Хочу твои небеса и океаны

      Кирилл выходит из Куратория тайн на прохладный воздух, когда время уже переваливает за семь вечера. Духота постепенно выходит из лёгких, и Кирилл, удовлетворённый, сжимает бархатную коробку в руках, поправляя вспотевшие пряди волос у висков. Дверь за ним тихо захлопывается, и гул разошедшихся участников очередного аукциона позади стихает.       — Добрый вечер. Вижу, сегодня Вы не с пустыми руками. Всё прошло удачно, господин Флинс? — рядом с дверью стоит Лаума — как всегда безупречная и вежливая, искрящаяся добротой и безмятежностью, и Кирилл, заслышав её мягкий голос, позволяет уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки. Лаума коротко склоняет голову, и её украшения едва слышно позвякивает на слабом ветру.       — И Вам добрый вечер, госпожа Голос Лунного Гимна, — Кирилл кланяется в приветственном жесте и, не удержавшись, удивлённо вздёргивает бровь. Госпожу Лауму в такое время нечасто встретишь в Нашгороде. — Да, сегодняшний артефакт меня очень заинтересовал, он… — Кирилл запинается, замолкает на мгновение, понимая, что не хочет раскрывать истинную причину. В конце концов, разве всем подряд стоит знать, что ценность артефакта заключается не столько в его происхождении и древности, — они, если честно, вообще ни о чём, — сколько в том, что он напоминает красивые глаза молодого господина Иллуги? — Кхм… Интересный.       Кошмарная тавтология, и Кириллу почти стыдно за это. Иногда ему просто хочется сказать что-то на альвийском, таком далёком и одновременно родном, но, к великому сожалению, едва ли его вообще хоть кто-то поймёт. Кирилл сжимает коробку, пряча её в карман.       Лаума в ответ лишь изгибает губы в улыбке шире, сощурив глаза, и, если бы Кирилл не имел представления о Лауме, то подумал бы, что она какая-то слишком лукавая.       — Хм? — хмыкает и поднимает руку, скручивая прядь густых волос на пальце. — Это какое-то драгоценное кольцо?       — Кольцо? — Кирилл поднимает вторую бровь, чтобы эмоция удивления чётче прочиталась на его лице. Иллуги говорит, что по глазам Кирилла прочитать другим хоть что-то, помимо усталости и безразличия, невозможно. — Нет, с чего Вы взяли?       — В таких коробочках, как у Вас, знаете, обычно люди делают предложение руки и сердца, помещая туда кольцо. Становятся на одно колено и всё такое. Считаю, что это невероятно романтично. Жаль, что в последнее время многие перестали предавать этому большое значение, — Лаума вздыхает и поднимает взгляд к темнеющему небу, задумчиво перетирая волосы между указательным и большим пальцем. — Почему-то мне она показалось очень похожей. Не обращайте внимания, — она склоняет голову, глядя Кириллу в лицо, и тот замирает.       Предложение руки и сердца?       Слова Лаумы падают в сознание Кирилла, как камень в стоячую воду — круги расходятся медленно, тяжело, задевая то, что дремало на самом дне пару сотен лет.       Он сглатывает вязкую слюну, чувствуя бархат коробки даже сквозь перчатки. Обычная, казалось бы, вещь. Дерево, бархат, петли. Внутри — тот самый камень. Он купил его сегодня на закрытом аукционе, куда его пригласила Нефер. Честно высидел два часа, слушая бесконечные торги, рассматривая древние побрякушки, которые не стоили и половины запрошенной цены. Грош цена — и не более.        А потом появился он — этот камень. Не самый ценный, не самый древний, не самый красивый для искушённого взгляда коллекционера. Но когда свет упал на него под определённым углом, Кирилл увидел в его глубине тот самый оттенок, от которого у него до сих пор перехватывает дыхание, и, казалось бы, сгнившее и почерневшее от времени сердце вновь стало заходиться в таком стуке, что Кирилл даже позволил себе испытать секундный страх. Оно же не разорвётся, правда?       Глаза Иллуги, когда тот злится. Когда смеётся. Когда смотрит на Кирилла и забывает убрать эту дурацкую нежность со своего лица.       Кирилл купил его, не раздумывая. Переплатил в три раза. И ни разу не пожалел.       Кирилл, сколько бы не изучал, довольно мало всего знал о людских обрядах и традициях, всё новое узнавая, в основном, именно от Иллуги. У альвов всё было несколько иначе, но и те обычаи, что Кирилл знал, почти стёрлись из памяти.       Но кольцо? Предложение?       Он вдруг отчётливо понимает, что за все эти месяцы — с того самого вечера у озера, с первого поцелуя, с каждой ночи, когда Иллуги засыпает у него на груди, — Кирилл ни разу не подумал об этом. О том, что у людей это принято. Что это важно.       Для него самого всё уже решено.       Сотни лет назад, когда его народ ещё был в самом расцвете, не нужны были слова и церемонии. Двое просто смотрели друг на друга, молча зажигали огонь и знали: отныне мы единое целое. Потому что словами можно лгать, а молчанием — никогда. И так делали не только альвы из его рода, но и, насколько он знал, многие другие.        Но Иллуги не альв. Иллуги — человек. Для него, возможно, этот жест значит что-то другое. То, чего Кирилл не понимает до конца… Но хочет понять. Ради него.       — Зачем? … Кхм, — Кирилл мнётся, усилием воли всё-таки заставляет себя сохранить серьёзность на лице (как же он раскрис рядом с Иллуги, невообразимо и чудовищно).       — Зачем что? — Лаума продолжает разглядывать Кирилла, убирая с лица упавшую чёлку.       — Зачем это делают? Разве, если Вы признаётесь друг другу в любви, обязательно дарить кольца?       Лаума смотрит на него с тем особенным выражением, которое бывает у людей, когда они вдруг понимают, что собеседник — не просто «немного странный», а действительно другой. Не глупый, нет. Просто — другой. С другими корнями, другими понятиями, другой правдой.       Лаума не просто догадывалась, что Кирилл не человек, она это знала с самого начала, и тревоги внутри от этого знания не было. И потому расспрашивать об этом у него смысла не видела. Она же и сама не совсем человек, но это уже не столь важно, правда же?       — Хм, — в очередной раз хмыкает Лаума, и разводит руками. Лаума не смеётся. Она смотрит на него с тихим любопытством, чуть склонив голову, и в этом взгляде нет упрёка и осуждения — только интерес.       Но смущённый внезапными откровениями Кирилл передёргивает плечами, и почти даже жалеет, что вообще вышел с аукциона раньше времени.       — Я не знаю точных корней этой своеобразной традиции, но так принято. И, насколько мне известно, для каждого человека, пожалуй, свой смысл. Для кого-то — жест, позволяющий вывести любовные отношения на совершенно новый этап, принять в свою семью, довериться и раскрыться ещё больше, чем прежде.       Кирилл неожиданно для себя слушает так внимательно, точно от этого зависит его жизнь.       — Кольцо — оно круглое, — продолжает Лаума, задумчиво перебирая прядь волос. — У него нет конца. Когда человек надевает его на палец другому, он будто говорит: «Я с тобой навсегда. Пока не сотрусь, пока не сгнию, пока не перестану дышать». Это обещание. Самое сильное, какое только можно дать. Такая трактовка этой традиции мне нравится гораздо больше других, ведь очень чувственно, согласитесь? А для кого-то важно, чтобы чувства можно было не только… М, скажем, чувствовать? Простите за повторение, — она тихо смеётся, — но и видеть. Держать в руках. Показывать другим. Чтобы все видели: этот человек не свободен. У него есть кто-то.       