дети страны чудес

      Теплое, почти горячее июльское солнце припекало темную макушку и билось о стекла очков, заставляя Гарри щуриться в моменты, когда светило показывалось из-за облаков; но даже так он не хотел уходить со своего места — старых скрипучих качелей на полузаброшенной детской площадке, на которую адекватные родители своих детей уже давно не пускали. Тетя Петунья который год жаловалась, что эту гадость никак не снесут, чтобы поставить на ее месте что-то нормальное и безопасное — самые любимые слова в доме номер четыре по Тисовой улице; но Гарри наоборот был рад — это было их место, место, где никто их не трогал. Здесь он мог укрыться среди кустов, за которыми никто не ухаживал, и тихо поскрипывать ржавыми качелями, создавая белый шум, который только ему казался успокаивающим.       — Так и знал, что ты будешь здесь, — устало сказал голос, и Гарри чуть виновато улыбнулся высокой тени, загородившей его от солнца. — Говорил же: пойдем со мной.       — Твоим тренерам не очень нравится, когда я ошиваюсь в зале, — Гарри покачал головой. — Библиотека закрыта. А дома я сидеть без тебя не хочу.       Тень вздохнула и, бросив на скамейку спортивную сумку и длинный футляр, упала на соседние качели; скрип вышел громким и немного противным, но Гарри был ему рад — потому что он не был один.       Он ненавидел быть один.       — Выражайся нормально, сколько раз я должен тебе это повторить, — без раздражения буркнул Элиот, и Гарри тихо рассмеялся.       — Прошу прощения, милорд.       — Нарываешься, соплячье.       — Ты старше меня всего на два года. И те не полные.       Элиот фыркнул — с какой-то особенной интонацией, которая делала его гораздо старше и должна была показать, что он гораздо умнее девятилетнего кузена. И хотя разница между ними действительна не была такой уж большой, Элиот всегда ощущался сильно старше — и не только самим Гарри.       — Только сопляк будет считать эти девять дней стоящей разницей, — Элиот сложил руки на груди; он хмурился, но в его голубых глазах вспыхивали золотистые искорки смеха.       Гарри фыркнул.       — Тебя просто бесит, что эти два года на самом деле год, одиннадцать месяцев и двадцать три дня.       Элиот ничего не ответил — только резко подался вперед и толкнул его качели, от чего Гарри вскрикнул, вцепившись в цепи, на которых висело сидение; книга, которую он читал, едва не упала с его колен, но он смог поднять их так, чтобы она не улетела в песок.       — Не выпендривайся перед старшими.       Гарри закатил глаза, обиженно надувшись, но больше ничего не сказал; настроения спорить дальше у него не было.       Как было бы славно, если бы Элиот был его единственным кузеном — пусть и вспыльчивый, но добрый и справедливый Элиот, всегда защищавший его перед родителями, младшим братом и учителями, Элиот, который всегда выслушивал его проблемы и старался помочь, Элиот, который никогда не кричал на него, не унижал, не бил, Элиот, который всегда заботился о том, чтобы у него была горячая еда, поношенная, но приличная одежда и книги, по которым он мог учиться. Элиот, который относился к нему как к человеку, а не как к мусору, второму сорту или груше для битья; Элиот, который никогда не верил, что родители Гарри были алкоголиками и наркоманами, Элиот, который все же добился того, чтобы злая тетя Петунья отдала ему фотографию Лили, матери Гарри, которую он мог оставить себе и поставить на комоде в их комнате, чтобы мама всегда была рядом.       Но, увы, у Элиота был младший брат. И если бы Гарри не знал, что Элиот родной сын Вернона и Петуньи Дурсль — чем те не уставали хвастаться на людях, ведь Элиот был отличником, вежливым мальчиком и победителем множества соревнований по фехтованию и игре на фортепиано, — он никогда не усомнился бы в том, что Элиот был приемным. Что было невероятным поводом для печали — такой человек, как Элиот, не заслуживал иметь что-либо общее с такими отвратительными людьми, как Дурсли.       — Опять Дадли? — спросил Элиот через несколько минут, когда Гарри дочитал главу, чтение которой он прервал своим появлением.       Гарри поморщился и буркнул:       — Пирс вернулся с отдыха и захотел размяться. Я сбежал раньше, чем они закончили это обсуждать.       Элиот поморщился так, будто съел разом целый лимон.       — Да забей, — Гарри закрыл книгу, чувствуя уже привычную усталость. — Ты ничего с ними не поделаешь. Они тебя боятся, только когда ты рядом.       