Тело не врёт

Лёд гудел под коньками — упругий, холодный, послушный. Этот звук Илья знал лучше любого другого. Шорох стали по замёрзшей воде, когда лезвие врезается в поверхность, высекая микроскопические ледяные искры. Гул пустых трибун, отражающийся от стен и возвращающийся эхом. Свист воздуха, рассекаемого телом на скорости. Здесь, на катке, всё было знакомо до последней ноты. Он откатывал программу в третий раз подряд, хотя Рафаэль Владимирович давно махнул рукой: «Хватит, упашешься». Но Илья не мог остановиться. Тело требовало движения, мышцы пели, каждый прыжок получался чистым, будто кто-то свыше расставлял ему ноги в нужную позицию. Четверной тулуп — приземление идеальное, левая рука чуть дрогнула, но он поправил на автомате. Каскад тройной лутц — тройной риттбергер — дыхание сбилось, но он выровнял. Вращение волчок — мир завертелся вокруг, разноцветные пятна трибун слились в одну полосу, но он держал ось, чувствуя каждым позвонком, где вертикаль. Когда музыка кончилась, Илья стоял в центре льда, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они дрожали мелкой дрожью — не от усталости, от адреналина. В груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть. Но внутри было пусто и чисто, как после хорошей исповеди. Он поднял голову к зеркальной стене, за которой сидел тренер. Рафаэль Владимирович Арутюнян — сухой, поджарый, с вечным прищуром человека, который видел в своей жизни слишком много всего, чтобы чему-то удивляться — кивнул. Коротко, без эмоций. Только в уголках губ дрогнуло что-то похожее на одобрение. — Неплохо, — это от него была высшая похвала, голос скрипучий, как старые половицы. — Вкатывайся. Завтра вылет. Илья кивнул, вытер пот со лба тыльной стороной перчатки и покатил к бортику. Лёд под коньками менял звук — от певучего скольжения к хрусту у самого края. Он перешагнул через борт, ступил на резиновое покрытие, и сразу стало тяжело — ноги вспомнили, что они не только для красоты, но и для веса тела. В раздевалке пахло феромонами, мазями и чужим потом. Этот запах въелся в каждую щель, в каждую скамейку, в каждый шкафчик. Илья быстро стянул костюм, натянул толстовку — мягкую, домашнюю, пахнущую чистотой. Сунул ноги в кроссовки, не развязывая шнурков, просто вдавил пятки, как делал всегда, когда спешил. На улице его ударило морозом. Фэрфакс встречал его серым небом и колючим ветром, который забирался под воротник и щипал кожу. Илья поднял воротник повыше, вдохнул воздух, пахнущий выхлопами и снегом, и поймал такси. В машине было тепло и пахло кожзамом и ванильным ароматизатором. Илья откинулся на сиденье, закрыл глаза. За окном проплывали огни вечернего города — офисные здания, светофоры, витрины, бесконечные ряды машин. Он смотрел на них сквозь прикрытые веки, не различая деталей, просто чувствуя движение. Чемпионат мира. Через три дня. Всё должно было быть идеально. Квартира встретила его запахом хлеба. Илья улыбнулся раньше, чем успел это осознать. Сначала просто расслабились мышцы лица, потом тепло разлилось в груди, и только потом он понял, что улыбается. Петр был дома. Петр всегда был дома, когда Илья возвращался с тренировок. Это было негласное правило, которое они даже не обсуждали. Петр просто был. И от него всегда пахло этим — тёплым, свежим, уютным. Запах свежеиспечённого хлеба. В детстве Илья каждую субботу ходил с мамой в маленькую пекарню за углом. Там работала пожилая мексиканка с седыми волосами, заплетёнными в косу, и она всегда давала Илье тёплый кусочек теста, пока хлеб пёкся. Запах той пекарни навсегда врезался в память как запах счастья. Запах дома. Теперь этот запах был у Петра. Петр вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. На нём была старая футболка, которую Илья считал своей, но уже давно перестал делить вещи на мои и твои, он и сам всегда был рад носить вещи, пропитанные запахом альфы. Волосы взлохмачены, на щеке — след муки. — Я ужин приготовил, ну, разогрел, если честно, — улыбка у него была тёплая, домашняя, как и весь он. — Будешь есть? — Буду. Илья подошёл, уткнулся носом ему в шею, вдохнул поглубже. Кожа Петра пахла хлебом и ещё чем-то неуловимым, личным, что невозможно описать словами. — Ты пахнешь... — начал Илья. — Знаю, — альфа усмехнулся, обнял его