Она замолкает, давая словам осесть в вечернем воздухе.       Кирилл с некоторой растерянностью смотрит в миловидное лицо напротив и шумно выдыхает.       — Вы никогда разве не бывали на свадьбах?       — Не приходилось… Может, я видел однажды, но даже и не понял. Там, откуда я родом, — начинает он тихо, — не было таких традиций. Мы не дарили кольца. Мы… — Кирилл замолкает, подбирая слова, чтобы не сказать лишнего. — Мы дарили частицу себя. То, что носили с собой долго. То, что впитало нашу жизнь, наши мысли, нашу память. Это значило больше, чем любой металл, потому что в этом была душа.       Лаума молчит долго. Так долго, что Кирилл уже начинает жалеть, что вообще заговорил.       — Господин Флинс, — наконец произносит она, и голос её звучит непривычно серьёзно. — Я не знаю, откуда Вы родом. Не знаю Ваших обычаев. Но я уверена в одном.       Она делает шаг ближе, заглядывая ему в глаза.        — Один господин — вероятно, Вы его знаете — смотрит на… Другого господина так, как смотрят на чудо. Как на что-то, чего боялись ждать, но дождались. Думаете, этому господину важно, на каком колене другой господин стоит? Ему важно, чтобы тот был рядом. И чтобы продолжал смотреть на него так, будто он — единственное тёплое место в этой промёрзлой вселенной.       Сначала Кирилл думает, что Лаума, пожалуй, права на все сто процентов и даже больше. А потом думает о том, как же плохо они с Иллуги скрывают свою любовь друг к другу, и от последней мысли хочется только улыбнуться.       Они планировали не афишировать свои отношения по крайне мере до тех пор, пока ситуация в Нод-Крае не станет более стабильной, или до тех пор, когда их единственной проблемой станет лишь выбор приправ в лавке и ничего более, но, вероятно, они слишком влюблены друг в друга, чтобы это по-настоящему скрывать.       Поэтому Кирилл позволяет себе тихо рассмеяться.       — Да, Вы правы, госпожа Лаума… Спасибо, что рассказали. Это было очень занимательно, — и он почти готов уже распрощаться, как внезапно вспоминает момент, который хотел уточнить ещё в самом начале их странного и слишком личного разговора. — А Вы кого-то здесь ждёте или…?       — Да, — Лаума кивает, прикладывая правую ладонь к лицу, и слегка морщит нос. — Одну свою очень хорошую знакомую. Но она что-то непростительно задержалась. Слышу, что уже почти всё, — гул в Куратории тайн действительно начинает нарастать, и шаги за закрытыми дверьми становятся чётче. — И я Вас больше не задерживаю. Приятно было поговорить с Вами, господин Флинс. Доброй ночи.       — Доброй ночи, Госпожа Голос Лунного Гимна, — говорит он тихо, спускаясь по лестнице.       Ступор охватывает Кирилла уже на выходе из Нашгорода.       На безымянном пальце Лаумы красовалось тонкое и простенько колечко, из-за сгустившихся сумерек Кирилл не сразу опознал этот серебристый отблеск. Получается, госпожа Лаума… Ох?       Кирилл не успевает сформировать полноценную мысль. Аэдон настигает его внезапно и стремительно, как всегда ослепительно яркий, приносит с собой письмо и излюбленный цветочно-медовый запах вперемешку с пылью.       — Ах, мой милый друг, — Кирилл снимает перчатку, и проводит кончиками пальцев по макушке птицы, мгновенно отвлекаясь. — Я ждал тебя.       Аэдон довольно тарахтит, подставляя голову под ласкающие пальцы, а потом тыкается клювом в карман, где лежит бархатная коробка. Кирилл вздрагивает и отдёргивает руку.       — И ты туда же? — беззлобно ворчит он. — Ты учишься всему у моего молодого господина, да? Любопытный до жути. Или просто хочешь посмотреть, что на этот раз я себе приобрёл на аукционе?       Птица только моргает, глядя на него с совершенно человеческим пониманием. Или это Кириллу только кажется? После разговора с Лаумой весь мир словно накренился, и теперь даже в птичьих глазах ему чудятся намёки.       Хотя однажды они с Иллуги обсуждали, что, вероятно, Аэдон прекрасно понимает человеческую речь, но разъясниться так, чтобы и он сам был понят, увы и ах, не в силах.       Кирилл выдыхает и разворачивает письмо, принесённое Аэдоном. Знакомый, чуть неровный почерк Иллуги — когда тот писал второпях, буквы всегда начинали клониться вправо, будто пытались убежать с листа.        «Кирилл!       Задержусь сегодня, отряд вернулся с разведки вместе с рыцарями ордена. Есть пара раненных, но все целы, не волнуйся, старик просто попросил остаться и помочь — по мелочи. Встретимся завтра. Уже соскучился до ужаса, так и хочется уткнуться лицом в твою грудь. Так и хочется утонуть в твоих объятьях, и прижаться к твоим губам.       Навеки твой И.»       Навеки твой.       Твой.       Кирилл перечитывает подпись трижды. Обычная. Кирилл и сам так подписывается, когда пишет Иллуги письма.       Иллуги знает, что ради него Кирилл готов разорвать свою душу в клочья и бросить к ногам, коли тот пожелает. Стереть с Тейвата и артерий земли одно только упоминание о себе, отдать всего себя, полностью, всецело, без остатка. Готов превратиться в соляную статую или обратиться самим ветром, лишь бы угодить Иллуги.       И он это знал. А Кирилл знал, что всё то же самое сделают и для него.       Никакие любовные письма, пусть даже собранные в огромные книги на сотни страниц, переходящие в целые многотомные сборники, не передадут то необъятное и всепоглощающее, что урчит довольно промеж рёбер.       «Я с тобой навсегда. Пока не сотрусь, пока не сгнию, пока не перестану дышать».       Слова Лаумы вдруг вспыхивают в памяти с новой силой.       Как же это всё чертовски неожиданно.       — Аэдон, — позвал он тихо. — Ты ведь умная птица. Скажи, неужели я планирую сделать глупость?       Аэдон склоняет голову набок, издавая мелодичную трель, и вдруг клюёт его в палец — больно, но как-то одобрительно, что ли? Или всё-таки Кириллу мерещится?       — Значит, не глупость, — решает он и прикрывает глаза. — Идём, я вернусь на маяк и отправлю Иллуги ответное письмо.       Он бережно сворачивает письмо, убирает во внутренний карман накидки и шагает прочь из Нашгорода, сжимая в кармане коробку с камнем, до безумного напоминающим глаза Иллуги, и чувствует, что у него в груди сердце не просто бьётся — оно и правда поёт.       ***       Иногда пить с Варкой — то ещё испытание, и Кирилл убеждается в этом снова. Варка открытый и шумный, удивительно весёлый и развязный. И немного неуклюжий.       Во «Флагмане» душно, но на удивление немноголюдно.       — Ха! Флинс, ты, я смотрю, ни в одном глазу? Допивай давай и налью ещё! — громкий голос раздаётся прям рядом с ухом, и Кирилл морщится, сжимая бокал с вином сильнее.       Тяжёлая рука Варки падает на стол, его в очередной раз пустой стакан бьётся об деревянную поверхность, жалобно и глухо позвякивая, а вино глубокого бордового оттенка в бокале Флинса немного расплёскивается, расходясь расплывчатыми кругами.       — Нет-нет, Варка, я всё, спасибо, — стараясь придать своему голосу немного виноватый оттенок, Кирилл предпринимает попытку отодвинуться, но Варка, промахиваясь мимо бокала, уже льёт ему новую порцию алкоголя на руки.       Кирилл тихо выдыхает. Вот что было славно, так это тот факт, что вежливый этап «господинов» и «сэров» они с Варкой уже прошли.       — Пей! До дна-а-а, давай! А то чё-то ты какой-то кислый сегодня, — смеётся Варка и в очередной с силой бьёт по столу.       Кирилл кривит губы в подобии какой-то полуулыбки, заслышав, как начинает уже во весь голос ворчать Демьян за барной стойкой, сетуя на возможную порчу имущества, что неизбежно наступит, если уважаемый Магистр продолжит в том же духе лупить мебель. Щедрый и откровенно пьяный Варка примирительно машет ладонями, хохочет и обещается обязательно всё возместить, если что-то действительно поломает.       Кирилл осушает свой бокал одним глотком, чувствуя, как крупные капли терпкого кисловато-приторного вина попадают на лицо. Чувствуя, как пальцы под перчатками слипаются от сладости алкоголя, потому что Варка явно пролил мимо больше, чем нужно.       Горло и желудок жжёт, но Кирилл может лишь выдохнуть, почти прикрывая уставшие глаза. Ресницы дрожат, не желая смыкаться, и хочется раствориться в привычном и тихом фонаре, где физической оболочке нет места.       Сегодня он должен был встретиться с Иллуги, но тот не смог прийти, прислав вместо себя лишь Аэдона с письмом, в котором очередные извинения и обещания встретиться в скором времени — нужно лишь немного подождать.       Кирилл думал, что это вообще не будет проблемой, ведь он привык ждать. Он и раньше ждал так долго, не замечая течения времени, что, наверное, лишние пару дней туда-сюда не будут проблемой. Но, чёрт возьми…       Но разлука с Иллуги ощущалась по-другому, тревога и желание поскорее увидеться разъедало все органы, от чего хотелось их перестроить, вырвать из себя и слепить новые, и Кирилл не мог не отметить, что безразличие, отступающее рядом с возлюбленным, в его отсутствие накатывает оглушительными волнами и бьёт точно по мозгам. Так больно, что хочется раскроить себе череп, упасть в судорогах, лишь бы не ощущать этого.       И он не смел проявить ни капли каприза в такие моменты, потому что Иллуги — командир, и ответственность на его плечах едва ли не вдвое больше тех тягот, что несёт на своих плечах сам Кирилл. У него не было права дуть губы, обижаться или просить примчаться к нему сию же секунду.       Не мог. Но так сильно желал, кто бы знал. Такой он, оказывается, ужасный эгоист, даже смешно.       — Варка, — наконец подаёт голос Кирилл, когда Демьян, быстро протерев пролитый алкоголь, отходит обратно к барной стойке.       Кирилл, честно признаться, не ощущает ни грамма вины за то, что пропустил мимо ушей буквально всё то, что говорил ему собеседник последние несколько минут. И даже не помнит, говорил ли ему Варка вообще что-то или нет.       — О, ты допил! Щ…Щас, погоди, ещё налью, — уже изрядно захмелевший Варка откидывается на спинку скамейки, растягивается в довольной улыбке и поддевает пробку из новой бутылки.       — Не н… Ладно, — то, с каким мастерством Варке удаётся игнорировать протесты людей в отношении очередной порции вина, Кирилла все ещё несколько поражала. — Ммм, скажи, а ты бывал на свадьбах?       — Ага, я ж Магистр ордена. Меня кто только не приглашал и на свадьбы, и на венчания, осталось ещё на кошкины женитьбы явиться, ха-ха! И даже щас, зная, что я на экспедиции, всё равно шлют пригласительные, — он трёт пропущенные во время бритья светлые волоски на подбородке и снова весело хохочет, предаваясь тёплым воспоминаниям. — Но я давно не был не гуляниях, как-то всё не до этого, что ли? Эх-эх… А ты чего эт спрашиваешь? Сам не был, что ли? Да не поверю.       — Может и был, но как-то не запомнил, думаю. Совсем в голову ничего не идёт.       — Ну тогда ты не на свадьбе был, а на детском утреннике кашу ел! — восклицает Варка, пялясь на Кирилла с пьяным блеском в глазах. — Свадьбы ж обычно — это целое событие! Да ещё и какое! Даже те, кто, казалось, последнюю мору на хлеб отдают, пиршества таких размахов устраивают, да ты хоть стой, хоть падай, хоть танцуй под бардовские весёлые завывания, и пузо набивай до отвала в своё удовольствие. А уж как невеста с женихом наряжаются — вообще словами не описать. Такое не забудешь. Каждая свадьба по-своему уникальна — эт я тебе точно сказать могу. У кого родственники или друзья чё учудят, аж со смеху помираешь, а у кого сами молодожёны такие концерты закатывают, аж диву даёшься…       Кирилл смотрит в свой стакан, картинка в голове с облачённым в роскошный костюм Иллуги заставляет сердце забиться быстрее, и он тихо мечтательно выдыхает.       Иллуги в белом? Нет, белое ему не очень идёт, слишком холодно. Может, в тёмно-синем? Как море ночью, как его глаза, когда он очень злится. Или в серебристом — под цвет волос. Длинный плащ, вышивка, может быть какие-то драгоценности, которые Кирилл непременно подарил бы ему к этому дню. Иллуги, скорее всего, будет смущаться, отнекиваться, говорить, что это всё лишнее, что он светоносец, а не принцесса. Но в глазах будет этот тёплый свет, от которого у Кирилла до сих пор подкашиваются колени.       А потом картинка меняется. Он видит себя рядом. Тоже нарядного. Тоже… другого. Не того вечного неприкаянного ратника в потрёпанном и подранном плаще, а кого-то, кто имеет право стоять рядом с таким человеком. Кого-то, кто может смотреть на него и не бояться, что пустота в глазах всё испортит.       Кирилл поднимает взгляд. Варка ещё смотрит на него с пьяным любопытством, и Кирилл вдруг понимает, что этот человек — Магистр ордена, шумный, неуклюжий из-за выпитого, но по-своему мудрый — может быть, единственный, с кем можно хотя бы попытаться быть честным.       Свадьба.       Слово тяжёлое, тёплое, почти осязаемое. Он вертит его в голове, пытаясь понять: а имеет ли он право на это? Имеет ли право просить Иллуги — человека, который живёт одну короткую жизнь, который каждую минуту рискует погибнуть от когтей Дикой охоты — связать себя с ним? С тем, кто останется, когда Иллуги не станет?       Иллуги знает. Знал с самого начала, наверное, ещё тогда, когда догадался, а потом Кирилл подтвердил. Знал и остался. Выбрал его — со всей его древностью, со всей его нечеловечностью, со всей его вечностью, которая будет длиться и после.       В груди холодно сжимается, тревога пробирается сквозь успевшее немного затуманить сознание опьянение, и дрожь чудовищной волной прокатывается по телу.       Но если не сейчас, то когда?       Иллуги не вечен. Иллуги может не дожить до завтра, если очередная вылазка пойдёт не по плану. И если Кирилл будет вечно ждать идеального момента, бояться, сомневаться, откладывать — однажды может стать слишком поздно.       