Это было чертово колесо: Элиот запугивал Дадли, игнорируя причитания матери, что они родные братья, а не враги, всегда вставал на сторону Гарри, встревал в драки и побеждал, гонял Дадли и его друзей своим тренировочным мечом — и все равно, стоило ему оказаться вне поля зрения Дадли, который не хотел получать болезненные подзатыльники и слушать отповедь Элиота о его поведении, которая всегда пугала его больше всех вместе взятых родительских, как тот моментально забывал, что Гарри неприкосновенен, если он не хочет, чтобы Элиот снова смотрел на него как на грязь под ногами. Как бы сильно Элиот и Дадли ни не ладили, Дадли все равно смотрел на старшего брата как на кумира — в основном потому, что не считать его таковым у него не было ни шанса, учитывая, как относятся к Элиоту дядя и тетя, и весь остальной город тоже.       Элиот был лучшим учеником школы, победителем национальных соревнований по фехтованию, идеально умел играть на фортепиано, заочно закончил музыкальную школу и даже писал собственную музыку — это послужило предметом споров и рассуждений о том, отправится ли Элиот в Вонингс, где учился в свое время дядя Вернон, или в одну из специализированных школ для музыкантов. Элиот, когда его спрашивали, всегда отвечал, что будет учиться там, где будет Гарри, — чем вызывал раздражение у родителей, на которое ему было плевать. Гарри, слыша эти разговоры, из раза в раз чувствовал себя виноватым в том, что Элиот ради его отказывается от лучшего будущего.       Элиот заслуживал этого лучшего будущего. Он был куда лучше, красивее, способнее и старательнее, чем вся семья Дурслей вместе взятая; это делало его не менее странным, чем Гарри, но эта странность для Дурслей была приятна и желанна, ведь поднимала их статус среди соседей — никто из них не мог похвастаться кубком с первенства страны по фехтованию и оконченной раньше времени с отличием музыкальной школы. Элиот был худым и спортивным, уже сейчас его тело имело твердые мышцы, и никто не мог сравняться с ним на почти любых соревнованиях, которые только проводились в Литтл Уингинге; в отличие от своих родителей, он был красивым: волосы был красивого светлого русого оттенка, а не мышиного, как у тети Петуньи и Дадли, голубые глаза были яркими, а не блеклыми, а лицо имело, Гарри не постесняется своих мыслей, аристократические черты. Элиот был в сотни раз лучше всей своей родни, и только у Гарри это вызывало вопросы, которые некому было задать.       Дурсли же такими вопросами не задавались. Они невероятно гордились тем, что Элиот был их сыном; хотя, если уж говорить откровенно, едва ли это была их заслуга: Элиот никогда не просил помощи с уроками, никто из Дурслей ничем не мог помочь в его развитии, кроме как оплатить секции, в которых, если уж говорить откровенно, Элиот блистал и без помощи преподавателей и тренеров — эти секции нужны были только для того, чтобы у него было место для тренировок. И тренера, и школьные учителя, и преподаватели в музыкальной школе разводили руками и не знали, что они могут предложить столь талантливому ученику, который в свои еще даже не исполнившиеся одиннадцать лет обходил в знаниях и умениях многих старшеклассников. Элиот сделал себя сам, как бы невероятно это ни звучало; но гении не были обычными людьми, поэтому сильно удивляться все давно перестали — только восхищались.       Литтл Уингинг был маленьким городком с тесным сообществом, которое к тому же просто невероятно любило сплетни, а это означало, что все жившие здесь люди прекрасно знали, что Элиот Гилберт Дурсль — необычайно одаренный мальчик. Маленький гений, спортсмен, красавец, невероятно вежливый и обладающий непонятно откуда взявшимися утонченными манерами — Элиот был звездой городка; старшие Дурсли светились, когда кто-то в очередной раз хвалил их старшего сына и «наследника», а Элиот выглядел так, будто эти люди в него плюнули.       Если что Элиот и ненавидел, так это свою принадлежность к своей кровной семье.       — Это ведь последняя, да? — спросил он у Гарри, вырывая того из задумчивости. Элиот смотрел на книгу на его коленях — в самом деле последнюю из тех, которые Гарри еще не успел прочитать в доме Дурслей.       — А? Да, — Гарри рассеяно кивнул, внезапно почувствовав, как на него навалилась усталость от очередного испорченного летнего дня, половину которого он провел, выполняя дурацкие поручения тети Петуньи, а вторую — прячась здесь, чтобы его младший кузен снова не избил его и не загнал на дерево.       Элиот хмыкнул и спрыгнул с качели, чтобы подхватить свою спортивную сумку и чехол от тренировочного меча.       — Тогда пойдем, пока книжный не закрылся. Я взял с собой карманные, — он улыбнулся и протянул Гарри руку.       Гарри улыбнулся и протянул руку в ответ, крепко ухватившись за покрытую мозолями ладонь. И пусть над ними Дамокловым мечом — вот ирония — висел разговор о скором отъезде Элиота в новую школу, сейчас имела значение лишь эта уверенная хватка, которая без слов клялась Гарри в том, что, чтобы ни произошло дальше, Элиот будет на его стороне.