в ответ, прижал к себе. Руки у него были сильные, спокойные. — А ты пахнешь льдом и усталостью и сейчас озоном. — Озоном? — Ну, грозой, — Петр поцеловал его в висок. — Ты всегда так пахнешь, когда выкладываешься. Чисто, свежо, как после дождя. Илья хмыкнул. Он свой запах не любил. Считал слишком резким, не омежьим. Омеги должны пахнуть сладким — цветами, ягодами, ванилью. А у него — озон, электричество, будто он сам себе гроза. В детстве он стеснялся этого, пытался заглушить духами, но ничего не помогало. Потом перестал. Петру нравилось. Петру всё в нём нравилось. И это было главное. Ужин был простым — паста с соусом, салат, кусок хлеба, который Петр купил по дороге. Они ели молча, переглядываясь, иногда касаясь друг друга ногами под столом. Илья чувствовал, как уходит напряжение, как расслабляются мышцы, как отпускает адреналин. Потом они сидели на диване. Илья положил голову Петру на колени, закрыл глаза. Петр перебирал его волосы — медленно, лениво, кончиками пальцев. В телевизоре шёл какой-то дурацкий сериал, они не смотрели, просто слушали голоса как белый шум. — Ты уже собрался? — спросил Петр. — Да, а ты? — Завтра утром соберусь. Мы же вместе летим, чего суетиться. — Вместе. — Илья улыбнулся. Петр наклонился, поцеловал его в макушку. Губы тёплые, волосы чуть влажные после душа. — Волнуешься? — Нет, всё нормально. — Врёшь. — Вру, — Илья вздохнул. — Немного, но это рабочий мандраж. Пройдёт, как выйду на лёд. Илья повернул голову, посмотрел на Петра снизу вверх. Тот был серьёзен, спокоен, надёжен. В его глазах не было тревоги, только уверенность. И запах хлеба окутывал их обоих, делая этот момент тёплым, почти нереальным. Утром перед отлётом у них был плановый осмотр у врача команды. Кабинет находился в старом здании неподалёку от катка. Трёхэтажная постройка с облупившейся краской на фасаде и узкими окнами. Внутри пахло лекарствами, стерильностью и чуть-чуть — затхлостью старых стен. Врач — мужчина, омега, немолодой, с глубокими морщинами у глаз и усталым взглядом человека, который слишком много видел — жестом указал Илье на кушетку. Кушетка была обтянута дерматином, холодным и скользким. В кабинете было прохладно, но Илья всё равно вспотел. — Как самочувствие? — Нормально. — Жалобы? — Нет. Врач кивнул, провёл стандартные замеры: давление, пульс, температура. Заглянул в бумаги, полистал, нахмурился. Потом поднял глаза. — У тебя течка по календарю аккурат на дни чемпионата. Знал? Илья поморщился. Знал, конечно. Знал, но гнал от себя эту мысль, куда подальше, надеясь, что проблема решится сама собой. — Да, я слежу за циклом. — Что думаешь делать? — Перетерплю. Я своё тело контролирую, — Илья пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем было на самом деле. Врач посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах было что-то такое, от чего Илья вдруг почувствовал себя неуютно, будто нашкодивший школьник перед строгим учителем. — Контролируешь, — повторил врач без интонации. Он помолчал, потом заговорил снова, и голос его стал другим — мягче, более уставшим. — Я могу выписать тебе препараты для сдвига цикла, но они с сильным побочным действием. На результатах может сказаться. И это, не говоря о долгосрочных последствиях. — А если не пить? — Если не пить — будет течка. Сам знаешь, что это значит. Пик придётся аккурат на квалификацию, справишься? Илья сглотнул. В горле вдруг пересохло. Он не знал. Впервые за долгое время он не знал ответа. — Я справлюсь, — сказал он твёрже, чем чувствовал. Врач кивнул, выписал рецепт, протянул бумажку. Илья взял, не глядя. Бумага была шершавая, с логотипом клиники в углу. — Илья, — врач окликнул его, когда он уже был в дверях. Илья обернулся. — Береги себя. Спорт спортом, а тело одно. Другого не будет. Илья вышел в коридор, где его ждал Петр. Тот стоял у стены, засунув руки в карманы куртки. Увидел Илью, сразу шагнул навстречу. — Что там? — Ничего, всё нормально. — Илья сунул рецепт в карман, не глядя, Петру уж точно не нужно волноваться. Они вышли на улицу, и Илья глубоко вдохнул морозный воздух. В груди колотилось, хотя он только что сидел спокойно. Он попытался вытряхнуть из головы тяжёлый взгляд врача, но не получалось. Всё будет хорошо. Он справится. Он всегда справлялся.