Кирилл представил это. Стоит у маяка, смотрит на закат, а Иллуги нет. Никогда больше не будет. Не улыбнётся, не закатит глаза, не скажет «идиот», не уткнётся лбом в плечо, прижимая к груди их переплетённые пальцы.       Наверное, если всё так произойдёт, он будет не против шагнуть вниз с самой высокой во всём Тейвате скалы.       — … Благодать. Уж не знаю, как у Вас на севере с этим дела, конечно, но у нас в Мондштадте только так!       Кирилл моргает, возвращаясь в реальность. Варка машет руками, расписывая свадебные традиции, и Кирилл вдруг ловит себя на мысли, что, пожалуй, немного завидует. Завидует этой простоте, этой способности — собраться, позвать всех, шуметь, пить, танцевать и не думать о том, что за этим последует. Не думать о бесконечном-вечном.       — Варка, — перебивает он тихо. — А если… если один из них не человек?       Варка замирает с бутылкой в руке. Смотрит на Кирилла долгим мутным взглядом, потом моргает, пытаясь сфокусироваться.       — В смысле — не человек?       — Ну… — Кирилл отводит взгляд. — Допустим, один — человек. А другой… живёт дольше. Намного дольше. Это имеет значение?       Варка молчит какое-то время. Потом ставит на стол свой стакан, склоняет голову и вдруг улыбается — не пьяно, а как-то по-доброму, снисходительно даже, что ли.       — Слушай, Флинс. Я, конечно, человек, но уже на своём веку столько всякого повидал, что уже ничему не удивляюсь. Эльфы там, духи, оборотни… — он машет рукой. — Какая разница, кто ты, если вы друг друга выбрали? Свадьба — это про двоих. Про то, что они хотят быть вместе. Всё остальное — детали.       Кирилл смотрит на него и чувствует, как внутри что-то отпускает.       — А если он знает? Ну… знает, кто я. И всё равно со мной.       — Пф! — фыркает Варка. — Значит, тем более не парься, — пожимает плечами. — Если знает и остаётся — значит, ему не нужен кто-то другой. Значит, ты — именно тот, кого он выбрал. Со всей своей… ну, долгожительностью. Если он тебя выбрал — значит, ты ему нужен именно такой. А состариться… ну, проводишь его достойно, а потом будешь рассказывать всем, какой он был замечательный. Пока сам не истлеешь. В этом тоже есть своя красота, понимаешь?       Кирилл поднимает глаза.       — Красота?       — Ну да. Любовь же не заканчивается, когда один уходит. Она остаётся. В памяти, в сердце, в историях, которые ты будешь рассказывать. И если ты будешь жить вечно — значит, и он будет жить вечно. В тебе.       Варка касается своей груди, и Кирилл машинально повторяет этот жест.       — Так, всё! Что-то я тут растрогался аж весь. Давай ещё по одному стаканчику, и я на боковую отправлюсь, — улыбается Варка, снова разливая алкоголь по бокалам.       Кирилл пьёт, и в этот раз вино кажется не таким кислым и терпким, а в голове шумит, но уже более приятно.       Он думает об Иллуги. О том, как скажет ему. О том, как Иллуги в ответ улыбнётся — той самой улыбкой, ради которой Кирилл готов сам обратиться в незыблемую и ненавистную вечность.       Кирилл никогда ещё не чувствовал себя настолько влюблённым мальчишкой из тех сопливых (как их иногда обзывал Иллуги) романов, которые он покупал в книжных лавках.       Он прикрывает глаза и утыкается лбом в сложенные на столе руки, чувствуя внутри трепещущее желание как можно скорее увидеть того, кому решительно преподнёс всего себя.       И совсем не замечает, когда Варка, которому он всё разболтал, уходит оплачивать счёт.       ***       Кирилл был несказанно рад тому факту, что люди очень любят писать буквально обо всём происходящем в своей жизни. О своих обычаях и традициях, о неудачах, об удачах, «руководства для чайников» по какой-то откровенной ерунде и ещё кучу-кучу всего. И на удивление тонкая книжонка с названием «Свадебные советы для самых бестолковых» сначала несколько оскорбила Кирилла, покуда прям уж бестолковым он себя не считал, но убедительно расписанные поэтапные шаги внутри всё же убедили его кинуть чтиво перед продавцом и, несколько стыдливо скрывая большую часть лица воротом накидки, расплатиться, после быстрым шагом удаляясь из книжной лавки.       Разговор с Варкой до ужасного вдохновил Кирилла, и теперь навязчивая идея, схватившаяся за подкорки в мозгу, засела там основательно. И он не мог винить госпожу Лауму, решившую просто скрасить своё ожидание небольшим диалогом, который и вывел его на это. Скорее, он чувствовал себя до отвратительного неловко перед Иллуги, покуда даже не мог допустить мысли о чём-то подобном ввиду своего элементарного незнания, но оправдываться этим как-то уж совсем по-детски.       И теперь, вдохновлённый впервые за две недели разлуки с Иллуги, Кирилл с упоением читал купленную литературу, пальцами свободной руки почёсывая за ухом старого помощника и, Кирилл не побоится этого слова, приятеля, подпустившего наконец его к себе ближе. Пёс не спешил лезть на колени к Кириллу или лизать его лицо, как делал это каждый раз, стоило завидеть на горизонте Иллуги, но позволял с недавнего времени себя гладить и чесать, и Кирилл был этим доволен даже больше. В конце концов, стирать с лица собачью слюну желания, признаться, не было.       Книга, как бы величаво это не звучало, была хоть и тонкой, однако действительно интересной и полезной. Её без проблем можно было бы прочитать за пару часов, но Кирилл решил вникнуть в каждый пункт, в каждую букву и запятую, растянув несказанное удовольствие на несколько часов, единожды отвлёкшись лишь на то, чтобы ответить на очередное принесённое Аэдоном от Иллуги письмо — на удивление пошлое и похабное, и от чего Кирилл, проникшийся было светлыми мыслями и грандиозными идеями, упёрся раскрасневшимся лбом в ладони, жмурясь и чувствуя, как стыдливо покалывает кожу головы. И ещё час думал что вообще можно ответить на слова о том, как сильно его возлюбленный соскучился по его жарким губам и горячему члену.        Возмущённый долгими раздумьями Кирилла Аэдон, высоко щебеча ему на ухо, лучше ситуацию не сделал.       В конце концов, Кирилл почувствовал себя старым пнём, в ответном письме расписав лишь о том, как скучает и тоже несказанно сильно хочет поскорее поцеловать Иллуги. Письмо вышло витиеватым и длинным, но без непристойных слов и намёков, покуда представлять лишнего и заниматься самоудовлетворением в одиночестве совсем-совсем не хотелось.       До их встречи с Иллуги оставалось в лучшем случае чуть больше недели в связи с очередной внеплановой отправкой его отряда на проверку территорий, ранее уже зачищенных от бедствия, и за это время Кирилл хотел сделать по максимуму всё, что в его силах. Конечно, костюмы он не подготовит, разве что только у швеи может заказать на себя, но, судя по книжонке, данный этап необходим в качестве подготовки к самой церемонии бракосочетания, поэтому начать надо было, исходя из написанного, с колец.       Из плюсов — Кирилл почти даже знал размер безымянного пальца Иллуги, потому что тот очень любил небольшой карабин, на котором висели ключи Кирилла от маяка, цеплять себе на пальцы и крутить в моменты внезапного безделья. На указательном болтался слишком свободно, на средний палец давил, а безымянный едва ли не подходил идеально.       