*.·: ·.✧ ✦ ✧.·: ·.*

      Они потратили два часа на то, чтобы обшарить магазин и поспорить на тему того, сколько книг может взять Гарри — сколько он хочет взять, на самом деле, но на сколько ему позволяла совесть, учитывая, что это были не его деньги. Дядя Вернон и тетя Петунья никогда не давали ему своих денег и ужасно негодовали, когда у Гарри все же появлялись новые вещи, но отобрать карманные деньги у своего старшего сына не могли — даже если Элиот тратил их на ненормального кузена, это было его право, потому что Элиот заслуживал эти несколько фунтов упорным трудом. Раз в месяц Элиоту стабильно устраивали долгую лекцию о том, что он не должен тратиться на Гарри, и проходила она всегда одинаково: Элиот слушал их молча и, когда дядя и тетя выдыхались, поднимал бровь с вопросом «Закончили?». Крыть им было нечем, Элиот был абсолютно непрошибаем, и до следующей лекции приходилось смиряться с тем, что ненавистный племянник все же так или иначе получал то, что Дурсли давать ему не хотели.       Это смирение давалось абсолютно тяжело не только дяде Вернону, тете Петунье и Дадли, но и самому Гарри. Из раза в раз он почти до отчаянных слез ругался с Элиотом, что тому не нужно тратить на него деньги — ведь это его, Элиота, деньги, которые он заработал за хорошую учебу и соревнования, он не должен тратить их на своего кузена, которому даже нечего дать взамен — даже подарки на день рождения, Рождество и Новый год делать не получалось, ведь у Гарри не было ни пенса даже на открытку. Но Элиот только стукал его по лбу с раздраженным хмурым выражением лица и впихивал книгу или сладость в руки растерянного Гарри.       — Давай я как-нибудь сам решу, на что мне тратиться, ладно? — и закрывал Гарри рот ладонью. — Я переживу, если не съем ту шоколадку, но не переживу, если из-за этой шоколадки у тебя не будет свитера, в котором ты не замерзнешь и не простудишься из-за этого.       И Гарри приходилось замолкать, потому что спорить с Элиотом было бесполезно. А если он и начинал — Элиот демонстративно брал еще одну книгу, футболку или конфету, которые Гарри взять не осмеливался, и все равно покупал.       Они вернулись в дом номер четыре по Тисовой улице под вечер, когда уже начало темнеть; Гарри нес сумку и футляр с мечом Элиота, а Элиот, более крепкий, тащил тяжелую стопку книжек. Гарри честно хотел бы брать книги только в библиотеке, но он и так перечитал там все, что мог, и пошел бы на второй круг; но Элиота это категорически не устраивало, поэтому он считал своей священной миссией раз в пару месяцев таскать Гарри в книжный магазин и вместе торчать там по несколько часов, выбирая друг другу книги и канцелярию к школе. Гарри всегда было неловко, но он соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравится. Это было только их с Элиотом время — время, когда Гарри чувствовал себя не прокаженным и чужим в собственном доме, а любимым и нужным. Даже если всего одному человеку.       Даже если у него не было родителей, у него был Элиот. Ему этого хватало.       — Что за бурная деятельность? — Элиот нахмурился, когда они подошли к двери дома; Гарри сначала не понял, но потом тоже услышал судорожные шаги и причитания тети Петуньи. — Очередная сделка провалилась?       — Тогда бродил бы дядя. Цветы завяли? — предположил Гарри, нервно сжав пальцы на лямке; цветы были его сферой ответственности, и он абсолютно точно не хотел выслушивать, как его отчитывают за дурацкие растения.       — Нет, слишком сильная реакция. Мардж приезжает? — Элиот поморщился. Хотя тетя Мардж обожала его — все же, старший племянник, — сам Элиот эту жирную мерзкую тетку терпеть не мог.       — Нет, тетя не так паникует, когда она приезжает, — Гарри покачал головой. — Ладно, пойдем подслушаем.       Они тихо, как шпионы, приоткрыли дверь и скользнули в дом, на цыпочках подкрались к кухне и замерли за косяком, прислушиваясь к завываниям тети Петуньи. Звучали они странно и как-то особенно горестно — никогда еще такого не было, что бы ни случалось в городе, на улице или даже в доме.       — Как будто кто-то умер, — едва слышно прошептал Гарри.       — Надеюсь, Мардж, — буркнул Элиот.       Гарри неловко улыбнулся — цинизм Элиота порой пугал и настораживал не его одного; но подумать об этом еще раз он может позже.       — Он же нормальный! — откровенно рыдала тетя Петунья. — Он не может быть им! Не может, Вернон! Он же… он же наш сын! Наш мальчик! Лучший ученик! У него даже странностей нет никаких! — Элиот вскинул бровь; очевидно, речь шла о нем. — Он совсем не похож на… на этих! Да даже на него не похож, на этого лохматого щенка! — а теперь точно говорили о Гарри.       Они переглянулись. Не так много раз их обоих упоминали в одном диалоге, тем более так близко.       — Может, если мы проигнорируем… — необычно дрожащим от страха голосом пробормотал дядя Вернон. — Они же не смогут насильно туда его затащить… это противозаконно… да и мы, его родители, будем против…       — Тогда нас заставят! — взвизгнула тетя Петунья. — Они же чокнутые! Они считают, что все такие дети должны учиться у них! Чтобы не навредить другим, видите ли!       Они услышали, как тетя упала на стул — жалобно скрипнули ножки — и зарыдала еще горше.       — Им плевать, Вернон! Они считают себя самыми умными! Они никогда не послушают таких как мы!       Становилось все страньше и страньше — как сказала бы одна удивительная девочка из книжки, которую Гарри любил сильнее прочих. У Элиота поднялась уже вторая бровь, выдавая полнейшее недоумение от ситуации и ровно ноль предположений о том, что происходит; он жестами велел Гарри оставаться на месте, отложил книги и тихо зашел на кухню.       — Что случилось? — он сложил руки на груди, ничуть не впечатленный синхронным вздрагиванием родителей и их напуганными взглядами. — Вас слышно с улицы.       Тетя Петунья испуганно икнула и оглянулась на непредусмотрительно открытое окно.       — Неважно, — сказала она дрожащим голосом и икнула, встретившись взглядом с глазами сына.       Гарри знал этот взгляд — тяжелый, острый, как заточенный клинок, он пригвождал к месту и не оставлял ни единого шанса двинуться с места до тех пор, пока Элиот того не позволит; взгляд, который, по мнению всего их взрослого окружения, абсолютно точно не мог принадлежать нежно лелеемому ребенку среднестатистической, абсолютно законопослушной семьи, которая на своего отпрыска никогда даже руку не поднимала. Этот взгляд пугал всех, потому что от него нельзя было скрыться, ему нельзя было соврать, он прожигал тебя насквозь и был опасен так же, как приставленный к горлу нож; казалось, что с лица юного мальчика смотрела сама Смерть.       — Что случилось? — повторил Элиот твердым командирским голосом, которому нельзя было отказать.       Так они узнали, что волшебники действительно существуют на самом деле. И они с Гарри — одни из них.

