       – Не страннее тебя, – парировал он. Встал, убрал остатки еды обратно в холодильник. – Теперь можешь ложиться.       Асами послушно доплелась до дивана. Алкоголь сделал своё дело – страх перед неизвестностью притупился, сменившись апатичным любопытством.       Джереми тем временем подошёл к шкафу и достал объёмистый медицинский чемоданчик. Поставил на пол, открыл. Внутри, в стерильных упаковках, лежали жгуты, иглы, катетеры, пакеты для крови, спирт, вата, пластыри, ампулы с препаратами, тонометр. Всё новое, одноразовое, разложенное по отделениям с солдафонской аккуратностью. Он не любил грязь и не доверял дешёвому переиспользованному инструменту.       – Ты медик? – спросила Асами, наблюдая краем глаза, как он ловко, привычно собирает систему, проверяет целостность упаковок.       – Нет. Просто умею обращаться с кровью. Своей и чужой.       – Чью ты пьёшь?       – Разную. Обычно синтетику из пакетов. Иногда – доноров.       – Я – донор?       – Сегодня – да.       Он подошёл к дивану, присел на корточки. Взял её руку – тонкое, холодное запястье – и перевернул. Пальцы его, несмотря на внешнюю грубость, двигались с удивительной деликатностью. Он прощупал вену на локтевом сгибе, надавил, отпустил.       – Хорошие вены, – сказал он одобрительно. – Крепкие. Не убегают. Видно, не кололась никогда.       – Не доводилось.       – Повезло. Многие здесь сидят на игле. Вены потом – как решето.       – Спасибо, – ответила она с тенью прежней иронии.       – Не за что.       Он надел жгут выше локтя, затянул. Вена вздулась, обозначилась чётко, синевато под прозрачной кожей. Он протёр место укола ваткой со спиртом, скорее из привычки, чем из практического смысла. Холод обжёг кожу, и она вздрогнула, но промолчала, только зубы сжала.       – Сейчас будет немного больно, – предупредил он. – Не дёргайся.       – Мне уже не больно, – ответила она. – Давно.       Игла вошла легко, почти без сопротивления. Асами даже не ойкнула. Только сильнее стиснула свободную руку в кулак и закрыла глаза. Короткая, острая боль – и всё.       Джереми закрепил иглу полосками пластыря, подсоединил трубку. Тёмная, почти чёрная венозная кровь побежала по прозрачному пластику в пакет, висящий на спинке стула. Пакет начал наполняться.       – Красиво, – сказал он, глядя, как алое наполняет вакуумную емкость. В голосе – профессиональное удовлетворение.       – Что именно?       – Цвет. Жизнь, уходящая из тела. В этом есть своя эстетика.       Асами молчала. Лежала, смотрела в серый потолок. Странное ощущение. Как будто время потекло вспять. Каждая капля уносила с собой частицу тепла, частицу боли, частицу воспоминаний.       Джереми отошёл к музыкальному центру, нажал кнопку. Из динамиков полился тяжёлый, ритмичный бас. Гитары завывали, ударные пульсировали, как сердце.       – Любишь такую музыку? – спросила она.       – Люблю басы. Они напоминают, что я ещё жив. Иногда.       – А ты жив?       – Технически – да. Остальное неважно.       Он сел в кресло, закинул ноги на стоящий рядом ящик из–под инструментов. Достал телефон, открыл простую игру – шарики, ряды, цветные комбинации. Механический процесс, чтобы занять время, пока идёт процедура.       – Не больно? – спросил он, не отрываясь от экрана.       – Нет. Просто щиплет.       – Скоро будет не просто щипать. Сначала закружится голова. Потом тошнота. Потом судороги. Тело не любит, когда из него уходит жизнь. Будет дёргаться, хрипеть. Если хочешь, могу связать, чтобы не мешала.       – Не надо, – ответила она. – Я не буду дёргаться.       – Посмотрим.       Он замолчал, уткнувшись в игру. Асами лежала, глядя, как на потолке пляшут тени от единственной лампы. Музыка заполняла комнату, обволакивала, пульсировала в такт с уходящей кровью.       Well, I know you lay in bed,Contemplating your own death...       Слова песни просачивались в сознание, оседали где–то внутри.       – Ты специально это включил? – спросила она.       – Что?       – Песню. Про смерть.       – Нет. Просто нравится ритм.       – А слова? Ты слушаешь слова?       – Нет. Только музыку. И я не знаю этот язык.       – Жаль. Там про то, как кто–то лежит в постели и думает о смерти. И про солнце. Про то, что нельзя его забывать.       – Пафосно, – прокомментировал он. – Для подростков.       – Я и есть подросток.       – Тогда слушай. Мне всё равно.       Она замолчала. Кровь беззвучно текла. Музыка играла. Джереми следил за уровнями в игре и краем глаза – за наполняющимся пакетом.       Когда пакет наполнился до пятисот миллилитров, он отключил систему, запаял трубку и повесил новый пакет.       – Ты чего делаешь? – её голос уже звучал отстранённо, как будто из–под воды.       – Беру вторую единицу. Тебе всё равно умирать. А кровь пропадать не должна.       Она не ответила. Только смотрела в потолок широко открытыми глазами, и зрачки её уже начали расширяться, захватывая радужку. Первый признак. Он видел это сотни раз. Гиповолемический шок наступал не сразу – сначала организм включал компенсаторные механизмы. Тахикардия. Периферическая вазоконстрикция. Кожа бледнела, холодела, потому что кровь отливала от конечностей к мозгу и сердцу. Её тело сейчас делало всё, чтобы выжить, даже если сознание уже сдалось.       На пятистах миллилитрах она начала дрожать. Сначала мелко, незаметно, потом крупной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал.       – Х–холодно, – выдавила она.       – Это нормально, – ответил он, не отрываясь от игры. – У тебя кровопотеря. Организм экономит тепло, сужает сосуды на периферии. Дрожь – попытка согреться. Твоё тело умнее тебя, кстати. Оно борется.       – Я устала бороться… только хотела солнце увидеть…       Он отложил телефон. Посмотрел на неё внимательно. Лицо её стало восковым, глаза закатывались, но губы продолжали шевелиться, цепляясь за сознание.       – И?       – А там... тучи... всё небо в тучах... даже не попрощалась...       Всхлип. Жалобный, по–детски беспомощный. Слеза скатилась по виску, затекла в ухо.       – Мама... она мне говорила... когда маленькая была... что если долго смотреть на солнце... можно ослепнуть... А я хотела ослепнуть... чтобы не видеть больше... ничего...       По щеке её скатилась ещё одна слеза.       – А сестра... Аика... она любила закаты... говорила, что в них есть надежда... потому что после ночи снова будет день... глупая... какая же она глупая...       Джереми молча слушал. Без эмоций. Без сочувствия. Просто наблюдал, как распадается личность, как наружу лезет то, что она так долго держала в себе под маской безразличия.       – Я не хотела её бросать... правда не хотела... но что я могла сделать?       Она замолчала, пытаясь отдышаться. Грудь её вздымалась с трудом, с хрипами.       – Morava pertinho do mar… e nunca entrei na água… Sabe? Nem uma vez… em dezessete anos… Dizem que é salgada e quentinha… – прошептала она вдруг, на родном языке, и губы её тронула слабая, почти счастливая улыбка. – Tanta coisa que eu perdi… Até o sol… nem pra me despedir. Depois de um mês na terra dos mortos, já nem lembro mais como é que era um sol de verdade… um sol… normal       – Не понимаю островной. Я только общий знаю.       – É o Cavy, sua besta quadrada!       – Ну Кави и Кави. Острова же.       Джереми усмехнулся. Забавная. Даже перед смертью характер показывает.       На семисот пятидесяти миллилитрах она побледнела так, что веснушки стали похожи на коричневую оспу на серой бумаге. Губы потеряли цвет, стали синеватыми. Дыхание участилось, стало поверхностным, рваным. Она открыла рот, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух, казалось, застревал где–то в горле.       – Тахипноэ, – прокомментировал он, глянув на неё поверх телефона. – Дыхание компенсирует гипоксию. Кислорода в крови мало, сердце не справляется, лёгкие пытаются наверстать. Но толку – гемоглобина нет, переносить нечем.       На тысяче миллилитров он отключил второй пакет, запаял и повесил третий. Асами уже не реагировала на его слова. Глаза её закатились, веки трепетали, как крылья подбитой бабочки. Пульс на запястье – нитевидный, сто двадцать ударов в минуту, а то и больше. Он нащупал сонную артерию – тоже часто, но слабо. Давление упало, наверное, ниже восьмидесяти, хотя мерить не имело смысла – и так всё ясно.       Она заговорила вдруг, но слова были бессвязными, как у лунатика. Что–то н       На полутора литрах он нахмурился. Она уже должна была потерять сознание, но продолжала цепляться. Упрямая. Или организм крепче, чем он думал. Вена на локтевом сгибе всё ещё держалась, хотя давление упало настолько, что кровь шла медленно, с трудом заполняя пакет.       Джереми сидел, глядя на неё поверх экрана телефона. Лицо его было таким же спокойным и непроницаемым, как вчера. Он смотрел, как она умирает. Медленно. Судорожно. С этим дурацким бредом про море и солнце, про сестру, которую бросила, про закаты, в которых есть надежда.       Он смотрел на пакет, который наполнился уже почти полностью. Ещё немного – и можно подсоединить четвёртый. Полтора литра. Для девчонки её веса – это больше тридцати процентов крови . Критическая кровопотеря. Третья стадия гиповолемического шока. Давление должно было упасть ниже ста, пульс – зашкаливать за сто двадцать, дыхание – стать частым и поверхностным. Она была уже на грани.       Он перевёл взгляд на её лицо. Мокрое от слёз, перепачканное выступившей на губах пеной, с этой дурацкой блаженной полуулыбкой на посиневших губах. Она улыбалась морю, которое видела только из окна. Солнцу, с которым не успела попрощаться. Свободе, которую искала и не нашла.       Судороги усилились. Тело выгнулось, руки заскребли по дивану, из горла вырвался булькающий хрип. Она не кричала – голосовые связки уже не работали. Просто беззвучно открывала рот, ловя воздух, которого не могла вдохнуть.       Он смотрел на пакет. Полтора литра. Четвёртый пакет можно было повесить, но вена спадалась, давление падало, и кровь шла всё медленнее.       Ещё немного – и остановка сердца.              Она не поняла, когда именно провалилась.       Сначала просто щипало в локтевом сгибе. Потом потянуло холодом от пальцев к плечу, от плеча – в грудь. А потом мир вокруг дивана, Джереми в кресле, музыка и серое небо за окном – всё это выключилось. Без щелчка. Без вспышки.       Просто перестало быть.       Асами открыла глаза и поняла, что стоит.       Вокруг не было ничего. Совсем. Ни песка, ни стен, ни верха, ни низа – только бесконечная лилово–серая пустота, в которой плавали обрывки каких–то надписей. Строки кода, цифры, обрывки фраз на языках, которых она не знала. Всё это медленно кружилось, сталкивалось, распадалось на ещё более мелкие кусочки и собиралось заново.       – О, – раздался голос откуда–то сбоку. Женский. Спокойный. С лёгкой, почти ласковой усталостью. – Ты рано.       Асами резко обернулась.       Она стояла в шаге от неё.       Изящная, тонкая, с кожей, которая казалась полупрозрачной – лилово–фиолетовой, с проблесками зеленоватого света внутри. Длинные, до самого пола, чёрные волосы струились сами по себе, и в них переплетались светящиеся зелёные символы – строки кода, цифры, знаки, которые Асами видела впервые в жизни, но почему–то понимала их значение. По телу, по рукам, по шее тянулись мягкие неоновые линии – геометричные, ровные, красивые. Она держала в руке светящийся шар, из которого вытекали нитевидные потоки зелёного света, уходящие в пустоту.       Под её ногами не было пола – только кружащийся вихрь из пикселей, призрачных силуэтов и бесконечных строк кода.       – Ты... – выдохнула Асами.       – Я – Командная строка, – женщина улыбнулась. Улыбка была доброй. Почти по–матерински тёплой. – Для друзей – Строка. Для остальных – тоже Строка. Титул суть не меняет.       – Я... умерла?              – Бред, – сказал он вслух.       Ни жалости. Ни сочувствия. Только лёгкое, почти профессиональное раздражение.       – Солнце, море, свобода, – передразнил он. – Нашла о чём думать перед смертью.       Она не ответила. Была глубоко в отключке, на грани комы. Пульс пропадал на несколько секунд, потом появлялся снова – слабый, неровный.       Он посмотрел на пакет. Хорошая кровь, молодая. Полтора литра – на три–четыре месяца, если экономить. Потом на неё. На её лицо, на котором даже сквозь синеву проступали те самые веснушки – смешные, детские, неуместные.       Он должен был дать ей умереть. Она сама согласилась. Это был чистый, честный обмен: её кровь на спокойную смерть. Без боли. Без страха. Без ужаса свободного падения и хруста костей о камни.       – Твою мать, – сказал он ровно.       Он выключил систему, выдернул иглу. Кровь потекла тонкой струйкой, заливая её руку и старый плед, но он мгновенно зажал место прокола тугим тампоном из ваты, примотал пластырем, наложил давящую повязку.       Потом, не теряя ни секунды, он перевернул её набок, запрокинул голову – обеспечить проходимость дыхательных путей. Её вырвало прямо на пол, жёлчью, потому что желудок был пуст. Хорошо, что он заставил её поесть – иначе судороги были бы ещё сильнее.       Он схватил тонометр – давление семьдесят на пятьдесят, пульс сто тридцать. Критически низкое. Третья стадия гиповолемического шока. Если не восстановить объём циркулирующей крови в ближайшие минуты, начнётся полиорганная недостаточность. Сначала почки – без перфузии они отмирают за двадцать–тридцать минут. Потом печень. Потом мозг.       Джереми рванул к ящику с инструментами, откинул крышку. Внутри, помимо стандартных медикаментов, лежали несколько стеклянных ампул с мутной жидкостью, флаконы с порошком, пакеты с физраствором. Он достал всё, не глядя.       Вены спались. Он похлопал по локтевому сгибу другой руки – нет, вена ушла в глубину. Пришлось искать на предплечье, нащупывать под кожей, надеясь, что она ещё держится. Игла вошла в сосуд на втором проколе – кровь показалась в канюле, тёмная, густая. Он быстро закрепил катетер, подсоединил систему с физраствором.       – Давай, давай, – прорычал он, раскручивая регулятор на максимум.              – Почти, – Строка склонила голову, разглядывая её с неподдельным, каким–то очень человеческим любопытством. – Но твой друг очень шумный.       – Друг? Но у меня нет... подожди, ты о Джереми?       – Ага, – она усмехнулась. – В очередной раз долбится в дверь с той стороны. Тычет в тебя иголкой, ругается на чём свет стоит, и вообще ведёт себя как обычно – как будто ему все должны.       Асами моргнула.       – Как обычно? Вы... знаете его?       – О, мы старые друзья, – голос Строки стал чуть теплее. – Точнее, он у меня бывает чаще, чем у собственной матери. Каратели вообще ребята рисковые, а твой конкретно – почти рекордсмен по количеству визитов.       Она подняла руку, и в воздухе возник прозрачный силуэт – Джереми, сидящий на полу подвала, обхватив голову руками. Потом другой – он же, стоящий на коленях в каком–то ангаре с дырой в боку. Третий – спящий (или просто полумёртвый?) лицом вниз на алом песке.       – Семнадцать раз за десять лет, – спокойно перечислила Строка. – И каждый раз я говорила: «Ну всё, Джер, это конец». А он каждый раз... – она развела руками, и зелёные нити в её ладони веером разошлись в стороны. – Злился. Торговался. Иногда просто матерился. Но уходил. И возвращался.       Асами смотрела на неё и не могла пошевелиться. Ей не было больно. Вообще никак. Только странное, тягучее спокойствие.       – А я? – спросила она тихо.       – А ты, маленький сломанный код, – Строка шагнула ближе и мягко, почти невесомо, коснулась пальцем её лба. От этого прикосновения по телу разлилось тепло. – Ты вообще–то не должна была здесь оказаться ещё лет шестьдесят. Минимум. Сердце подведет, но уже в почтенном возрасте.       – Что?       – При нормальном раскладе ты бы дожила до глубокой старости, если бы тебя не убили. А потом мы бы встретились, и я бы отправила тебя куда–нибудь в хорошее место.       – В хорошее? – Асами усмехнулась невесело. – Я вообще–то... я много чего натворила.       – О, я знаю, – легко согласилась Строка.       Асами опустила голову.       – Но ты же меня не судишь?       – Милая, – Строка наклонилась, заглядывая ей в глаза, и в этом жесте было столько тепла, что у Асами защипало в носу, хотя слёз здесь, кажется, не было. – Я не судья. Я – регистратор. Я смотрю на код, вижу ошибки, вижу удачные строчки, и отправляю тебя дальше.       Она выпрямилась.       – Но сегодня, – продолжила она, – сегодня ты здесь случайно. Потеря крови, шок, твой организм решил, что всё, можно сдаваться. А Джереми...              Физраствор полился в вену широкой струёй – кристаллоидная нагрузка, первая линия при гиповолемическом шоке. Восполнить объём, поднять давление, чтобы сердце могло качать. Он знал: кристаллоиды – это не кровь, они быстро уходят в интерстиций, но сейчас главное было не дать ей умереть от перфузионной недостаточности .       Пока физраствор лился, он нашарил в аптечке ампулу с допамином. Местный, кустарный, но работал. Вколол в порт системы – не дожидаясь, пока подействует физраствор. Прессорная поддержка. Сужение сосудов. Подъём давления. Потом – ампулу с преднизолоном. Противошоковая терапия, стабилизация мембран.       – Не смей, – сказал он вслух, хотя она его не слышала. – Не смей дохнуть, поняла?       Пульс был нитевидным, сто сорок. Дыхание – поверхностное, с длинными паузами. Она вдруг дёрнулась всем телом, выгнулась, из горла вырвался булькающий звук. Судороги. Гипоксия мозга.       Он нашарил в аптечке ампулу с диазепамом – чтобы снять судороги, снизить потребность мозга в кислороде. Вколол в систему. Через минуту тело расслабилось, обмякло.       Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел на капельницу.       – Идиотское вложение, – пробормотал он, проверяя пульс.       Слабый, но ровный. Давление поднялось до девяноста. Допаминовый насос держал. Физраствор лился, разбавляя остатки крови в её венах.              Асами всмотрелась в мерцающий шар, который показывал ту самую комнату, её несчастное тело, и Джереми, который кидал на пол ампулы и использованные шприцы. Действительно, Джереми ругался. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас было... живым. Почти человеческим.       – Он нервничает, – тихо сказала Строка. – Сам не знает, почему.       – Он... не должен, – прошептала Асами. – Он же монстр.       – Монстры тоже что–то ощущают, – спокойно ответила та. – Просто по–другому.       Она повернулась к Асами, и в её глазах, в которых, казалось, кружились миллиарды цифр и судеб, мелькнуло что–то почти нежное.       – Слушай меня, маленький сломанный код. У тебя есть выбор. Ты можешь остаться здесь. Полежать, отдохнуть. Я тебя никуда не гоню. Мы можем поговорить, посидеть. А через... – она замолчала, вслушиваясь во что–то невидимое, – ...через какое–то время ты отправишься дальше.       – Или?       – Или ты вернёшься, – Строка кивнула на силуэт Джереми. – К нему. К этому крикливому, нервному, совершенно невменяемому монстру, который сейчас пытается вытащить тебя с того света голыми руками и кустарными препаратами.              Он просидел так часа два. Просто сидел на холодном полу, смотрел на капельницу и слушал, как за окном воет ветер. Иногда проверял пульс, поправлял иглу, подливал физраствор. И ждал, решит ли его импровизированная химия отсрочить неизбежное или просто продлит агонию.       Рядом, на уровне его лица, висела её безвольная рука с торчащей иглой. Он смотрел на капельницу и думал.       Ни о чём конкретном.       Зачем он это делал?       Ответа не было. Просто не захотелось доводить до конца. Скучно. Предсказуемо. А эта девчонка со своей сентиментальной чушью про море и солнце оказалась чуть интереснее, чем просто очередной труп. В ней было что–то... живое. Даже сейчас, на грани смерти, она цеплялась за свои глупые детские мечты. Цеплялась так отчаянно, что это пробивалось даже сквозь бред.              Асами смотрела на него.       – Я... могу вернуться? – спросила она.       – Можешь, – кивнула Строка. – Только... знаешь...       Она запнулась. Впервые за весь разговор.       – Что? – насторожилась Асами.       – Ничего, – мягко улыбнулась та. – Просто... когда вернёшься – живи. Хорошо? Не для того, чтобы оправдаться. Не для того, чтобы кого–то спасти. А просто живи.       Асами смотрела на неё, и в груди разливалось странное, тёплое чувство. Будто её действительно здесь ждали. Не судили. Не взвешивали. Просто ждали – с чаем, с доброй улыбкой и бесконечным терпением.       – А вы...       – Тс–с. Время.       Вокруг всё начало расплываться. Лилово–серая пустота пошла рябью, светящиеся строки кода закружились быстрее, и Асами почувствовала, как её тянет куда–то назад, вверх, в боль, в холод, в запах табака и машинного масла.       – Постойте! – крикнула она. – А долго мне ещё? Ну, сколько осталось? Лет? Когда мы увидимся?       Строка улыбнулась той самой тёплой, почти материнской улыбкой.       – О, милая, – сказала она, и голос её звучал уже откуда–то издалека. – До нашей следующей встречи ещё очень... – она сделала паузу, и цифры в её глазах вспыхнули особенно ярко, – очень нескоро. Это я тебе обещаю.       – Но сколько? – Асами тянула руки к ней, но пустота уносила её всё быстрее.       – Живи, маленький сломанный код, – донеслось уже совсем тихо. – Просто живи. А считать буду я.              Она застонала во сне. Тихо, жалобно. Что–то бормотала – не разобрать слов, только интонации: испуг, боль, одиночество.       – Море, – повторил он её слово. – Море ей подавай.       Покачал головой и уставился в стену, где висела карта Мёртвых земель. На ней не было моря. Только бескрайняя алая пустыня, города–призраки и отметки опасных зон.       Через час пульс стал устойчивее – сто десять, слабый, но регулярный. Дыхание выровнялось, судороги прекратились. Цвет лица из пепельно–серого стал просто бледным. Она всё ещё была в глубоком шоке, но острая фаза миновала.       Джереми посидел ещё немного, глядя на её осунувшееся, но уже не такое мёртвое лицо.       – Ну и кто ты после этого, – тихо сказал он сам себе. – Монстр, который спасает людей.              Ответа не было. Только ветер выл за окном, да где–то далеко, в лилово–серой пустоте, Командная строка улыбнулась, глядя на две точки – одну тусклую, но упрямо теплящуюся, и одну яркую, вечную, как сама смерть.       – Семнадцать раз, Джер, – прошептала она, внося пометку в бесконечный реестр. – И всё никак не научишься прощаться. Ну и ладно.       Зелёные нити в её руке мягко пульсировали, отсчитывая кому–то время, а кому–то – бесконечность.              