***

Самолёт резал облака. За иллюминатором было бело и пусто — сплошная вата, в которой исчезали крылья, исчезало небо, исчезало всё. Иногда облака расступались, и внизу появлялась земля — чёрная, в белых прожилках замёрзших рек, с квадратами полей и ниточками дорог. Илья сидел у окна, прижавшись лбом к холодному пластику. Петр рядом — их руки лежали на подлокотнике вплотную, почти касаясь. Не держались, просто были рядом. Тепло от его тела чувствовалось даже сквозь одежду. Внутри у Ильи была дрожь. Не видимая, не та, что трясёт руки, а глубокая, внутренняя, от которой холодно становится где-то под рёбрами. — Замёрз? — Нет. Волнуюсь. — Это нормально, я тоже волнуюсь. Илья повернулся к нему. Петр выглядел спокойным, как всегда. Только в глазах была лёгкая тень, которую омега научился замечать за два года. Чуть более прищуренные веки, чуть более сжатые губы. Тень усталости, которую он никогда не показывал другим. — Ты никогда не показываешь, — сказал Илья. — Что толку показывать? — Петр пожал плечами. — Волнение не помогает кататься. — А что помогает? Петр подумал. Несколько секунд смотрел вперёд, на спинку кресла впереди. Потом повернулся, встретился глазами. — Знать, что ты есть. Что после проката я приду в номер, а ты там. Илья улыбнулся и накрыл его руку своей. Отель встретил их кондиционированным воздухом, ковровыми дорожками и толпами спортсменов из разных стран. В холле было шумно — говорили на разных языках, смеялись, обнимались при встрече. Пахло духами и дорожной усталостью. Илья ловил на себе взгляды, узнавал лица, кивал знакомым. Кто-то хлопал по плечу, кто-то желал удачи. Он улыбался в ответ, но мысли были далеко. Петр тащил оба чемодана. Илья всегда сам порывался нести, но альфа всё равно забирал его чемодан, молча, без вопросов. Илья давно перестал спорить — бесполезно. Номер был стандартным: две кровати, разделённые тумбочкой, письменный стол, шкаф, телевизор на стене. Окно выходило во внутренний двор, где виднелся кусочек неба и крыша соседнего корпуса. Илья бросил рюкзак на ближайшую кровать и сел. Пружины скрипнули. — Я на тренировку, — Петр чмокнул его в щёку. — Отдохни. Дверь закрылась. Илья остался один. Он лёг, не раздеваясь, уставился в потолок. Белый, ровный, с точечными светильниками. Где-то за стеной шумела вода, кто-то принимал душ. В коридоре смеялись, хлопали двери. Илья закрыл глаза. Всё будет хорошо. Он проснулся от того, что простыня под ним была мокрой. Сначала Илья не понял, что случилось. Спросонья показалось, что он пролил воду. Он даже пошарил рукой по тумбочке в поисках стакана — но стакан был пуст и стоял на месте. Потом накатил запах. Резкий, густой, заполняющий всю комнату. Озон. Но не тот спокойный, чистый, каким пахло обычно. Другой. Тяжёлый, въедливый, как перед настоящей грозой, когда воздух становится плотным и дышать трудно. Когда небо наливается свинцом и каждый вдох — как глоток электричества. Илья сел на кровати, глядя на тёмное пятно на простыне. Оно расползалось под ним, влажное и тёплое. Руки задрожали. Он посмотрел на часы. Скоро должен был вернуться Петя. До квалификации — 48 часов. — Нет, — вслух, потому что в реальность происходящего верить не хотелось. — Нет, нет, нет... Он вскочил, заметался по комнате. Ноги скользили по ковролину. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. Мысли разбегались, не давая ухватиться ни за одну. Потом вспомнил про аптечку. Рванул к чемодану, упал на колени, вытряхнул содержимое на пол. Вещи посыпались — футболки, носки, косметичка, зарядки. Аптечка была на самом дне, небольшая, неприметная. Илья выхватил её, дрожащими пальцами открыл замок. Внутри лежали стандартные лекарства — обезболивающие, пластыри, бинты. И упаковка, которую выписал врач. Он вытряхнул таблетку, проглотил, запив водой из-под крана. Вода была холодная, обожгла горло. Потом вторую. На всякий случай. Сел на пол, прямо среди разбросанных вещей, обхватил голову руками. Дрожь не проходила. Через полчаса жар немного спал. Запах стал тише — не исчез, но перестал душить. Илья заставил себя встать, содрать мокрую простыню. Руки двигались механически, голова была ватной. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках влажный ком белья, и не знал, что с ним делать. Выход был только один. Илья натянул халат, кое-как запахнул полы и вышел в коридор. Там, у тележки с полотенцами, возилась пожилая горничная — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. — Извините, — голос сорвался, омега откашлялся. — Можно... поменять бельё? У меня... Он не договорил. Женщина подняла голову, посмотрела на него — и, кажется, всё поняла сразу. Запах озона, мокрые волосы, трясущиеся руки, белое лицо. — Ой, милок, — сказала она тихо. — Тяжело тебе. Она не стала задавать вопросов. Просто взяла у него из рук мокрый ком, бросила в свой мешок для грязного, достала свежий комплект — простыню, наволочку, пододеяльник. — Иди ложись, я сама постелю. Быстро. Илья хотел отказаться, но сил не было. Он кивнул, вернулся в номер, сел на край кровати альфы, обхватив себя руками. Женщина вошла следом. Молча, быстро, привычными движениями заправила постель. Взбила подушку. Поправила уголки. — Ты держись, милый, — сказала она просто. — Всё переживается. И ушла. Илья смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как к горлу снова подступает ком. Не от стыда — от этой неожиданной, ничем не заслуженной доброты. Он лёг на свежую простыню, закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон. Вернулся Петр поздним вечером. Илья уже не спал — просто лежал, глядя в потолок. Тело горело, но он научился не обращать внимания. Петр вошёл, замер у двери, втянул носом воздух. Илья видел, как меняется его лицо: сначала непонимание, потом узнавание, потом тревога. — Илюш, началось? — спросил Петр тихо. — Нет, — неудачная ложь. — Всё нормально. Петр подошёл, сел рядом. Запах хлеба поплыл по комнате, смешиваясь с озоном, смягчая его. Илья чувствовал, как тело хочет прижаться, расслабиться, но заставил себя сидеть прямо. — Ты что-то пил? — Немного. — Илья. — Петь, отстань, — голос сорвался на рык. — Я знаю, что делаю. Петр смотрел на него долго. В его глазах было что-то, чего Илья не мог прочитать — боль? тревога? злость? Или всё сразу? — Тебе завтра кататься, — сказал Илья жёстче, чем хотел. — Надо выспаться. — Я не оставлю тебя. — Петь, правда, я справлюсь. Петр колебался. Видно было, как ему тяжело оставить все как есть. Как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. Как он смотрит на Илью, будто боится, что случится что-то плохое. Но он знал этот тон. Знал, что, когда Илья закрывается, бесполезно лезть. Петр наклонился, поцеловал его в лоб. Губы тёплые, нежные. Запах хлеба на секунду перебил озон, и Илья почти расслабился, почти поверил, что всё будет хорошо. Ночью таблетки перестали работать. Илья проснулся от того, что горело всё тело. Не жар — огонь, который шёл изнутри, плавил кости, выжигал мышцы. Запах заполнил комнату так, что казалось, стены искрят. Воздух стал плотным, как вода, каждый вдох давался с трудом. Простыня снова была мокрой. И не только простыня — пижама, волосы, подушка. Илья лежал в луже собственного тела и не мог пошевелиться. Сил не было. Совсем. Он свернулся