Кирилл неустанно благодарил ювелира, которого ему посоветовала Нефер, пребывая в благосклонном настроении (и Кирилл кое-как отвертелся от заинтересованных вопросов и колких фраз), потому что дядька в возрасте своё дело знал более чем хорошо, помог определить точный размер и даже показал рисунки тех колец, которые уже когда-то делал.       Стоимость не была проблемой, Кирилл выбрал не самое приметное, но с камнем, потому что, как было написано, это первое кольцо, и там обязательно должен быть какой-нибудь драгоценный самоцвет. Кирилл не был уверен, что Иллуги будет удобно, если это будет изделие со слишком большим камнем, поэтому попросил как-нибудь впаять его в само кольцо или сделать максимально неприметным и практичным, чтобы не цеплялось и не слетало.       Ещё очень удачно, что у того же ювелира продавались бархатные футляры. Отчего-то использовать ту, в которой он урвал камень на аукционе, совершенно не хотелось.       Доплатив жалкие пару сотен моры за срочность, Кирилл уже через пару дней забрал украшение. Серебряное кольцо блестело так ярко, что, Кирилл готов был поклясться, могло бы посоревноваться с самим Аэдоном в этом деле. У них что, соревнования от чего света Кирилл ослепнет быстрее? Кошмар.       Но кольцо получилось таким чудесным, что Кирилл искренне был готов прямо сейчас примчаться к Иллуги, где бы тот не находился, упасть ему в ноги и надеть кольцо на палец даже прямо посреди бойни.       И сердце верещало в глотке так громко, что Кирилл бы мог пустить слезу. Честно.       Вариант с отказом не то, что не рассматривался, он Кириллу даже ни разу не пришёл в голову. Дальнейшее развитие событий, предполагаемое после того, как он уже сделает, наконец, предложение, тоже не особо всплывало. Только Иллуги в различных костюмах всевозможных цветов. Да и нужно разве что-то ещё?       Над местом Кирилл тоже долго не думал. Конечно же, он сделает это на берегу озера. Свечи решил вычеркнуть, потому что случайно устроить пожар и спалить что-то не очень хотелось, если быть откровенным. Иногда приходится быть чуть менее романтичным, но, он уверен, Иллуги его обязательно простит за это. Судя по своеобразной инструкции, можно было бы и заготовить небольшую речь, однако и тут Кирилл решил немного отойти от написанного, покуда решил, что импровизация будет звучать более искренней.       Они наконец-то увиделись спустя почти полтора месяца разлуки. Иллуги, ещё не до конца смывший с себя грязь, пот и кровь (благо не свою), примчался на Кладбище уже в первом часу ночи, настойчиво застучав в двери небольшой времянки, поставленной по наказу самого Иллуги (потому что арендовать номер — дорого и долго, а тащиться в пирамиду или к нему на маяк — долго и муторно), и, не ожидавший его появления Кирилл (потому что они договорились встретиться днём), который как раз погрузился в накопившиеся отчёты, едва успел поймать уставшего и откровенно заёбанного Иллуги в свои объятья.       Иллуги ластился, пачкал какой-то сажей и дорожной пылью бледные щёки Кирилла, прижимался к тонким губам оголодавшим чудовищем и жался близко-близко, и дрожь его крепкого тела передавалась мурашками Кириллу прямо в затылок, и отпускать его такого, грязного и любимого, совершенно не хотелось.       — Привет, я тоже соскучился, — наконец произносит Кирилл, выловив короткое мгновение, когда их губы не были прижаты друг к другу, и старается аккуратно сднёрнуть вниз измызганный и даже немного порвавшийся плащ, стаскивая его с плеч Иллуги. — И как тебе не жарко в нём? На улице самый разгар лета, кажется, днём солнце особенно беспощадно.       Иллуги в ответ мычит что-то невнятное, снова тянется к губам напротив, но уже не так рьяно. Усталость уже пропитала всё его тело, но рухнуть прямо здесь и сейчас, забывшись сладким сном, он просто не мог себе позволить — так сильно хотелось вновь увидеть и потрогать любимого и как всегда до безумия красивого Кирилла.       Иллуги позволяет стянуть с себя всю верхнюю одежду, чудовищно и непростительно грязную и изодранную, и, когда холодные пальцы касаются шрамов на его торсе, хватает чужую ладонь и подносит к губам.       — Что такое? — Кирилл заглядывает в невозможные глаза напротив, поглаживая щёку Иллуги большим пальцем. — Я хотел раздеть тебя и уложить спать. У тебя что-то болит? Тебя ранили?       Иллуги мотает головой и жмётся к чужой руке так, словно это единственное спасение во всей необъятной вселенной.       — Я не ранен, всё в порядке, — целует раскрытую ладонь и смотрит лукаво из-под трепещущих ресниц на Кирилла, которого аж до самых пяток нескрываемым удовольствием от присутствия Иллуги рядом прошибает. — Там вода горячая до ужаса, днём и правда было очень жарко. Хочешь искупаться вместе со мной? Потрёшь мне спинку.       Кирилл смеётся, поглубже вдыхая родной запах в лёгкий, и даже решает, что не дышать — это не такая уж и плохая идея.       Иллуги растягивает губы в улыбке, тянется, выуживая из копны иссиня-черных волос длинную прядь, и кокетливо накручивает на палец.       Разве Кирилл, пребывая в полном здравии и трезвом рассудке, может себе позволить отказать Иллуги в подобном?       Никогда в жизни.       — Уже не стесняешься? — Кирилл, присев на колени, начинает расстёгивать всевозможные ремни на чужих брюках, не сбивая с собственного лица ответную улыбку.       — Думаю, мой голый зад это не самое ужасное и непристойное, что здешние бесплотные обитатели успели увидеть, — хихикает Иллуги, дёргает Кирилла за прядь волос, и тот вскидывает голову, глядя на Иллуги снизу-вверх.       Глаза у него потемневшие, неспокойные и такие голодные от долгой разлуки (сам Кирилл, он уверен, выглядит не лучше), что теснота в собственных штанах становится внезапно давящей и до покалывания в кончиках пальцев невыносимой. Но Кирилл держится, аккуратно поглаживая напряжённые бёдра Иллуги, потому что понимает, что, наверное, в первую очередь сейчас Иллуги хочет смыть с себя остатки успевшего налипнуть на всё тело дерьма, а затем — заснуть крепким сном, и Кирилл клянётся, что будет его охранять до самой последней секунды.       — Я пойду первым, — Иллуги выскальзывает из трусов, и Кирилл нехотя поднимается на ноги. — А ты прихвати полотенца и беги ко мне. Видел луну сегодня? Такая яркая. Так что фонарь можешь не брать.       Иллуги целует его в кончик носа и выходит, в самом деле бесстыдно сверкая оголённой задницей на весь остров, и Кирилл, увидев, что дверь захлопнулась, прижимает прохладную ладонь к полыхающему лицу.       Может быть, ну их? Планы, в смысле. Прихватит сейчас эту бархатную коробку, засунет в карман и сделает почти всё то, что успел себе визуализировать в голове. Встанет на колено, покряхтит смущённо об вечной, искренней и чудовищно сильной любви, и голый Иллуги бросится к нему в объятья…       И разве это плохо?       