***

      Она очнулась, когда за окном начало сереть.       Первым ощущением была не боль, а странная, ватная пустота внутри. Как будто из неё вынули что–то важное, оставив только оболочку. Она попыталась пошевелиться, пальцы слегка покалывали от долгого сдавливания.       Джереми сидел в кресле, глядя на неё поверх экрана телефона. Лицо его было таким же спокойным и непроницаемым, как вчера.       Она помолчала, переваривая. Потом спросила тихо, хрипло:       – Почему?       – Не захотел.       – Просто не захотел?       – Просто. Сдохнешь в другой раз       Она замолчала надолго. Смотрела в потолок, слушала своё тело. Оно было чужим, тяжёлым, едва слушалось. Голова кружилась, в ушах шумело, во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Но оно было. Она была жива.       – Я говорила что–нибудь? – спросила она вдруг.       – Говорила. Про солнце. Про море. Про сестру, которую бросила. И что–то на своём островном.       – Кави.       – Это тоже говорила. И назвала меня квадратным.       Она вздрогнула, словно он ударил. Краска стыда залила бледные щёки.       – Прости. Я... я не хотела...       – Я и хуже в свой адрес слышал. – Он наконец отложил телефон. В его глазах не было ни злости, ни сочувствия. Только холодное, спокойное любопытство. – Но запомни одну вещь, девочка. Если выживешь – а ты, скорее всего, выживешь, я неплохо тебя заштопал, – то жить придётся здесь. В Мёртвых землях. Тут нет солнца. Нет моря. Только песок, кровь и монстры вроде меня. Твои детские мечты здесь никому не нужны.       – Я могу остаться? – спросила она. – Хотя бы на пару дней. Пока не встану на ноги. Я не буду мешать.       – Оставайся. Только имей в виду: я не санаторий и не благотворительная организация. Еду будешь добывать сама. Если не сможешь – сдохнешь. Мне не жалко.       – Я справлюсь. – Она говорила тихо, но твёрдо. – Я всё могу починить. Любую технику. Моторы, генераторы, проводку. Может, и тебе пригожусь.       Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Без тени доверия.       – Механик, говоришь?       – Да. В этом я хороша.       Короткий, сухой смешок – скорее выдох, чем насмешка. Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что–то, похожее на усталую иронию.       – Механик, – повторил он, смакуя слово, как плохую шутку. – С твоими–то секциями по этикету, верховой езде и игре на фортепиано? Ты где, в библиотеке между сонатами научилась поршневую группу перебирать?       Асами дёрнулась, как от пощёчины, но тут же взяла себя в руки. В её взгляде вспыхнуло упрямство.       – В библиотеке, – чётко сказала она. – В школе была библиотека, и там были книги по устройству двигателей, физике, сопромату. Те, кому я была не нужна, меня там не контролировали. Я читала. Всё, до чего могла дотянуться. А когда сбежала… – она сглотнула, вспоминая. – За этот год я где только не перебивалась. Работала в двух мастерских на окраинах, пока меня не выгоняли за отсутствием документов. Подавала инструменты, подметала, смотрела. А когда механик напивался или вырубался, я лезла под капот сама. Училась на том, что ломалось у других.       Она говорила тихо, но в её голосе звенела сталь. Она не оправдывалась – она доказывала.       Джереми слушал молча. Его лицо оставалось непроницаемым, но взгляд стал чуть более цепким. Он оценивал. Взвешивал.       – Допустим, – сказал он наконец. – Не врешь. Но даже если так...       Он поднялся с кресла, подошёл к окну и раздвинул шторы, пропуская в комнату тусклый, болезненный свет Мёртвых земель.       – Ты хоть понимаешь, где оказалась? – спросил он, не оборачиваясь. – Это не твой богатый район с мастерскими на каждом углу. Здесь машина – не роскошь, а вопрос жизни и смерти. Хороший механик здесь на вес золота. – Он резко обернулся и посмотрел на неё в упор. – И я только что, считай, подарил тебе жизнь. Просто так. Бесплатно.       Асами напряглась, чувствуя подвох.       – Я… я отработаю. Я же говорю, я могу чинить…       – Чинить, – перебил он, делая шаг к ней. – Да плевать я хотел на твою способность чинить. Мне нужен не «может быть». Мне нужно здесь и сейчас. Ты думаешь, я тебя откачивал из человеколюбия? Я вложил в тебя свои запасы, своё время. – Его голос был ровным, даже скучающим, но от этого слова звучали ещё жёстче. – Значит, будешь отрабатывать. Найдём тебе применение. Грамотная, языки знаешь, этикет… – Он криво усмехнулся. – Будешь с поставщиками торговаться. Документацию вести. Письма строчить. У меня с этим… проблемы.       Он говорил это так, будто решал простую арифметическую задачу, раскладывая её по полочкам. Асами смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: ледяной страх от его расчётливости и злость на то, что её главный навык, её гордость, просто отмели в сторону, как ненужный мусор.       Она стиснула зубы.       – Ты не понял. – Она приподнялась на локтях, игнорируя слабость и головокружение. – Я не просто «могу починить». Я реально это умею. Лучше, чем считать чужие деньги. Я за неделю докажу. Найди мне любую сломанную железяку – генератор, движок, хоть кофеварку. Если не починю – выгонишь. Но если починю, – она посмотрела ему прямо в глаза, – то буду делать то, что умею лучше всего. А твои письма и поставщиков… ну, буду совмещать. Я быстро учусь.       Повисла тишина. Джереми смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах мелькнуло что–то новое. Не доверие, нет. Скорее, любопытство. И, может, чуть–чуть уважения к её упрямству.       – Рисковая, – констатировал он.       – Мне терять нечего.       Он хмыкнул. Потом, не говоря ни слова, подошёл к холодильнику, достал банку консервов, хлеб и бутылку воды. Поставил всё на пол рядом с диваном.       – Ешь. Поспи. – Он уже направлялся к своему креслу, но на полпути остановился и бросил через плечо: – Как оклемаешься, пойдём в гараж. Если соврала – пеняй на себя. Если нет… – Он не закончил фразу, просто сел в кресло и уткнулся в телефон, давая понять, что разговор окончен.       Асами смотрела на еду, потом на его непроницаемый профиль, и впервые за долгое время в её груди шевельнулось что–то, похожее на азарт. Она выжила. А теперь у неё появился шанс доказать, что она нужна не просто как источник пищи или секретарша.       

***

      Она провалялась на его диване почти неделю.       Джереми не трогал её. Уходил по утрам, возвращался вечерами, иногда приносил еду – консервы, хлеб, пакеты с водой. Ставил на пол рядом с диваном и уходил в другую комнату, которую Асами так и не видела. Никаких разговоров, никаких лишних взглядов. Как будто её не существовало. Просто предмет мебели, временно занявший место.       К началу второй недели она встала.       Голова кружилась, ноги подкашивались, в глазах темнело от каждого резкого движения, но она встала. Нашла чайник, заварила себе чай из пакетика, который нашла в шкафу. Села за маленький столик и впервые за долгое время просто пила что–то горячее, глядя в запылённое окно на серый, безрадостный рассвет.       Когда Джереми вернулся, она сидела на том же месте, с пустой кружкой в руках.       – Встала, – констатировал он, снимая куртку и вешая её на крючок.       – Да.       – Есть хочешь?       – Уже поела. Твои консервы. Спасибо.       – Не за что. Это не подарок. Просто еда.       Он прошёл в комнату, бросил на кресло какой–то свёрток. Повисла пауза.       – Я уже могу работать, – сказала она вдруг, поворачиваясь к нему. – Ты про гараж говорил. У тебя есть машина?       – Есть. Внедорожник. Старый, но на ходу.       – Покажешь?       Он посмотрел на неё. Худая, бледная, под глазами тени величиной с синяки. Волосы спутаны, на щеке – грязное пятно, которое она не заметила, когда умывалась. Но взгляд... взгляд был уже не пустой и не затравленный. В нём горело что–то знакомое. Упрямство. Злость на свою слабость. Желание быть полезной, чтобы её не выкинули обратно на улицу.       – Пошли, – сказал он.       Внедорожник стоял в гараже на первом этаже их же здания.       Старый, видавший виды, с сварочными швами на раме и свежими вмятинами на крыльях. Краска облупилась, местами сквозь неё проступала рыжая ржавчина, фары были затянуты защитной сеткой, а на капоте темнело несколько подозрительных пятен, очень похожих на засохшую кровь. Но двигатель урчал ровно, когда Джереми его завёл, и выхлоп был чистым.       Асами обошла машину кругом, заглянула под капот, поцокала языком. Потом залезла под днище, провела рукой по картеру, постучала по подвеске. Вылезла перепачканная, с масляным пятном на щеке и странным блеском в глазах.       – Масло давно менял? – спросила она, вытирая руки о штаны, окончательно их добивая.       – Месяц назад.       – Mentir é a tua segunda natureza.Ложь – твоя вторая натура. – Она вытерла испачканный палец, показывая ему чёрную, густую жидкость. – Масло чёрное, как моя совесть. И уровень ниже минимума. Ты его жжёшь, кстати. Кольца, скорее всего, залегли. И свечи – вон те, старые, уже на последнем издыхании.       Он хмыкнул. Первый раз за несколько дней.       – Ладно, механик. Сделаешь?       – Сделаю. Если найдёшь инструменты и запчасти. Нужны масло, фильтры, возможно, комплект прокладок клапанной крышки. И свечи. И колодки посмотрю – может, ещё походят, если проточить.       – Найдём.       Она работала четыре часа.       Джереми сидел рядом на ящике, смотрел в телефон, но периодически поглядывал, как она ловко орудует ключами, как морщит лоб, прислушиваясь к звукам мотора, как вытирает грязные руки о те же потертые штаны, оставляя новые масляные разводы. В её движениях была странная, завораживающая уверенность. Она не думала о том, что делает – просто делала. Как дышала.       Когда она закончила и захлопнула капот, лицо её было перепачкано мазутом, волосы выбились из хвоста и торчали в разные стороны, но глаза сияли.       – Заводи, – скомандовала она.       Джереми повернул ключ. Двигатель заурчал ровно, мягко, без прежних провалов и стуков. Масляное давление подскочило до нормы, стрелки на приборной панели заплясали в правильных диапазонах.       – Неплохо, – признал он.       – Я же говорила.       –Доверяй но проверяй. За работу сколько?       Она замялась. Посмотрела на свои грязные руки, потом на него.       – Я... не знаю. Просто дай мне ещё немного пожить здесь. Пока не найду, куда податься. И не буду чувствовать, что вот–вот упаду.       – Живи. – Он поднялся с ящика. – Но место в гараже теперь за тобой. Будешь следить за моей машиной и помогать, если попрошу. И если кто–то из моих знакомых попросит что–то починить – не отказывайся. Заплатят едой или деньгами.       – Договорились.       