калачиком, обхватил себя руками, прижал колени к груди. Так легче. Так можно дышать. В голове крутились обрывки мыслей. Чемпионат. Завтра прокат. Если он вообще встанет. Слёзы текли по лицу, смешивались с потом, капали на подушку. Илья ненавидел своё тело. Ненавидел за эту слабость, за эту предательскую физиологию, которую нельзя было проконтролировать. За то, что оно решило сломаться именно сейчас. — Илья? — сонный голос Петра. Илья не ответил. Не мог. Стыд парализовал сильнее боли. Альфа видит его таким — раздавленным, мокрым, слабым — что он думает? — Илюш, я просто посижу рядом. Молчание. Илья слышал, как Петр садится на пол около кровати. Слышал, как скрипнула половица, как он прислонился спиной каркасу. А потом альфа заговорил. — Знаешь, я сегодня на тренировке дурака валял. Тренер чуть инфаркт не получила. Я вместо того, чтобы отрабатывать дорожку, начал придумывать дурацкие движения. Просто так, потому что настроение было. Голос ровный, спокойный, будто они сидят на кухне и пьют чай. — А ещё я видел, как японец упал с четверного. Прямо на попу. Он потом минуту сидел на льду и не вставал, сто процентов все себе отморозил. Представляешь? Илья слушал. Сквозь боль, сквозь жар, сквозь слёзы — слушал этот голос. Петр говорил о всякой ерунде, о глупостях, о том, что случилось за день. Говорил так, будто Илья был в порядке, будто они просто разговаривают. И от этого становилось легче. — ...а ещё в буфете дают такие жирные бананы, прикинь я только половину осилил! Надо было и тебе захватить для поднятия духа. — Петь, — голос Ильи прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы быть услышанным. — Я здесь. — Не уходи. Илья закрыл глаза. Прижался щекой к мокрой подушке. Запах озона заполнял комнату, но сквозь него, тонкой ниточкой, пробивался запах хлеба. Он провалился в сон.

***

Утром пришёл Рафаэль Владимирович. Стук в дверь был короткий, резкий. Илья узнал бы его из тысячи. Только тренер стучал так — без сантиментов, по делу. — Илья, открывай. Омега встал, ноги еле держали, пришлось опереться о стену. Он накинул халат поверх мокрой пижамы, кое-как добрёл до двери, повернул замок. Тренер вошёл и замер. Он смотрел на Илью, на его белое осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на дрожащие руки. Смотрел на смятые простыни, на разбросанные вещи. Втянул носом воздух — запах озона был нестерпимым, даже для того, кто не чувствовал течку как свою. Лицо Рафаэля Владимировича осталось каменным. Только глаза чуть сощурились, и в них мелькнуло что-то, чему Илья не мог подобрать названия. — Сейчас врача вызову. — Не надо. — Это был не вопрос, — тренер развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Илья сел на кровать и стал ждать. Врач вошёл через десять минут. Тот же самый. Илья даже не знал, что он тоже здесь, с командой. Наверное, должен был знать, но как-то не задумывался. Врач закрыл дверь, прислонился к ней спиной, оглядел комнату. Увидел пустую упаковку на полу среди вещей. Подошёл, поднял, посмотрел на дозировку. Помолчал. Потом молча закатал левый рукав. Илья увидел шрам. Длинный, неровный, уродливый. Он тянулся от локтя почти до запястья, бугристый, белый, с тёмными точками от уколов. — Знаешь, что это? — спросил врач тихо. Илья покачал головой. Смотреть на шрам было больно, но он не мог отвести взгляд. — Я тоже был спортсменом раньше. Тоже омегой, который глушил течку таблетками, чтобы не пропускать старты, — врач провёл пальцем по шраму, будто вспоминая. — Это гормональные уколы, которые я теперь делаю себе каждый день. Чтобы просто нормально жить. Не вставать по ночам от боли, не