*.·: ·.✧ ✦ ✧.·: ·.*

      Они оставили тетя Петунью заливаться слезами в объятиях дяди Вернона, забрали несчастное письмо, написанное на старинной бумаге блестящими изумрудными чернилами, и поднялись в свою комнату, которую делили на двоих уже много лет — с тех пор, когда Гарри было четыре и шестилетний Элиот устроил настоящий маленький Апокалипсис в доме, воюя за то, чтобы кузен жил с ним, а не в чулане под лестницей. Гарри до сих пор было трудно подобрать слова, чтобы выразить свою благодарность это; даже если он спал на матрасе, а не на кровати, комната все равно была куда лучше чуланчика, в который этот самый матрас едва бы влез. Да и, честно говоря, жить с Элиотом вместе ему нравилось — он не чувствовал себя таким одиноким.       Элиот упал на кровать, подобрав под себя ноги, и вскрыл письмо; Гарри присел рядом и подтянул колени к груди, заглядывая через плечо в странные бумажки, которые довели тетю и дядю до истерики и паники.

ШКОЛА ЧЕРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС»

Директор: Альбус Дамблдор

(Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волш., Верх. Чародей, Президент Международной конфед. магов)

Дорогой мистер Дурсль!

Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов.

Занятия начинаются 1 сентябрся. Ждем Вашу сову не позднее 31 июля.

Искренне Ваша,

Минерва МакГонагалл,

заместитель директора.