***

      Сектор–7 был не просто грудой развалин, затерянной в пустыне. Это был живой, дышащий, хоть и глубоко больной организм.       У него были свои улицы, свои дома, свои магазины. В центре, где уцелело несколько довоенных зданий, заседал городской совет – структура, состоящая из бывших военных, удачливых торговцев и пары криминальных авторитетов, сумевших договориться. У них была своя охрана, свои склады, свои правила.       Здесь были свои законы – жестокие, простые и понятные. Не убивай без причины – за это накажут совет или родственники убитого. Не воруй у своих – иначе останешься без рук. Плати налоги – и тебя защитят от рейдеров и упырей. Всё честно.       Асами быстро освоилась.       Сначала она просто ходила за Джереми тенью, когда он выходил по делам. Он не прогонял, но и не поощрял. Просто позволял ей быть рядом. Потом она начала заговаривать с его редкими знакомыми. Те сначала косились на тощую, бледную девчонку, но, когда узнавали, что она механик, отношение менялось кардинально.       В Мёртвых землях техника была на вес золота. Машины, генераторы, насосы, системы очистки воды – всё это работало на пределе возможностей, ломалось постоянно, а чинить было некому. Люди, умевшие обращаться с железками, ценились выше магов и даже выше хороших стрелков. Маг может запустить огненный шар, но генератор он не починит.       – Ты правда шаришь? – спросил её как–то здоровенный детина по кличке Лом, с интересом разглядывая её тощие, перепачканные маслом руки. У него было доброе, обветренное лицо пьяницы и мозолистые кулаки боксёра.       – Правда, – ответила она, не отрываясь от разобранного генератора, который притащили в мастерскую при гараже. – Что чинить?       – Генератор сдох. Совсем. Уже третий день без света сидим. Жена ругается, дети ноют. Никто взять не брался – говорят, проще новый искать.       – Показывай.       Она починила генератор за час. Нашла пробитую катушку, перемотала её проводом от старого трансформатора, заменила сгоревший конденсатор, пропаяла контакты. Когда мотор завелся, и лампочка в мастерской замигала, а потом загорелась ровным светом, Лом смотрел на неё как на божество.       – Слушай, – сказал он, почесывая затылок, – ты это... если чего надо будет – обращайся. Я должен. Век помнить буду.       – Расплатишься делом, если понадобится. Или расскажешь, где здесь можно запчасти найти.       – Идёт.       Лом притащил ей ящик консервов, мешок картошки и пообещал, что, если кто тронет «эту девчонку» – пусть сразу обращается к нему. Он здесь человек не последний, словечко замолвит.       – Ты теперь местная знаменитость, – сказал Джереми, когда они шли домой. В его голосе не было иронии – просто констатация факта.       – Я просто умею работать руками, – пожала она плечами. – Здесь это почему–то редкость.       – Потому что большинство здесь умеет только убивать или воровать. Работать руками – это для слабаков. Пока техника не сломается.       – Глупые.       – Глупые, – согласился он.       Она остановилась, посмотрела на него.       – А ты? Ты что умеешь, кроме как убивать?       – Убивать. И всё, что с этим связано: выслеживать, ждать, терпеть. И немного – чинить, если надо. Людей в том числе. Но с техникой лажу не так, как ты.       – Это тоже дорогого стоит.       – По–разному. Иногда – дешевле, чем генератор.       Так и тянулись дни.       Асами просыпалась на диване, когда Джереми уже не было. Грела чай, доедала вчерашние консервы и шла в гараж. Там её ждала работа. Сначала просто мелкий ремонт для знакомых Лома, потом заказы пошли косяком. Лом рассказал о ней другим, те – своим. Скоро у неё была небольшая клиентура и стабильный, по местным меркам, доход. Ей платили едой, запчастями, иногда патронами – универсальной валютой окраин. Даже подарили несколько книг и новых вещей, происхождение которых она благоразумно не уточняла – главное, что относительно чистые, и без следов от пуль.       Джереми появлялся вечерами. Иногда приносил еду. Иногда просто сидел в кресле, читал или смотрел в телефон. Асами возилась на кухне, готовила ужин из того, что было. Он ел мало, больше для вида, но иногда пробовал то, что она готовила.       – Вкусно, – сказал он однажды, прожевав кусок тушёного мяса с кашей, которую она состряпала из консервов и остатков овощей.       – Правда?       – Правда. Не ври, что удивилась.       – Я удивилась. Ты редко что–то хвалишь.       – Я пробую что–то, что стоит хвалить. Обычно я ем, чтобы не забыть вкус. А это... это напоминает дом.       – У тебя есть дом? – спросила она осторожно.       – Есть. Ранчо. Далеко отсюда. Семья.       – Расскажешь?       – Нет.       – Почему?       – Потому что это не имеет отношения к тому, что здесь.       Она не стала настаивать. Но запомнила: у него есть семья. Где–то там, за пределами алой пустыни, есть люди, которые его любят. Интересно, какие они?       Это был самый длинный диалог за неделю.       Постепенно, незаметно для себя самой, Асами перестала бояться. Его – нет. Этого она не боялась с самого первого дня, когда он вытащил иглу. Боялась она другого: что однажды он исчезнет, и она снова останется одна. В этом городе, в этой пустыне, без крыши над головой и без цели.       Она не знала, что он чувствует. Знала только, что он её не прогоняет. Позволяет жить в своей квартире, пользоваться его вещами, спать на его диване. Иногда она ловила на себе его взгляд – долгий, изучающий. Как будто он решал сложную задачу.       – Что? – спросила она однажды, когда он смотрел так особенно долго.       – Ничего. – Он отвернулся к окну. – Просто смотрю.       – На что?       – На тебя. Ты... меняешься.       – В каком смысле?       – Раньше ты была как выключенный телевизор. Пустая. Теперь в тебе появилась картинка. Местами даже цветная.       – Это плохо?       – Не знаю. Посмотрим.       Она не знала, что на это ответить.       

***

      О карателях она узнала не от него, а от Лома.       Они сидели в баре – местной забегаловке, где пахло дешёвым пойлом и жареным мясом, – и Лом, уже поддатый местным самогоном, разоткровенничался. Асами пришла сюда с Джереми – он сказал, что надо «показаться людям», чтобы знали, что она под его крылом.       – Ты с Джереми живёшь, да? – спросил Лом, косясь на неё мутным, но добрым глазом.       – Живу.       – И как он? Нормально? Не кусается?       – Кусается, – спокойно ответила она. – Но я не против. Мы договорились.       Лом поперхнулся и долго кашлял, стуча себя по груди.       – Ты чего? Он же... того... вирусный. Опасный. Настоящий вампир, не леченый почти.       – Знаю. Но он меня спас.       – Спас? – Лом скривился. – Этот тип никого не спасает. Он убивает. Это его работа. Каратель. Чистильщик. Ему платят за то, чтобы он убирал тех, кто слишком долго живёт. Упырей, рейдеров, отбитых психопатов. Говорят, он может голыми руками голову оторвать. И не поморщится.       – Может, – кивнула она. – Я видела его руки. Он сильный.       Лом уставился на неё с новым, уважительным страхом.       – И ты с ним спишь в одной квартире?       – Сплю на диване. И он меня ещё ни разу не тронул без спроса. Кровь берёт только с моего согласия.       – Ну, ты даёшь, девка. – Лом покачал лысой головой. – Смелая. Или дура.       – Наверное, и то, и другое. – Она улыбнулась, поднимая кружку с водой. – Зато живая.       В тот вечер она спросила Джереми прямо:       – Можно мне с тобой?       – Куда? – Он поднял глаза от книги. Читал он много – детективы, технические руководства, старые романы.       – На работу. Посмотреть.       Он долго смотрел на неё. Потом спросил:       – Зачем?       – Хочу понять.       – Понять что?       – Всё. Что ты делаешь. Почему ты такой. Что там, за городом.       Он усмехнулся. Коротко, безрадостно.       – Ты не готова.       – А ты решаешь?       – Да. Потому что, если ты пойдёшь и обосрёшься, мне придётся тебя тащить. А я не люблю таскать лишний груз. Или пристрелить, чтобы не мучилась. А ты мне пока нужна – машину чинить.       – Я не обосрусь.       – Посмотрим.       