сходить с ума от перепадов, не быть тем, кто не может встать с кровати без таблетки. Он сел на стул напротив, заглянул Илье в глаза. Взгляд у него был усталый, но не злой. Почти отеческий. — У меня нет семьи. Нет детей и нет карьеры, о которой я мечтал. Есть процедурный кабинет и воспоминания о том, как я стоял на пьедестале. — Он усмехнулся горько. — Знаешь, что я вспоминаю чаще всего? Не золото и аплодисменты. А то, как я лежал в номере отеля, весь мокрый, и ненавидел своё тело за то, что оно живое. Прямо как ты сейчас. У Илья защипало в носу. Он сглотнул, пытаясь сдержать слёзы. — Ты этого хочешь? — спросил врач тихо. — Хочешь через десять лет колоть себе гормоны и вспоминать альфу, который бросит тебя из-за бесплодия? В мыслях сразу возник образ Пети, но он же не бросит, да? Слёзы текли по лицу, и он не мог их остановить. — Течка — не приговор. — Голос врача стал мягче. — Это твоя физиология. Ты можешь переждать, можешь принять помощь своего альфы — естественно, без вреда. А можешь продолжать гробить себя. Выбор за тобой. Он встал, поправил свой белый халат. — Я не скажу тренеру ничего. Это не моё дело, — Он посмотрел на Илью сверху вниз. — Но, если ещё раз выпьешь эту дрянь — я сниму тебя с соревнований сам. По медицинским показаниям. Потому что живой спортсмен лучше мёртвой легенды. И ушёл. Илья сидел на полу, обхватив колени, и дрожал. Не от холода — от всего сразу. Через минуту дверь открылась. Петр. Точно встретил врача по пути. Альфа не сказал ни слова. Просто сел рядом, взял его за руку, переплёл пальцы. Кожа к коже. Тепло к теплу. Запах хлеба заполнил комнату, смешиваясь с озоном, смягчая его, делая выносимым. Илья чувствовал, как этот запах обволакивает его, как одеяло, как защита. Он повернулся и уткнулся лицом Петру в плечо. Плечи затряслись. Он плакал — навзрыд, по-детски, не стесняясь. Всё, что копилось эти дни, выходило наружу мокрыми дорожками по щекам. Петр гладил его по спине, по голове, и молчал. Не говорил, что всё будет хорошо, не обещал, не утешал словами. Просто гладил, и этого было достаточно. Так они сидели долго. Может, час или два. Время перестало существовать. Когда Илья затих, когда слёзы кончились и осталась только пустота, Петр сказал: — Я рядом. Я всегда рядом. Петр не ушёл. Они лежали в кровати — просто лежали, обнявшись. Петр обнимал Илью со спины, дышал в затылок, и запах хлеба окутывал их обоих. Течка никуда не делась, она всё ещё была здесь — тяжёлая, липкая, выматывающая. Но рядом с Петром она стала... выносимой. Илья чувствовал каждое его дыхание. Как поднимается и опускается грудь. Как бьётся сердце — ровно, спокойно, уверенно. Как рука на его талии чуть сжимается. — Ты завтра катаешься, — прошептал Илья. — Тебе надо спать. — Я сплю. — Не спишь. Петр усмехнулся — выдохнул тёплый воздух ему в затылок. — Ну, не сплю. Но главное, что с тобой. Илья замолчал. Смотрел в стену, за которой была ночь. За которой был город, в котором через несколько часов Петр выйдет на лёд. — Ты злишься на меня? — спросил он. — За что? — За то, что я дурак. За таблетки, тебе же врач все рассказал. Петр вздохнул. Прижал его крепче, почти до боли. — Я не злюсь, солнышко. Я боюсь. — Чего? — Что ты себя угробишь. Что не попросишь помощи. Что будешь геройствовать в одиночку, пока я буду рядом и не буду знать, как тебе помочь. — Ты помогаешь. — Тем, что лежу? — Тем, что ты есть. Петр поцеловал его в затылок. Губы тёплые, нежные. — После своего проката сразу приду к тебе. Только доживи до вечера. — Куда я денусь. — Мало ли, — Петр усмехнулся. — Ты ж у меня герой. Илья улыбнулся в темноту. Потом прикрыл глаза.