      — Да уж, — пробормотал Элиот. — Корпоративный стиль для них, очевидно, важнее практичности, — он отложил первое письмо в сторону и достал второе — список необходимых вещей для учебы в этой непонятной школе. — И где, интересно, я, по их мнению, достану деньги, если родители откажутся за все это платить?       — Хороший вопрос, — Гарри повел плечами. Если быть честным, он тоже не хотел, чтобы Элиот уезжал в этот дурацкий Хогвартс — ведь неизвестно, что с ним там может приключиться… А если Элиот и вовсе не вернется? Гарри этого не переживет.       — Ладно, подождем эту… МакГонагалл, — Элиот глянул в первое письмо. — К твоей матери она приходила. Значит, и ко мне должна. Я ведь, по сути, тоже не из семьи волшебников.       Гарри уныло кивнул и привалился к сильному плечу кузена, не зная, что ему чувствовать от всей этой ситуации.       То, что Элиот так или иначе уедет из дома номер четыре по Тисовой улице, было практически решенным вопросом: как бы он ни отпирался, решение все равно оставалось за дядей и тетей, а они буквально горели идеей отправить Элиота в какую-нибудь жутко престижную школу как минимум в Лондоне; идеальным вариантом была школа-интернат — чтобы их драгоценный сыночек как можно меньше общался с ненавистным племянником. Ну и, конечно, чтобы возвести себя за счет Элиота на пьедестал еще выше — это было их самым горячим и страстным желанием, которому никто не мог помешать.       Кроме, разве что, этого непонятного Хогвартса. Но это не делало жизнь Гарри проще — ведь Элиот все равно уедет. А Гарри останется здесь, с людьми, которые его ненавидят и точно постараются сделать его жизнь как можно более невыносимой, как только первый и последний сдерживающий фактор исчезнет.       — Эй, — Элиот растрепал его и так непослушные волосы и улыбнулся. — Ты ведь тоже поедешь в эту школу. Ты слышал мать: твои родители не могли не записать тебя, ведь они оба были волшебниками.       — Да, — тихо буркнул Гарри, чувствуя себя ужасно несчастным. — Но это будет только через два года. Это слишком долго.       Элиот тяжело вздохнул.       — Увы, — он поморщился, глянув на пергаментные листы. — Не волнуйся. Мы со всем разберемся. Вместе. Как всегда.       Это убивало. И Гарри чувствовал себя слишком несчастным, чтобы хотя бы на каплю порадоваться тому, что россказни о его родителях оказались наглой, мерзкой ложью. Которая все равно не шла в сравнение с осознанием, что у него забирают кузена… Нет. Брата. Его единственную семью.