***

      Первый её рейд случился в заброшенном промышленном районе на окраине Сектора–7. Там, по данным разведки, завелась небольшая стая одичавших упырей – тех, кто прошёл все стадии вируса и потерял человеческий облик, превратившись в вечно голодных тварей. Их нужно было зачистить, пока они не начали охотиться на окраинах и не перерезали всех, кто там жил.       Асами сидела в машине в паре километров от места, сжимая в руках монтировку – единственное оружие, которое Джереми ей доверил. В машине было темно и холодно. Она слышала далёкие крики, выстрелы, видела редкие вспышки в темноте. Сердце колотилось где–то в горле, но она заставляла себя сидеть смирно и не высовываться.       Потом всё стихло.       Джереми вернулся через полтора часа. Весь в чужой крови, с довольной, почти сытой ухмылкой на лице. От него пахло смертью и железом, и этим сладковатым запахом, который она уже научилась распознавать – запах свежей крови.       – Ну как? – спросил он, садясь за руль. Голос был ровным, как будто он просто сходил в магазин за хлебом.       – Нормально, – ответила она. Голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось.       – Правда?       – Правда. Я не боюсь крови.       – Крови не надо бояться, – сказал он, заводя двигатель. – Кровь – это просто жидкость. Надо бояться тех, кто её льёт. И тех, кто заставляет её лить.       – А ты её льёшь.       – Лью. И буду лить. Это моя работа.       – Я знаю.       Она помолчала, глядя в окно на проплывающие руины, подсвеченные луной.       

***

      О карателях она узнала больше, когда они вернулись в Сектор–7 после первой зимы.       Команда, с которой работал Джереми, была своеобразной. Лом, уже знакомый ей детина. Шустрый парень по кличке Крыса, который знал всё и всех в теневом мире Сектора–7. Старый вояка Дюк, потерявший руку, но не потерявший ни чувства юмора, ни места в рядах карателей.       И Ветра.       С Ветрой они познакомились не сразу. Та держалась особняком, появлялась в баре редко, говорила мало. Высокая, худая, с длинными чёрными волосами, ещё не выбеленными вирусом, и глазами цвета старого серебра. В Мёртвых землях женщин вообще было мало – опасная среда, высокая смертность, многие предпочитали уезжать. А женщин–карателей – единицы. Ветра была одной из них.       Асами впервые увидела её в деле случайно. Они с Джереми возвращались с зачистки, когда наткнулись на группу рейдеров, которые пытались захватить старый склад с припасами. Ветра работала одна. Асами увидела только вспышки выстрелов с крыши и то, как рейдеры падали один за другим, даже не понимая, откуда стреляют.       – Это Ветра, – сказал Джереми, останавливая машину. – Снайпер. Лучшая в секторе.       – Она... одна против десятерых?       – Она всегда одна, – пожал плечами он. – Предпочитает работать соло.       Асами смотрела, как женщина на крыше перезаряжает винтовку, двигаясь с текучей, почти кошачьей грацией. В ней было что–то, что завораживало. Спокойная уверенность хищника, который знает, что он на вершине пищевой цепочки.       В тот вечер они впервые заговорили.       Асами сидела в баре одна – Джереми ушёл по делам, оставив её «не светиться лишний раз». Она пила воду и листала потрёпанный журнал по ремонту, найденный в машине.       – Ты та самая девчонка Джереми, – раздался голос сбоку.       Асами подняла голову. Ветра стояла рядом, держа в руках кружку с чем–то, что пахло травяным чаем, а не алкоголем. Вблизи она казалась ещё более... необычной. Тонкие черты лица, гладкая бледная кожа, и эти глаза – серебристо–серые, почти прозрачные. Уже вампир, но на ранней стадии – волосы ещё не выцвели, кожа не приобрела тот мертвенно–бледный оттенок, как у Джереми.       – Я Асами, – представилась девушка. – А ты Ветра, да? Я видела тебя сегодня. На складе.       – Видела, значит, – Ветра усмехнулась и села напротив. – И как тебе зрелище?       – Впечатляет, – честно сказала Асами. – Десять человек за пять минут. Это... мощно.       – Шесть минут, – поправила Ветра. – Последний прятался, пришлось ждать. – Она сделала глоток чая. – Ты механик, я слышала.       – Да. Чиню всё, что движется. И немного то, что не движется.       – У Джереми мотор в последнее время работает как часы. Твоя работа?       – Моя. Он неплохо следит за машиной, и профилактику не любит.       Ветра кивнула, словно ожидала этого ответа.       – Он вообще много чего не любит, – сказала она. – Но тебя, видимо, любит достаточно, чтобы держать рядом.       Асами не знала, что на это ответить. Отношения с Джереми были слишком сложными, чтобы объяснять их посторонней женщине за кружкой чая.       – Мы... не в том смысле, – осторожно начала она. – Он меня спас. Я живу у него. Помогаю с машиной. И иногда... – она запнулась. – Ну, ты понимаешь.       – Кормишь, – спокойно закончила Ветра. – Я знаю. Он не скрывает.       – Это не бесит тебя? – спросила Асами с любопытством. – Как вампиршу?       Ветра чуть наклонила голову, разглядывая её.       – А должно?       – Не знаю. Многие говорят, что он меня использует.       – Многие говорят много глупостей, – отрезала Ветра. – Ты взрослая. Сама решаешь, кому открывать вены.       Она помолчала, потом добавила:       – Я тоже так думала. Что сама решаю.       Асами почувствовала, что разговор выходит на какую–то другую, более личную территорию.       – А ты? – осторожно спросила она. – Ты... тоже кормишь кого–то? Или...       – Нет, – Ветра покачала головой. – Я на терапии. Синтетика, таблетки, всё по расписанию.       – А до этого?       – До этого была молодой и глупой, – усмехнулась Ветра без веселья. – Двадцать лет, универ, тусовки, «прогрессивные взгляды». Думала, что вирус – это предрассудки, что можно любить, кого хочешь, и что таблетки – для слабаков.       Она сделала ещё глоток чая. В её голосе не было самобичевания – только спокойная констатация фактов.       – Познакомилась с парнем. Красивый, дерзкий, старше. Говорил, что чистый, что пьёт синтетику, что всё под контролем. Я поверила. Мы были вместе полгода. А потом у него случился срыв.       – И он...       – Укусил, да, – кивнула Ветра. – Не специально, не со зла. Просто... сорвался. А я не приняла терапию вовремя. Решила, что «один раз не считается», что я сильная, что справлюсь сама.       Она посмотрела на свои руки, длинные пальцы, идеально чистые ногти.       – Вирус встроился за месяц. А я в консервативном пригороде жила. Пришлось бросить универ, объяснять родителям, почему я вдруг стала «больной». Друзья исчезли. Парень, кстати, тоже. Узнал, что я заражена, и слился в закат. Говорил, что ему «нужна здоровая женщина».       – Сволочь, – вырвалось у Асами.       – Обычный, – пожала плечами Ветра. – Таких много. Главное, что я выжила. И вынесла урок: таблетки пить вовремя, а мужикам верить на слово – последнее дело.       Асами молчала, переваривая услышанное. Ветра была откровенна с ней так, как будто знала её много лет. Или как будто ей просто нужно было кому–то это рассказать.       – А как ты попала сюда? – спросила Асами. – В Мёртвые земли? В каратели?       – Родители приняли, а вот общество… пришлось исчезнуть с глаз долой, чтобы семью перестали воспринимать как прокаженных, – ответила Ветра. – Да и брата мелкого боялась заразить. Знаю конечно, что вирус так легко не передаётся, но мало ли. Я бы себя не простила. Так что да… Плюнула, перебралась сюда подальше от всех. Нужно было на что–то жить. Сначала танцовщицей была, стреляла по банкам, потом – по живым мишеням. Оказалось, у меня талант.       Она чуть улыбнулась – впервые за весь разговор.       – Теперь я лучший снайпер в секторе. Джереми не даст соврать.       – Не дам, – раздалось от стойки.       Обе обернулись. Джереми стоял у барной стойки, облокотившись на неё, и смотрел на них с ленивым любопытством.       – Трепались без меня? – спросил он, подходя к их столику.       – Делились опытом, – сказала Ветра. – Твоя девчонка интересуется, как мы тут все дошли до жизни такой.       – Моя девчонка, – повторил Джереми, садясь рядом с Асами, – слишком много интересуется для человека, который полгода назад хотела сигануть с моста.       – Люди меняются, – парировала Асами.       – Не сильно, – хмыкнул он. – Но ты хотя бы пытаешься.       Ветра смотрела на них с лёгкой усмешкой. В её взгляде читалось что–то вроде одобрения, смешанного с лёгкой завистью.       – Вы странная пара, – сказала она.       – Мы не пара, – одновременно ответили оба, переглянулись и замолчали.       Ветра коротко рассмеялась – сухо, но искренне.       – Убедили, – сказала она. – Ладно, мне пора на пост.       Она поднялась, кивнула Асами:       – Если хочешь, можем как–нибудь посидеть подольше. Расскажу, как выживать здесь, если ты не хочешь стать вторым Джереми.       – Спасибо, – искренне ответила Асами. – Я бы хотела.       Ветра ушла, и Асами проводила её взглядом.       – Она хорошая, – сказала она Джереми. – Почему вы не... ну, не вместе?       – Потому что мы не собаки, чтобы быть вместе только потому, что одной породы, – спокойно ответил он. – И потому что она умнее, чем ты, чтобы связываться с таким, как я.       – А я, значит, глупая?       – Ты – другое, – он посмотрел на неё. – Ты пришла ко мне сама. И осталась. Это твой выбор. Я его уважаю, но не разделяю ответственности.       – Ты всегда так... рационально всё раскладываешь?       – Всегда.       – И ни разу не хотел просто... не думать?       – Нет. Если я перестану думать, я перестану быть собой.       Асами вздохнула и откинулась на спинку стула.       – С тобой тяжело, – сказала она.       – Знаю.       – Но я всё равно здесь.       – Это я тоже знаю.       