***

Утром Петр ушёл. Илья слышал, как он тихо встаёт, как идёт в душ, как одевается. Слышал, как скрипит дверь, как щёлкает замок. Илья не открывал глаз, не прощался. Если бы он открыл глаза, если бы увидел Петра уходящим, он бы, наверное, не выдержал. Он остался один. Тело болело. Каждая клетка, каждая мышца, каждая кость. Жар немного спал, но слабость была такой, что даже повернуться на другой бок казалось подвигом. Запах озона всё ещё висел в комнате, но уже не душил — просто напоминал о себе. Илья лежал и смотрел в потолок. Все такой же белый, ровный. За стеной кто-то ходил, разговаривал, смеялся. Жизнь продолжалась. Он достал телефон. Экран ослепил, пришлось сощуриться. Лента новостей пестрела заголовками: чемпионат мира, прокаты, интервью. Он нашёл результаты мужского финала. Петр — второй. Илья выдохнул. В груди разлилось тепло — гордость, радость, любовь. Он представил, как Петр стоял на льду, как принимал аплодисменты, как улыбался той своей спокойной улыбкой. Молодец. Теперь его очередь. Ближе к вечеру он встал. Сначала просто сел на кровати, пережидая, пока перестанет кружиться голова. Потом медленно, держась за стены, дошёл до душа. Вода была горячей, обжигающей, и это помогало. Смывала липкость, усталость, страх. Он стоял под душем долго, пока вода не начала остывать. Потом выключил, закутался в полотенце и посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел чужой человек. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с впалыми щеками. Но глаза горели. В них было что-то, чего Илья раньше не видел. Злость. Упрямство. Жизнь. Он оделся. Костюм для проката висел на плечиках — чёрный, с красно-золотыми вставками, его любимый. Илья провёл рукой по ткани, чувствуя под пальцами гладкость. В коридоре его ждал тренер, стоял у двери, прислонившись к стене, и смотрел куда-то вдаль. Увидел Илью, окинул взглядом с головы до ног. — Ты еле стоишь. — Постою на льду. — Илья посмотрел ему прямо в глаза. — Там легче. Тренер молчал долго. Потом кивнул. Коротко, сухо. Раздевалка была пуста и холодна. Илья сел на скамейку, достал коньки. Руки дрожали так, что шнурки пришлось завязывать трижды — пальцы не слушались, соскальзывали. В наушниках играла музыка — его музыка, та, под которую он будет кататься. Илья закрыл глаза, пытаясь настроиться, но в голове было пусто. Ни мыслей, ни образов. Только гул. Его феромоны заполняли помещение. Он знал, что это чувствуют другие. Знал, что, выйдя на лёд, его запах почувствуют судьи, соперники, зрители. Знал, что это может отвлечь, сбить, настроить против. Но ему было плевать. Он встал. Нога подвернулась, пришлось схватиться за скамейку. Выдохнул. Ещё раз. И пошёл к выходу. Выход на лёд был как удар током. Свет ударил в глаза, ослепил на секунду. Гул трибун — сотни людей, дыхание, аплодисменты, ожидание. Холод арены, который пробирал до костей даже сквозь костюм. Илья выехал на середину, поднял голову. Трибуны сливались в одно цветное пятно. Он искал глазами Петра — и нашёл. Тот сидел в первом ряду, смотрел неотрывно. Илья глубоко вдохнул. И ему показалось, или он действительно почувствовал запах хлеба? Тёплый, уютный, надёжный. Он шёл оттуда, с трибун, пробивался сквозь холод и расстояние, сквозь чужие запахи, сквозь всё. Музыка началась. Он не помнил проката. Тело работало само — мышцы, натренированные годами, делали своё дело, пока сознание было где-то в стороне. Илья не думал о прыжках, не думал о вращениях, не думал о баллах. Он просто двигался, отдавая льду всё, что у него осталось. Каждый прыжок давался с боем. Ноги подкашивались при приземлении, но он держался. Воздуха не хватало, но он дышал. В глазах темнело, но он видел только свет. Четверной тулуп — приземление, темнота