*.·: ·.✧ ✦ ✧.·: ·.*

      Пальцы бегали по клавишам — Гарри играл нежную, грустную мелодию, которую написал Элиот пару лет назад; люди до сих пор охали и причитали, когда узнавали, что эту красоту написал девятилетний мальчик, и Дурсли раздувались от невероятной гордости, будто это было их собственным достижением. Элиота это ужасно злило — как и Гарри, на самом деле, — но за два года они научились игнорировать практически все, что было связано со старшими Дурслями.       Помогало не тратить нервы на глупости. Иногда.       — Гарри, — Элиот мягко тронул его за плечо, вырывая из транса, вызванного мелодией. — Ты пропустил часть.       Гарри моргнул, возвращаясь в реальный мир; и правда — мыслями где-то далеко, в Шотландии, где была эта таинственная школа, он перепрыгнул через несколько строк на самую тоскливую часть.       — Прости, — он убрал руки с клавиш и сложил их на коленях; пальцы сжали в кулаках потертые джинсы. — Не могу сосредоточиться.       Элиот тяжело вздохнул и закрыл клавиши пианино крышкой.       — Не извиняйся передо мной, — повторил он уже который раз. — Все в порядке.       «Ничего не в порядке», — зло, пытаясь не дать волю слезам, подумал Гарри. «Тебя скоро заберут, и я останусь один. Совсем один».       Повисла напряженная тишина — только такая и висела эти дни в кремовых стенах дома Дурслей. Гарри и Элиот не разговаривали друг с другом о Хогвартсе, прочие же Дурсли вообще предпочитали с ними лишний раз даже в одном помещении не находиться: Элиот в гневе был страшнее обоих своих родителей, даром, что ребенок, и взбучка, устроенная им за вранье о родителях Гарри, заставила дядю Вернона и тетю Петунью ходить по струнке и лишний раз рядом со старшим сыном не дышать; а Дадли так и так боялся старшего брата и старался с ним не связываться, наблюдая за успехами издалека — и с безопасного расстояния, чтобы, в случае очередной вспышки ярости, ему не особенно сильно досталось. Сейчас, когда даже родители не желали иметь никаких дел со старшим ребенком, Дадли вовсе предпочитал на их глаза не попадаться. И Гарри был всему этому рад.       И без Дурслей тошно. Меньше всего сейчас хотелось даже просто слышать их голоса — не то что разбираться с ними по какому-либо вопросу.       Неловкое молчание прервали тихие хлопки; Гарри вздрогнул и обернулся, встретившись взглядом с незнакомкой — высокой сухопарой женщиной в очках и зеленой… мантии, которая смотрела на него с восхищением и долей смущения.       — Это было… очень пронзительно, мистер Поттер, — сказала она ровным голосом; Гарри чувствовал, что ей неловко.       — Благодарю… — он пожал плечами, тоже чувствуя себя не на своем месте — его игру редко слышали, реже слушали и еще реже хвалили.       — Как она называется? — осторожно спросила профессор; Гарри показалось, что его ответ был очень важен.       — «Лейси».       Профессор вздрогнула, и снова повисла тишина. Ее разрушил Элиот.       — Профессор МакГонагалл, я правильно понимаю? — он хмуро оглядел женщину, и та, коротко вздрогнув, обратила взгляд на него. — Приветствую в нашем доме, — в его голосе сквозила прохладца — его чрезмерно раздражала фамильярность от незнакомцев и несоблюдение приличий. А к тем, кто обращался к Гарри, он относился с еще большим подозрением — просто на всякий случай.       Женщина откашлялась и кивнула.       — Да, прошу прощения за мою грубость, мистер Дурсль. Я Минерва МакГонагалл, заместитель директора Школы чародейства и волшебства «Хогвартс», — Элиот чуть прищурился, и профессор, как и любой другой взрослый, сталкивающийся с этим холодным взглядом, явно почувствовала себя как минимум неприятно. — Я пришла сопроводить Вас на Косую аллею.       — Это замечательно, — с той же прохладцей заметил Элиот. — Но на какие средства? Мои родители отказываются платить за… «магическую ерунду». А моих карманных вряд ли хватит на все необходимое.       Профессор откашлялась.       — Но Ваши родители ведь знают о магии. Ваша мать — сестра моей бывшей студентки.       Элиот прищурился.       — И? Они от радости должны плясать от этой новости?       Его резкие слова явно загнали профессора в тупик: женщина глядела на него невероятно растерянным взглядом.       — Мои… родители, — только Гарри знал, сколько усилий это простое слово требовало у Элиота, — с радостью бы избавились от любого волшебства в своем доме. Они никогда и ни за что не поспособствуют тому, чтобы их ребенок разрушил свое будущее ради палочек, жаб и дурацких заклинаний, — он прищурился.       — Вы не разрушите свое будущее, — профессор МакГонагалл нахмурилась. — Вы можете стать великим волшебником…       — Я старший ребенок, профессор. Старший сын. Я надежда всей семьи. Вы правда думаете, что мои родители будут рады тому, что я уеду учиться магии, которую они ненавидят, и стану волшебником, которых они презирают?       — Ненавидят?.. Презирают?.. — неверяще пробормотала профессор МакГонагалл. — Но…       — «Ворожеи не оставляй в живых», — пробормотал Гарри, привлекая внимания к себе. — Исход, 22:18.       — «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее», — Элиот хмыкнул. — Левит, 19:26 и 31.       — Что? — профессор недоуменно моргнула.       — Библия, знаете? — Элиот склонил голову к плечу. — Ветхий завет. Обычные люди имеют свойство верить в Бога, а Бог и религия осуждают колдовство.       