***

      Они сидели на крыше заброшенного здания, наблюдая за подступами к сектору. Внизу расстилалась алая пустыня, над головой – тяжёлое бордовое небо. Обычный вечер в Мёртвых землях.       – Ветра, – спросила Асами, – а почему вы все... ну, вампиры... такие бледные? И волосы светлые?       – Вирус жжёт меланин, – ответила та, не отрываясь от прицела. – Со временем кожа светлеет, волосы выцветают. У Джереми уже почти белые, да? А у меня пока ещё нет.       – А глаза?       – Сетчатка перестраивается. Мы лучше видим в темноте, но цвета... – она помолчала. – Цвета тускнеют. Мир становится серым, чёрным и красным. Кровь – единственное, что остаётся по–настоящему ярким.       – Это... грустно, – тихо сказала Асами.       – Привыкаешь, – пожала плечами Ветра. – Но есть одна странность.       – Какая?       – Нас тянет на яркое. Любой цвет – жёлтый, синий, зелёный – становится как маяк. Мы можем смотреть на него часами. Это как... наркотик. Напоминание о том, каким был мир раньше.       Асами задумалась.       – Значит, если я покрашу волосы...       – Ты станешь для нас ходячим светофором, – усмехнулась Ветра. – Джереми будет пялиться на тебя ещё больше, чем сейчас.       – Он и так пялится, – фыркнула Асами. – Но, в основном, когда голодный.       – Он всегда голодный, – отрезала Ветра. – Просто научился терпеть.       Они помолчали. Потом Асами спросила:       – А ты... ты скучаешь по цветам?       Ветра отвела взгляд от прицела, посмотрела на неё. В её серебристых глазах мелькнуло что–то тёплое.       – Скучаю, – честно сказала она. – Иногда просыпаюсь и пытаюсь вспомнить, какого цвета было небо. Не это бордовое дерьмо, а нормальное – голубое. Или как пахнут цветы. Настоящие, не эти мутанты, которые здесь растут.       Она снова прильнула к прицелу.       – Поэтому я и люблю смотреть на закаты. Здесь они хотя бы... другие. Алые, багровые, оранжевые. Немного напоминают о том, что мир когда–то был красивым.       Асами смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается странное, тёплое чувство. Близость. Понимание. Ветра была старше, опытнее, циничнее, но в ней было что–то, что отзывалось в Асами. Та же потерянность. Та же попытка выжить в мире, который не желал им добра.       – Ветра, – сказала Асами вдруг. – А можно я... ну, если будет время... приду к тебе просто так? Посидеть, поговорить?       Ветра чуть повернула голову, и на её губах мелькнула тень улыбки.       – Приходи, – сказала она. – Я обычно скучаю на постах. Болтать с тобой интереснее, чем с камнями.       