вспышкой, устоял. Каскад — тройной лутц, тройной риттбергер — ноги дрожат, но он сделал. Вращение — мир завертелся, и он держал ось, чувствуя каждым позвонком, где верх, где низ. Он чувствовал каждую мышцу, каждую связку, каждую кость. Чувствовал, как тело кричит от боли, но продолжает работать. Чувствовал, как органы пульсируют внутри, но он сильнее. И запах хлеба. Он чувствовал его всё время. Он заземлял, был как якорь, как нить, ведущая домой. Музыка кончилась. Илья замер в финальной позе, тяжело дыша. Руки подняты, голова запрокинута. Грудная клетка ходит ходуном, лёгкие горят. Трибуны взорвались. Овации — громом, волной, ураганом. Люди вставали, кричали, аплодировали. Кто-то свистел, кто-то топал ногами. Илья хотел улыбнуться, хотел поднять руку, хотел поклониться. Но ноги вдруг перестали существовать. Он упал. Не красиво, не театрально, просто осел на лёд. Колени подогнулись, руки беспомощно скользнули по поверхности. Потом щека прижалась к холодному льду. Лёд был холодным. Странно, он никогда не замечал этого. Кто-то кричал. Кто-то бежал. Кто-то звал врачей. Илья слышал всё это будто сквозь вату, будто из другой комнаты. Он попытался пошевелиться — не смог. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — лицо Петра, склонённое над ним. Испуганное, бледное, с мокрыми глазами.

***

Очнулся он в медпункте. Белый потолок, стерильный свет, запах лекарств. Илья лежал на койке, укрытый тонким одеялом. Рядом, на стуле, сидел Петр и держал его за руку. — Очухался, слава богу, — сказал Петр негромко. Голос у него был хриплый, уставший, будто он не спал сутки. Илья попытался заговорить — получился только хрип. Петр сразу протянул стакан воды, придерживая голову за затылок. Вода была тёплая, но Илья пил жадно, чувствуя, как пересохшее горло оживает. Откинулся назад, закрыл глаза. — Сколько я... — Часа четыре. Ничего страшного, врачи сказали — истощение. Завтра будешь как огурчик. — А прокат? Петр улыбнулся — устало, но тепло. В глазах у него блестело что-то, чему Илья не сразу вспомнил название. Гордость. — Первое место. Ты откатал гениально. — Первое. — Илья помолчал, он не мог в это поверить. — Нормально. — Нормально? — Петр усмехнулся. — Ты вышел на лёд в течке и не сломался. Я тебе потом покажу, что в интернете пишут. Все говорят только о тебе! Илья открыл глаза, посмотрел на него. — А я второй. — Петр пожал плечами. — Ты мной гордишься? — Горжусь. Петр наклонился, поцеловал его в лоб. Губы родные, немного шершавые. Дверь открылась, вошёл Рафаэль Владимирович. Он остановился у койки, посмотрел на Илью сверху вниз. Взгляд тяжёлый, но без злости. Скорее усталый. — Живой? — Живой. Тренер кивнул. Помолчал. — Ты идиот. — Пауза. — Но молодец. Завтра отдыхаешь. Послезавтра тренировка по расписанию. Всё понял? Тренер развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим щелчком. Илья посмотрел на Петра. — Он только что меня похвалил? — Кажется, да. — Ничего себе. Оба засмеялись — тихо, устало. Потом омега снова закрыл глаза. — Я думал, если ты будешь рядом во время течки, я стану слабым, — тихо, почти шепотом, — а оказалось... ты дал мне силы просто тем, что был. Даже когда не мог быть рядом физически. Петр молчал. Гладил его руку большим пальцем — медленно, успокаивающе. — Я чувствовал твой запах на льду. Весь прокат. — Илья открыл глаза, посмотрел на него. — Мне показалось? — Не показалось. — Петр пожал плечами. — Я просто хотел, чтобы ты знал: я с тобой. Илья сжал его пальцы. За окном была ночь. Чужой город, огни, тишина. В палате пахло лекарствами, но сквозь них пробивалось другое — хлеб и озон. Чисто, свежо, как после грозы, когда воздух становится прозрачным и дышится легко. Он сделал выбор. Он вышел на лёд. Он не сломался.