Не то чтобы Дурсли были сильно религиозны — просто Элиоту нравилось изучать религию и время от времени читать Библию. Эти несколько дней, ожидая прихода человека из Хогвартса, они искали цитаты о магии, хотели немного поиграть на своем поле. Хотя одно время тетя Петунья все же водила Гарри в церковь на углу улицы — до тех пор, пока во время службы свечи, вспыхнув, едва не сожгли рясу священника, слишком уж прицепившегося к Гарри на тему, которую он даже не помнил. Тетя Петунья объяснила — сквозь слезы, злость и истерику, — что и у его матери происходили подобные… Вещи, когда она злилась или была сильно расстроена; теперь Гарри знал, что это были не случайности, а магия, и также знал, что религия ничего сделать с этим не может — иначе волшебство из него давно уже искоренилось бы. Тетя Петунья тоже это поняла, поэтому в церковь они больше не ходили.       Но кое-что в голове Гарри — пустой по словам тети Петуньи — отложилось с тех пор, как его заставляли читать Библию и учить оттуда стихи в надежде, что это лишит его… этой дурацкой магии, которую ему передали родители.       — Так что? — Элиот жестко усмехнулся. — Что Ваша школа делает в таких ситуациях, профессор? У Вас есть какой-то фонд для подобных ситуаций? Добровольные пожертвования от других… волшебников на нужды детям, которые по тем или иным причинам не могут себе позволить обучение и все причитающиеся к нему вещи?       Гарри смотрел на брата с восхищением. Элиот нередко бывал настолько великолепен, что Гарри просто терял способность говорить рядом с ним, но сейчас он просто блистал, заставляя взрослого человека теряться перед ним, не зная, что ответить, и взял ситуацию под свой полный контроль.       Его брат был настоящим гением. Гарри невероятно повезло быть рядом с ним и греться в лучах в лучах его таланта.       Минерва МакГонагалл неприлично медленно для взрослого человека приходила в себя; в конце концов, она все же откашлялась и вернула на лицо вежливое выражение типичного учителя.       — Да, разумеется, есть. Совет попечителей ежегодно выделяет средства юным волшебникам, чтобы они могли приобрести все необходимое.       — Чудесно, — Элиот хмыкнул. — Потому что мои родители ни пенса на это не дадут.       Наверное, с подобной ситуацией она сталкивалась если не впервые, то определенно не часто, раз вопрос про средства, выделяемые студентам, не способным оплатить обучение самостоятельно, застал ее врасплох и заставил задуматься. Что, честно говоря, было странно. Ну неужели Элиот настолько исключение даже из волшебных правил? А если ребенок — сирота, как Гарри? Да и Гарри с трудом верилось, что едва ли не все родители были так рады волшебнику в семье, что бежали отдавать свое чадо в полнейшую неизвестность с абсолютно нулевыми знаниями о волшебном мире.       Или дело было в том, что это как раз-таки волшебство?       Гарри не успел додумать эту мысль — профессор МакГонагалл попросила их собраться, чтобы успеть зайти в банк перед тем, как отправиться за магическими покупками, и исчезла на кухне, чтобы поговорить с дядей и теткой; судя по мертвой тишине в доме, которая повисла от присутствия профессор, те даже дышать боялись лишний раз. А Дадли и вовсе сбежал к другу на неделю, боясь столкнуться с магией даже больше, чем с недовольством родителей от его табеля успеваемости, который Элиот стабильно выкладывал на семейный стол, как бы Дадли ни пытался его прятать.       — Гарри пойдет со мной, — сказал Элиот, когда профессор МакГонагалл удивленно посмотрела на третьего члена их компании.       — Но…       — Это не обсуждается, — отрезал Элиот, заставив профессора растерянно вскинуть брови от подобной наглости. Едва ли Элиота это волновало: когда он был уверен в себе и в том, что делает, он был абсолютно непрошибаем, кто бы напротив него ни стоял. — Мы идем?       Профессор МакГонагалл поджала губы, но решила, что спорить с Элиотом как минимум контрпродуктивно — Гарри знал не так много вещей, которые были бы более бессмысленными, чем полемика с Элиотом в его отношении.       Итак, они добрались до Лондона на автобусе, игнорируя странные взгляды на необычную одежду профессор, зашли в задрипанный бар, в который они точно не зашли бы в обычных обстоятельствах, пережили любопытные взгляды взрослых, одетых в мантии и прочие волшебные вещи, и через магическую стену, где нужно было коснуться палочкой определенного кирпича, попали на так называемую Косую аллею — улицу для волшебников и волшебных покупок, где из года в год закупались студенты Хогвартса.       Небольшое представление и маленькая лекция не произвели на Элиота должного впечатления — он лишь с прищуром оглядел магический мир, играющий разными красками и звуками, и крепко сжал руку Гарри.       — Никуда от меня не отходи, — сказал он тихо, покосившись на профессора, остановившуюся поболтать с какой-то знакомой.       Гарри послушно кивнул. Он так и так не горел желанием ни потеряться, ни в принципе быть от Элиота на расстоянии больше его не самого длинного шага.       Они дошли до банка, которым руководили гоблины, с любопытством покосившихся сначала на Гарри и его скрытый челкой лоб, а после с еще большим любопытством на Элиота; на прямой вопрос профессора МакГонагалл сидящий на возвышенном столе гоблин лишь мерзко ухмыльнулся и выдал им необходимое количество монет из разного драгоценного металла на всех их нужды.       Они купили котел, набор базовых ингредиентов для зелий, необходимые учебники, пергаменты и перья; периодически Элиот, когда профессор его не видела, закатывал глаза, разглядывая весь этот непонятный и порой не самый практичный скарб. Хорошо хоть базовые человеческие предметы вроде английского и математики остались — и то неплохо; а на учебник по латыни Элиот посмотрел даже с любопытством.       