***

      Следующие несколько недель Асами проводила с Ветрой всё больше времени.       Они встречались в её комнате – маленькой, спартански обставленной каморке в одном из жилых блоков Сектора–7. Никаких лишних вещей, только кровать, стол, снайперская винтовка в разобранном виде на чехле и несколько книг. Но Ветра умела создавать уют – всегда находился горячий чай, пара печений, и разговор, который мог длиться часами.       Асами рассказывала о своём прошлом: о богатом доме, о деспотичном отце, о сестрах, о побеге. Ветра слушала молча, иногда задавая вопросы, но никогда не осуждая.       – Твой отец – мразь, – сказала она однажды, когда Асами закончила очередную историю. – Но ты сама это знаешь.       – Знаю, – кивнула Асами. – Но иногда мне кажется, что я сбежала не от него, а от себя.       – Это нормально, – Ветра налила ей ещё чаю. – Мы все бежим от себя. Просто у кого–то получается дальше.       – А ты? Ты бежишь?       – Я уже прибежала, – усмехнулась Ветра. – Сюда. В эту дыру. Дальше бежать некуда.       – И не жалеешь?       – Иногда жалею, – честно сказала она. – Но потом вспоминаю, что было до, и понимаю: здесь хотя бы честно. Никто не притворяется, что ты «нормальная». Ты просто есть. И выживаешь.       Асами кивнула. Это было близко.       Однажды разговор зашёл о внешности.       – Знаешь, – сказала Ветра, разглядывая её, – а тебе идёт твой цвет. Светлые волосы, зелёные глаза. Ты похожа на... не знаю. На что–то живое.       – Спасибо, – смутилась Асами. – А я вот думала... может, покраситься.       – В какой?       – Какой найдётся, – выпалила Асами. – Джереми как–то сказал, что ему нравятся яркие вещи. А после твоего рассказа про цвета...       Ветра хмыкнула.       – Он тебе нравится, да? Не просто как спаситель, а по–настоящему?       Асами покраснела, но не стала отпираться.       – Наверное, – тихо сказала она. – Глупо, да? Влюбиться в монстра.       – Глупо, – согласилась Ветра. – Но кто мы такие, чтобы не делать глупостей?       Она помолчала, потом встала и подошла к старому шкафчику. Порылась и достала небольшую коробку.       – Держи, – сказала она, протягивая её Асами. – У меня есть краска.       Асами открыла коробку.       – Это... ты серьёзно?       – Почему нет? – пожала плечами Ветра. – Хочешь быть яркой – будь. Джереми будет пялиться, рейдеры – отвлекаться. Сплошные плюсы.       Асами рассмеялась.       – А ты поможешь? Я никогда волосы не красила.       – Помогу, – кивнула Ветра. – Но учти: если испорчу, будешь ходить лысой.       – Рискну.       Они красили волосы в ванной комнате Ветры.       Это было... странно интимно. Асами сидела на табурете, закутавшись в полотенце, а Ветра стояла сзади, аккуратно нанося краску на пряди. Её пальцы в черных перчатках – прохладные, ловкие – касались кожи головы, и от этих прикосновений по спине бежали мурашки.       – Сиди смирно, – командовала Ветра, когда Асами дёргалась. – А то уши покрашу.       – Щекотно, – оправдывалась Асами.       – Терпи.       Они молчали, но молчание было уютным. В паузах слышалось только тихое шипение старой проводки за стеной и далёкий гул генератора.       – Ветра, – сказала Асами вдруг. – А ты... ты когда–нибудь хотела быть с кем–то? Не просто... ну, ты понимаешь.       Ветра помолчала, продолжая наносить краску.       – Хотела, – сказала она наконец. – Давно. Ещё до вируса. А после... стало сложно.       – Почему?       – Потому что я перестала быть человеком, – просто ответила она. – Для людей я – заразная. Для вампиров – слишком человечная, чтобы быть своей. И везде – просто женщина, которую хотят или боятся.       Она закончила с прядью и взяла следующую.       – А с тобой... – она чуть запнулась. – С тобой почему–то легко.       Асами повернула голову, чтобы посмотреть на неё.       – Не дёргайся, – шикнула Ветра. – Испортишь.       – Прости. – Асами снова замерла. – С тобой тоже легко. Ты не смотришь на меня как на еду или как на дуру. Ты просто... разговариваешь.       – Потому что ты интересная, – сказала Ветра. – Не как все эти мужики с их вечными «я крутой, я всех убил». Ты живая. Даже слишком.       – Это плохо?       – Это редкость, – поправила Ветра. – Цени.       Она закончила наносить краску и отошла, чтобы полюбоваться работой.       – Готово. Теперь сиди двадцать минут и не трогай.       Асами послушно замерла, чувствуя, как краска холодит кожу головы. Ветра села напротив, скрестив ноги, и закурила – редкость для неё.       – Расскажи ещё о Джереми, – попросила Асами. – Каким ты его видишь?       – Каким вижу? – Ветра задумалась, выпуская дым в потолок. – Холодным. Расчётливым. Опасным. Но не злым.       – Не злым?       – Нет, – покачала головой Ветра. – Злой – это тот, кто получает удовольствие от страданий других. Джереми получает удовольствие от работы. Это разные вещи. Ему всё равно, страдаешь ты или нет. Ему важно, чтобы работа была сделана.       – Это... не лучше.       – Не лучше, – согласилась Ветра. – Но честнее. Он не притворяется. И с тобой, кстати, тоже не притворяется.       Асами кивнула.       – Я знаю. Поэтому я с ним.       – А что ты чувствуешь к нему? – спросила Ветра прямо. – Любовь? Привязанность? Благодарность?       – Всё сразу, – честно ответила Асами. – И ничего из этого по отдельности. Я не знаю, как это называется. Просто... когда его нет рядом, мне хуже. А когда есть – я чувствую себя... нужной.       Ветра смотрела на неё долго, изучающе.       – Ты влюблена, – сказала она наконец. – По уши. И это, чёрт возьми, заметно даже со спины.       Асами покраснела.       – А если да? Что в этом плохого?       – Ничего, – усмехнулась Ветра. – Просто... с ним будет нелегко. Он не умеет любить так, как ты хочешь.       – Я знаю.       – И всё равно остаёшься?       – А ты бы ушла?       Ветра задумалась. Потом покачала головой.       – Не знаю. Наверное, нет. Иногда одиночество – худшая альтернатива.       Она потушила сигарету и подошла к Асами. Взяла её за подбородок, чуть приподняла, разглядывая.       – Знаешь, – сказала она тихо. – Ты очень красивая. Даже без розовых волос.       Асами смотрела на неё снизу вверх и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Ветра была близко – слишком близко. От неё пахло табаком, порохом и чем–то ещё, тёплым, почти родным.       – Ветра... – выдохнула Асами.       – Молчи, – сказала Ветра. – Не надо слов.       Она наклонилась и поцеловала её.       Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Просто прикосновение губ. Но от него у Асами перехватило дыхание.       Ветра отстранилась так же быстро, как приблизилась. В её глазах мелькнуло что–то – сожаление? страх? – и тут же исчезло под привычной маской спокойствия.       – Время вышло, – сказала она, кивая на часы. – Пора смывать.       Асами молчала, не в силах произнести ни слова. Внутри всё бурлило.       Они смывали краску вместе. Вода стекала розовыми струями, и Асами смотрела на своё отражение в мутном зеркале. Волосы стали яркими, неестественно–розовыми, как кукольные.       – Нравится? – спросила Ветра, стоя сзади и наблюдая за её реакцией.       – Очень, – честно сказала Асами. – Спасибо.       – Не за что.       Они снова замолчали. Потом Ветра вдруг сказала:       – То, что было... забудь. Я не должна была.       – Почему?       – Потому что ты слишком молодая. Потому что я слишком старая. Потому что у нас разные дороги. Потому что... – она запнулась. – Потому что ты с ним.       Асами повернулась к ней.       – А если мне всё равно?       – Тогда ты дура, – твёрдо сказала Ветра.       Она положила руки Асами на плечи – чуть сжала.       – Ты мне правда нравишься, Асами. Очень. Но я не буду мешать тебе жить. Иди к нему. Он твой выбор.       – А ты?       – А я останусь здесь. Буду смотреть на твои розовые волосы издалека. И иногда, может быть, целовать тебя в щёку, когда никто не видит.       Асами смотрела на неё и чувствовала, как глаза начинает щипать.       – O amor não tem idade. E também não acho que dá para afundar mais do que já estou.       – Опять ты на своём островном?       – Да что ж вы заладили...       – Так это островной язык, что не так?       – Você e o Jeremy não são parentes? Ou vocês, vampiros, dividem o mesmo neurônio?       – И тебя туда же.       Асами вернулась в квартиру на закате, когда Джереми уже привычно сидел на подоконнике, глядя в даль точно кот переросток.       – Ни хрена себе, – сказал он, когда обернулся на звук знакомых шагов.       – Нравится? – спросила Асами, нервно перебирая мокрые розовые пряди.       Джереми смотрел на неё долго, очень долго.       – Ты похожа на... – он запнулся, подбирая слово.       – На что?       – На вывеску борделя, – сказал он.       Асами рассмеялась.       – Ты умеешь делать комплименты.       – Я не делаю комплименты. Я констатирую факты. Ты яркая. Слишком яркая для этого места.       – Ветра сказала, что вампиров тянет на яркое.       – Ветра много чего говорит, – хмыкнул он. – Но в этот раз она права.       Он протянул руку и коснулся её волос. Прядь скользнула между пальцев – мягкая, розовая, чуть влажная.       – Идёт тебе, – сказал он тихо.       – Правда?       – Правда.       Он убрал руку и отвернулся.       – Ветра сказала, что вы с ней... подружились, – сказал он небрежно.       – Да. Очень.       – Она хорошая, – кивнул он. – Только не позволяй ей слишком много о себе рассказывать. А то она может.       – Почему?       – Потому что ей тоже нужно с кем–то говорить.       Асами посмотрела на него.       – А ты? Ты с кем–то говоришь?       – Я говорю с тобой, – ответил он. – Этого достаточно.       Она улыбнулась.       

***

      Через несколько дней Джереми застал их в баре за очередным разговором. Они сидели близко друг к другу, почти касаясь плечами, и о чём–то шептались.       – Вы как две школьницы, – сказал он, плюхаясь на стул напротив.       – Мы и есть почти школьницы, – парировала Ветра. – Только с оружием и вирусом.       – Ага, – хмыкнул он. – И с розовыми волосами.       – Тебе же нравится, – улыбнулась Асами.       – Мне всё равно, – отрезал он, но в уголках его гут мелькнула тень улыбки. – Делайте что хотите. Только не взорвите ничего, пока меня нет.       – Не взорвём, – пообещала Ветра. – Мы просто будем сидеть тут, пить чай и обсуждать, какой ты монстр.       – Это я и сам могу обсудить, – заметил он. – И без чая.       Он поднялся, собираясь уходить.       – Джер, – окликнула его Асами. – Ты куда?       – По делам. Вернусь к вечеру.       Он посмотрел на них – на Ветру, на Асами, на их сомкнутые на столе руки.       – Смотрите там, – сказал он коротко. – Чтобы к моему возвращению обе были живы.       – Постараемся, – кивнула Ветра.       Он ушёл, и они остались одни.       – Он правда не ревнует? – спросила Асами.       – Правда, – ответила Ветра. – Он не умеет. Но он замечает. Это уже много.       – Ты так хорошо его знаешь.       – Я знаю его дольше, чем ты. Но ты знаешь его лучше.       Асами улыбнулась.       – Странно всё это, да?       – Очень, – согласилась Ветра. – Но нам не привыкать.       Они чокнулись кружками с чаем и продолжили разговор. А за окнами бала алая пустыня, и розовые волосы Асами горели в тусклом свете, как маяк. Маяк для двоих – для монстра, который не умел любить, и для женщины, которая слишком хорошо знала, что такое одиночество.