Следующей их остановкой стал магазин волшебных палочек, где весьма эксцентричный старичок неизвестного, но уважаемого возраста устроил целое представление по выбору важнейшего для мага предмета. Он вручал все больше и больше раздражающемуся Элиоту все новые и новые палочки, которые либо не реагировали на него, либо пытались разнести магазин — третьего, серединного варианта, просто не существовало, — и приходил во все больший и больший восторг, называя Элиота сложной интересной задачкой. Элиот с трудом сдерживал свое раздражение и не взрывался только потому, что ему не позволяли субординация и нахождение на территории, о которой он не имел ни малейшего понятия. Дома или в целом в Литтл Уингинге он уже точно высказал бы все, что думает.       — Хм… — Олливандер в который раз посмотрел на Элиота, у которого от раздражения и усталости мелко подергивалась светлая бровь, выдавая все его мысли. — Что ж, а если попробовать… минутку… — и исчез в глубинах полок — то есть, буквально исчез, уйдя так глубоко, что его даже не было слышно. Не менее уставшая профессор МакГонагалл была озадачена не меньше их. — Вот, — Олливандер вернулся практически десять минут спустя, когда терпение Элиоту в конец начало изменять; он достал из потрепанной и ветхой коробочки темную палочку и, держа ее с величайшей осторожностью, вручил Элиоту.       Палочка, едва ее дерево коснулось кончиком пальцев Элиота, исторгла сноп светлых искр, которые собрались в мягкие золотистые шарики и медленно осели на стойку перед Олливандером.       Тот удивленно вздохнул.       — Ох, интересно… — Элиот поднял бровь, призывая старика продолжить мысль. — Кипарис, перо гиппогрифа, двенадцать дюймов. Довольно жесткая и крепкая, идеальна для дуэлей и боевых заклинаний, — он покачал головой. — Я давно не использую подобные экстравагантные начинки, потому что они подходят не такому уж большому количеству молодых волшебников; эту палочку сделал мой прадед, и она ждала вас, молодой человек, по меньшей мере три сотни лет, — Олливандер улыбнулся. — Это великая палочка, мистер Дурсль. Мой прадед постоянно говорил, что эта палочка выберет в свои хозяева невероятного благородного человека с сильной, но доброй душой.       Элиот неуверенно поглядел на палочку.       — Спасибо? — никто из них не знал, как реагировать.       Олливандер лишь блаженно улыбнулся.       — С нетерпением жду, какие великие дела Вы совершите с этой палочкой, молодой господин.       Элиот коротко вздрогнул и покосился на Олливандера со странным взглядом, какой Гарри не смог охарактеризовать.       Последней их остановкой было ателье мадам Малкин, где им было нужно купить несколько комплектов школьной формы.       — Ну, все не так уж и плохо, — пробормотал Элиот, рассматривая почти одинаковые мантии с одинаковым гербом Хогвартса, состоящим из четырех разноцветных частей. Помимо мантий были брюки, юбки, рубашки, жилеты, свитера; в общем, все более-менее обычное и знакомое людям не из магического мира — отличались и правда только мантии и шляпы, которые Элиот оглядел с отвращением. — Цирк.       — Согласен, — мурлыкнул незнакомый голос за спиной Гарри; Элиот стремительно развернулся к ним на каблуках туфель, схватил Гарри за плечо и толкнул себе за спину, хмуро уставившись на тихо подкравшегося нарушителя и так хрупкого спокойствия. — Будет вам, я же не нападаю.       Гарри выглянул из-за спины Элиота. Их собеседником был мальчик на пару лет постарше Элиота, с миловидным лицом, чуть прищуренными ярко-зелеными глазами, похожими на глаза Гарри, и светлыми пушистыми волосами, убранными в перекинутую через плечо косу; одет он был в зеленую рубашку и белые брюки, а в ушах поблескивали серьги-капельки из, кажется, аметиста. Мальчик дружелюбно улыбался, сверкая своими большими глазами сквозь по-девчачьи длинные ресницы.       Он был невероятно красив — и при этом Гарри чувствовал, что он так же невероятно опасен.       — Что Вам нужно? — спросил Элиот спустя несколько секунд.       — Ничего, — мальчик покачал головой с все той же невероятно ласковой улыбкой. — Просто захотел поприветствовать будущих товарищей, — он сделал шаг вперед, и Элиот, стиснув руку Гарри, подался назад. Улыбка их нового знакомого стала шире, когда он чуть склонился к ним и понизил голос для следующей фразы: — Знаете, молодой человек, для Шалтая Вы слишком крепки. Это удивительно.       Элиот крупно вздрогнул и посмотрел на мальчика с шоком, который Гарри не мог понять.       — Что?..       Мальчик выпрямил спину и отступил.       — Увидимся в Хогвартсе. Не падайте со стен.       И легкой походкой удалился, оставив Элиота пялиться ему вслед с приоткрытым ртом. Спустя пару секунд, справившись с оцепенением, Элиот выскочил из-за стоек с мантией и быстро огляделся, потом вовсе выскочил на улицу; но этого странного мальчика так и не нашел — тот будто испарился, оставив после себя только легкий шлейф каких-то слишком сладких для парня духов.       — Мистер Дурсль, — привлекла его внимание профессор МакГонагалл. — Вы закончили?       — А? — Элиот чуть тряхнул головой, приходя в себя. — Почти. Нужна еще теплая зимняя мантия.       — Она в другом отделе, у стены, — профессор хмуро поглядела на Элиота, все еще оглядывающегося в поисках странного незнакомца. — Мадам Малкин еще нужно снять с Вас мерки, чтобы подогнать мантии по размеру.       — Хорошо, — Элиот взлохматил волосы и, коротко дернув за прядь, пошел в указанном направлении.       Он рассеянно перебирал мантии, прощупывая ткань, и вздрогнул, когда Гарри подошел к нему и тронул за плечо.       — Что это было? — спросил он тихо, поглядывая в сторону профессора МакГонагалл — той их разговоры слышать было необязательно.       — Не знаю, — Элиот на мгновение стиснул мантию и посмотрел на Гарри стальным взглядом. — Но выясню. Теперь смысл ехать в эту дурацкую школу все же появился.       Гарри этого смысла не уловил. А Элиот ничего ему не сказал ни в магазине, ни дома, вместо разговора окопавшись на столе в компании тетради и их общей любимой книги, с обложки которой на Гарри смотрела маленькая девочка в голубом платье.