Факт наличия или отсутствия на Иллуги одежды не особенно должен помешать моменту, так кажется Кириллу, и он решительно хватает два полотенца, пихает коробочку с кольцом в карман штанов и выходит из времянки.       Луна действительно невероятно яркая и сияющая сегодня.       Кирилл сжимает свободной рукой рубаху в районе груди, чувствуя, как бешено бухает сердце, сотрясая грудную клетку, и шум крови почти перебивает плеск воды за спиной.       — Чего ты там копошишься, Кирилл? Иди ко мне!       Кажется, кроме них двоих больше никого здесь нет. Нет непрекращающегося шёпота не упокоенных душ, нет маленьких птиц, нет ветра и нет никого. Только они вдвоём.       Иллуги стоит по пояс в воде, спиной к берегу, запрокинув голову так, что лунный свет стекал по его горлу серебряным расплавленным металлом, и каждая капля на его коже вспыхивала отдельной звездой. Тёмная вода смыкается вокруг бёдер, лижет поясницу, но выше — выше не было ничего, кроме совершенства, которое Кирилл имел счастье лицезреть в своём распоряжении.       Лунный свет не щадит Иллуги.       Он выбеливает волосы до холодного серебра, но не может совладать с кончиками — те горели алым, будто кто-то окунул их в расплавленный закат, в кровь, в самую сердцевину огня. Красное на серебряном, живое на мёртвом, горячее на холодном, и Кирилл гулко сглатывает скопившуюся слюну, прослеживая взглядом этот переход, этот пожар, что сбегал вниз по лопаткам почти горящими алыми каплями.       Серебро струится по спине Иллуги, облизывает выступающие позвонки, подчёркивает ямочки над копчиком, гладит округлости, в которые Кирилл желает вцепиться зубами с той самой секунды, как увидел эту задницу, бесстыдно мелькнувшую в дверном проёме.       Кожа Иллуги в лунном свете кажется фарфоровой, почти светящейся изнутри, и тёмные росчерки шрамов на его торсе выглядят кощунственной порчей безупречного полотна. Художник мазнул чёрным по белому, и вышло всё равно до одури красиво. Чудеса, не иначе.       Иллуги ведёт плечами, и мокрые серебряные пряди покачиваются, и красные кончики полыхают на влажной коже, оставляя воображаемые следы, которые Кирилл готов зацеловать до синяков. Капли скрываются с волос, падают на плечи, сбегают по груди и теряются в воде, и Кирилл взглядом прослеживает путь одной такой капли от красной пряди до самого низа, представляя, как его собственные пальцы могут запутаться в этом пожаре, сжать эти тлеющие угли, притянуть ближе.       Иллуги оборачивается. И лунный свет ударяет в его лицо, высвечивает тонкие брови, тёмные ресницы, и кончики волос падают на лоб, на щёки, обрамляя сияющие глаза алым пламенем.       Кирилл думает, что так, наверное, выглядят падшие ангелы, конечно, совсем не такие, как госпожа Николь — серебряные, холодные, но с отметинами греха на самых кончиках, с кровью на волосах, с огнём, который ничто не способно погасить.       В лунном свете голубизна его глаз казалась нереальной — такое бывает только во снах, только в лихорадке, только когда любимый человек оборачивается к тебе, и ты забываешь, как дышать. Не иначе.       — Иди сюда, — зовёт снова Иллуги, тряхнув головой. — Чего застыл?       Он улыбается, и лунный свет раскалывается о его скулы, рассыпался по губам, и ещё одна алая прядь прилипает к щеке, и Кирилл на секунду позволяет себе возненавидеть луну за то, что она видит то, что предназначено только ему. И эти глаза — эти безумные, невозможные, ледяные глаза с ртутной искрой — она тоже видит.       Кирилл заворожённо шагает в воду, чувствуя, как футляр с кольцом тяжелеет в кармане, но сейчас он не может внятно думать.       Иллуги протягивает руку, и блики пляшут на его пальцах.        — Скорее… Ну? Я очень соскучился.       Кирилл идёт.       Блять. А как он-то соскучился.       Разве можно не идти на свет, когда этот свет — твой единственный, твой Иллуги, и луна здесь просто подсвечивает то, что принадлежит тебе по праву любви?       Все планы рассыпались пеплом, даже не успев догореть, а следом за ними полетела на мокрый песок и одежда — вместе с брюками, вместе с кольцом, вместе с последними мыслями о том, как надо и правильно. Песок жадно слизал следы босых ног, ведущих прямо в воду, будто их здесь никогда и не было.       Кириллу не холодно, потому что горячее тело Иллуги сразу прижимается к нему, такое влажное и крепкое, сбивчивый шёпот опаляет уши, и все постыдные желания остаются красными пятнами на бледной коже. И всё, чего сейчас хочется — трогать-трогать-трогать. Как бешеный зверь, истекающий слюной от нестерпимой потребности быть ещё ближе, цепляться отросшими когтями за мягкую плоть, вгрызаться нечеловеческими зубами в подрагивающую шею, слушая громкие вздохи, и прижимать к своей точёной бренной оболочке пышущее жаром и жизнью любимое существо.       Кирилл правда не помнит тот момент, когда они вновь оказываются в обустроенной Иллуги времянке, потому что близость пьянит хлеще любого алкоголя, а его Кирилл успел испить немало, поэтому это он может утверждать с неслыханной уверенностью, но его пальцы так правильно смотрятся во влажной и хлюпающей заднице Иллуги, что стыдливые мурашки оседают на корнях волос, не рискнув бежать дальше. И когда тот успел вымыть себя? Кирилл совершенно не может воспроизвести это в памяти, как будто вышибло.       Иллуги лежит на боку, неотрывно глядит только в лицо Кириллу, кусая в болезненных порывах губы, и ладони сжимают потрёпанную простынь. Возбуждение прошивает позвонки, ткань трещит, и Кирилл, пребывая в самом настоящем бреду, покуда ничем другим он объясниться не может, шепчет успокаивающие глупости возлюбленному, неосознанно переходя на альвийский, аккуратно покусывает бёдра Иллуги, тут же мокро и широко зализывая покрасневшие места.       Пальцы бережно и медленно растягивают отвыкшие мышцы, вязкая смазка стекает на постель, и дрожащие ноги Иллуги взлетают вверх. Он прижимает их к груди, раскрываясь сильнее, перекатывается на спину, и Кирилл сдержанно скулит, чувствуя, как крупные капли пота падают с его лба на полыхающую под ним самым настоящим огнём кожу, такую сладкую, что Кириллу правда кажется, что сейчас у него во рту не подрагивающий и истекающий в нетерпении член Иллуги, а медовый леденец.       И оторваться его заставляют чужие сильные пальцы, вцепившиеся мёртвой хваткой в широкие плечи, и Кирилл послушно позволяет, отстраняясь с лёгким недовольством. Но всё же, не удержавшись, напоследок проводит по мокрой покрасневшей головке языком. Иллуги сверху сдавленно стонет, и Кирилл чувствует всеми тремя пальцами, как узкая задница сжимается в спазме.       Иллуги выгибается под ним, подаётся бёдрами навстречу, и Кирилл ловит его гортанный стон собственным ртом, жадно, будто умирающий от неутолимой жажды в пустыне, которому наконец-то дали воды. Язык встречается с языком, и Кирилл тонет в этой влажной горячей глубине, в солёном привкусе пота и слёз, потому что Иллуги плачет — беззвучно, не стесняясь, крупными прозрачными каплями, что сбегают по вискам и теряются в серебряных волосах, и Кирилл слизывает их, одну за другой, каждую, потому что это тоже Иллуги, его Иллуги, до последней солёной капли принадлежащий только ему.       — Отвык, да? Я здесь, я очень осторожен, — шепчет Кирилл в разомкнутые губы, перемежая альвийские ласковые слова с тейватскими, уже не понимая, где заканчивается один язык и начинается другой. — Я здесь, свет мой, я с тобой, я никуда не уйду, никогда, слышишь?       Иллуги в ответ только мычит что-то невнятное, царапает ногтями лопатки, оставляя красные полосы, и Кирилл чувствует, как эти царапины горят, пульсируют в такт сердцу, и ему хочется, чтобы их было больше, чтобы Иллуги исполосовал его всего, до костей, до самого нутра, чтобы оставить на нём свой след навсегда, несмываемый, въевшийся под кожу.        Пальцы выскальзывают, и Кирилл на мгновение замирает, глядя в эти невозможные голубые глаза, такие мокрые сейчас, такие распахнутые, такие открытые и влюблённые, что у него внутри всё сжимается.       — Как себя чувствуешь? Можно? — спрашивает Кирилл, поглаживая кончиками пальцев края пульсирующей и мокрой, и голос срывается на хрип, и это глупый вопрос, потому что они уже давно за той чертой, где такие вопросы нужны, но Кирилл не может иначе — он должен услышать, должен получить разрешение, должен знать, что Иллуги хочет этого так же сильно, как он сам.       Иллуги смеётся сквозь слёзы, запрокидывая голову, и его кадык ходит ходуном, и красные кончики волос лежат на подушке алыми мазками.       — Ты идиот, — выдыхает он, обхватывая ногами талию Кирилла и притягивая ближе, сильнее, до хруста в позвоночнике. Кирилл готов почти замурчать от этого любовного… оскорбления? — Ты чудовищный идиот, Кирилл. Да. Да, блять, можно. Только быстрее, пожалуйста, я не могу больше ждать, я полтора месяца не трогал себя, я с ума сходил, я каждую свободную ночь…       Договорить он не успевает, потому что Кирилл входит в него — медленно, короткими толчками, давая небольшие передышки для Иллуги, но входит до самого основания, до упора, до той границы, за которой они оба перестают быть двумя отдельными личностями и становятся чем-то единым, неразделимым, монолитным.       Иллуги вскрикивает — громко, почти на одной ноте, и тут же закусывает собственный кулак, чтобы не нарушить эту абсолютную тишину, в которой есть только они вдвоём, и слёзы брызгают из прекрасных глаз, впитываясь в потрёпанную наволочку.       Кирилл перехватывает его руку, отводит от лица, переплетает их пальцы и прижимает к подушке, и Иллуги плачет, уже не сдерживаясь, потому что можно, потому что он не живёт в радужном мире, и ему действительно больно, потому что Кирилл рядом, потому что этот сумасшедший превосходный альв с холодными руками и горячим ртом наконец-то здесь, внутри, так глубоко, как только возможно.        Кирилл двигается неспешно, почти лениво, хотя каждая клетка его тела вопит от необходимости сорваться в бешеный ритм, вбиваться до хруста, до искр из глаз, до потери сознания, почти так, как пишут везде, и это действительно почти необходимость, но Иллуги растрёпанный и открытый под ним, и позволить что-то подобное он себе не может, только если сам Иллуги попросит. Кирилл держится, потому что Иллуги такой тугой, такой горячий, такой невероятный под ним, что хочется растянуть этот момент на вечность, законсервировать его в янтаре, чтобы потом, через тысячи лет, доставать и смотреть, и вспоминать, и снова чувствовать эту дрожь, эту влажность, этот запах.        — Ты как? — шепчет Кирилл, утыкаясь носом в висок, в мокрую кожу, в пахнущую морем и Иллуги прядь. Кажется, он всё ещё заглаживает вину за чудовищное и непростительное начало их отношений, которое они договорились оставить в прошлом.       — Лучше… Угх… Блять, — выдыхает Иллуги и тут же всхлипывает, когда Кирилл умело меняет угол, задевая чувствительное внутри, от чего ноги Иллуги сводит судорогой, а в глазах темнеет. — С-сука, — шипит, задыхаясь, — Теперь… Лучше некуда, но н-ноги… Блять…       Кирилл добавляет темпа, хватает обе ноги Иллуги, и, не вынимая члена из него, осторожно приподнимает, вытягивая, позволяя менее болезненно пережить эти судороги, и Иллуги теперь не просто плачет, потому что Кирилл входит ещё глубже, — он почти кричит, срывая горло, и, забываясь, стыдливо утыкается мокрым лицом в подушку, но, когда аккуратные пальцы сжимают икры, снова поворачивается, чтобы видеть, чтобы смотреть в эти потемневшие от желания глаза, чтобы не потерять контакт ни на секунду.       Когда судорога сходит, Иллуги обхватывает сильными ногами Кирилла ещё крепче, пятками упирается в поясницу, и каждое движение Кирилла отдаётся в позвоночнике сладкой вспышкой, и мир сужается до размера этой кровати, до шума дыхания, до скрипа пружин, до влажных шлепков тел, до бесконечно стекающего пота, до этого безумия, в котором они оба утопают без возможности выжить.       Кирилл чувствует, как внутри нарастает огромное, неконтролируемое, готовое разорвать его изнутри, и он пытается сбавить темп, пытается продлить, но Иллуги смотрит на него своими невозможными глазами, мокрыми, красными от слёз, и его длинные тёмные слипшиеся ресницы трепещут, и внизу всё сладко сжимается, и он томно сбивчиво шепчет:       — Давай… Вместе, я тоже почти всё. Пожалуйста… Получится?..       И Кирилл срывается. Он вбивается в него жёстко, глубоко, но не перебарщивая, и Иллуги принимает это, выгибается дугой, и Кирилл, широко облизывав собственную ладонь, водит быстро вверх-вниз по подрагивающему члену Иллуги, давит на головку кончиками пальцев так, как тот любит, и Иллуги почти рычит, сдавливая ногами бока Кирилла ещё сильнее.       Иллуги обильно кончает между их животами с хриплым стоном, и его мышцы сжимаются вокруг Кирилла так сильно, так идеально, что тот, едва успев вытащить из горячего и влажного, летит следом, рассыпаясь на атомы, на миллионы осколков, на пыль, которая тут же собирается обратно только потому, что Иллуги прижимает его к себе, держит в своих объятьях, не отпускает, гладит по мокрой спине и целует куда-то в плечо, в шею, в ключицу — куда достаёт.       Кирилл чувствует, как дрожит мощное прекрасное тело под ним, как сперма стекает на постель, и как быстро стучит у него под ухом сердце в часто вздымающейся грудной клетке.       Они лежат так по ощущениям долго — минуту, час, вечность. Кирилл не знает. Время больше не существует, есть только разгорячённый Иллуги под ним, только сбивчивое дыхание у самого уха, только пальцы, лениво перебирающие его волосы на затылке.       — Я люблю тебя, — говорит Иллуги в тишину. Голос охрипший, сломанный, но такой родной, что и у Кирилла сердце пропускает удар. — Ты знаешь это, да? Я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется — это убьёт меня. Когда мы не вместе, мне кажется, что я задыхаюсь. Что воздуха нет. Что всё вокруг ненастоящее. Только ты настоящий.       Кирилл поднимает голову, смотрит в эти голубые глаза, такие ясные сейчас, такие спокойные, и чувствует, как что-то горячее подступает к горлу.       — Я тоже тебя люблю, — шепчет он в ответ, улыбаясь криво и счастливо. — Я тоже люблю тебя. Очень. И я хочу…       Он замолкает, потому что вспоминает про кольцо. Которое осталось в футляре на берегу. В кармане штанов. Которые валяются где-то там, на мокром песке, вместе со всеми его гениальными планами.       Иллуги, спихнув Кирилла чуть в сторону, приподнимается на локте, глядя с любопытством.       — Что ты хочешь? Ты не договорил.       Кирилл смотрит на него — растрёпанного, мокрого, с красными глазами и опухшими губами, с кончиками волос, прилипшими к вспотевшим вискам, с царапинами на груди, которые оставил он, Кирилл, сам, своими собственными руками. И понимает, что кольцо снова подождёт.       — Хочу, чтобы ты поел, — врёт Кирилл первое, что приходит в голову. — Ты, кажется, говорил, что умираешь с голоду? Нет? Или я перепутал, и умираешь ты от другого?       Иллуги смеётся, падая обратно на подушку, и тянет Кирилла за собой, обнимая, прижимая, зарываясь носом в его волосы.       — От всего сразу, — бормочет он сонно. — От голода, от любви, от усталости. Дай мне пять минут, и я съем всё, что есть поблизости. А потом… потом снова тебя. Только я буду сверху, хорошо?       Кирилл улыбается в его грудь, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, надёжно.       — Я подожду, — шепчет он. — Я никуда не тороплюсь.       Иллуги уже не отвечает — проваливается в сон, вырубаясь мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем, потому что усталось оказывается внезапно самым непобедимым на свете врагом.       И Кирилл лежит рядом, чувствуя, как тяжелеет и его тело, как наливается свинцом каждая мышца, и думает о том, что завтра утром ему придётся идти на берег и искать в песке маленькую бархатную коробочку. И о том, что, наверное, это даже правильно. Потому что предложение, сделанное посреди ночи, когда вы оба голые, мокрые и опухшие от слёз и секса — это, конечно, романтично, но Иллуги заслуживает утра. Заслуживает солнца. Заслуживает того, чтобы проснуться и увидеть Кирилла на колене с этим дурацким кольцом в руках.        Кирилл целует его в ключицу, прикрывает глаза и проваливается в дрёму сам — с улыбкой и с мыслью о том, что завтра будет новый день, и в этом новом дне он наконец-то сделает всё правильно.       ***       Правильно что-то никак не хотело получаться.       Сначала Кирилл счёл, что всё идёт отлично. Они пришли к озеру — к месту их «нового», так сказать, знакомства, Кирилл расстелил плед, разложил фрукты, разлил вино — самое лучшее, какое мог найти в Нод-Крае, и они очень мило болтали.       И, когда Иллуги сказал, что ему на пару-тройку минут надо отойти, Кирилл едва сдержал довольную улыбку. Идеально. Просто идеально. Он встанет на одно колено, достанет кольцо, а когда Иллуги вернётся — увидит его и сразу всё поймёт.       Когда Кирилл открыл футляр, проверяя на месте ли кольцо, из ближайших кустов выпрыгнули не меньше десятков мандрагор, и к моменту возвращения Иллуги вся интимность вечера была испорчена — вино разлито, все фрукты погрызены, стоял писк, и старательно укрывающий кольцо от мелких гадов Кирилл, едва успев сунуть коробочку в карман, упросил Иллуги вернуться обратно, покуда маленькие существа чудовищно нервировали, и Кирилл почти готов был совершить какую-нибудь грубость в отношении них.       Иллуги сначала похихикивал над ним, потом размышлял что могло вообще привлечь этих мандрагор, а затем они просто целовались почти до самой ночи и складывали пазлы из костей.       Потом, слегка и взвинченный Кирилл пригласил Иллуги во «Флагман» в самый наиболее безлюдный день.       Подарил Иллуги пышный букет роз, зажёг свечи за самым дальним столом, заказал самые роскошные блюда (почти всё так, как было расписано в той книжонке) и… Забыл кольцо.       Карманы были пусты, и Кирилл почти вырвал себе волосы в тот вечер.       Затем Нефер попросила Кирилла раздобыть в одном из подземелий книгу, и Кирилл не был прочь помочь, и Иллуги, очень удачно ничем не занятый, попросился пойти с ним.       Всё шло идеально. Они наткнулись на небольшой грот с холодным, абсолютно прозрачным озером, в котором отражались светящиеся грибы на потолке. Иллуги предложил передохнуть, и Кирилл понял: вот оно.        — Иллуги, — начал он, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Я хочу кое-что сказать…       — Подожди, — Иллуги вдруг насторожился и прижал палец к губам. — Ты слышишь?       Кирилл прислушался. Где-то в глубине пещеры нарастал гул.       — Это не…       Гул перешёл в рёв, и в следующую секунду в грот хлынула вода. Прорвало какой-то подземный резервуар, и их стремительно затапливало.       — Твою мать, Кирилл, чё замер! Бежим! — Иллуги схватил его за руку и потащил к выходу.       Кирилл, сжимая в кулаке футляр, рванул за ним. Они выскочили наружу за секунду до того, как грот скрылся под водой.       Иллуги, мокрый, злой и одновременно смеющийся, рухнул на камни.       Кирилл готов был упасть и позволить земле поглотить себя.       После третьей неудачной попытки Кирилл провалился в какое-то отчаянно-спокойное состояние. Он больше не планировал. Не выбирал места. Не репетировал речь в голове. Он просто жил — встречал Иллуги с вылазок, кормил его, грел в своих объятьях ночами, провожал снова и снова.       В этот вечер Иллуги должен был вернуться поздно. Написал, что вылазка снова затянется до завтра и наказывал ложиться спать, потому что синева под глазами Кирилла стала чудовищной. Кирилл не лёг. Сидел на смотровой площадке маяка, сжимая коробочку, и смотрел на закат. Небо полыхало, ветер трепал волосы, а в груди нестерпимо ныло.       Сзади скрипнула лестница.       — Фух. Я так и знал, что ты здесь, когда не нашёл тебя внизу.       Кирилл вздрогнул, сунул футляр в карман и обернулся.       На площадку поднимался Иллуги. Уставший, чумазый, но смотрел как-то странно. Решительно. Тепло. Как он только мог не заметить приближение Иллуги с маяка?       — Мы разве не должны были встретиться завтра? — выдавил Кирилл.        — Все дела закончили раньше, я улизнул, — Иллуги подошёл, остановился в шаге. Посмотрел на него долгим взглядом, и Кирилл уверен, что капелька пота скатилась по виску вниз. — Скажи-ка мне, ты сейчас опять пытался придумать, как сделать мне предложение? Или что за думы посетили твою голову?       Кирилл замер.       — Что?       — Я спросил: ты опять пытался придумать, как сделать мне предложение? — Иллуги шагнул ближе. — Потому что если да, то, судя по твоим скривлённым губам, у тебя ничего не вышло?       — С чего ты взял… — начал невозмутимо Кирилл, но Иллуги перебил:       — С того, что я не слепой, Кирилл, не вздумай пиздеть, — он вздохнул, провёл рукой по лицу, стирая пыль. — Ты три месяца ходишь сам не свой. Прячешь что-то в карманах. Смотришь на меня так, будто сейчас взорвёшься. Заказываешь романтические ужины, цветы, тащишь меня к озёрам, куда угодно. И каждый раз что-то идёт не так, да? Вот так совпадение.        Кирилл молчал. Сердце колотилось где-то в горле.        — Я сначала думал: ну, мало ли? Может, просто хочешь удивить? А потом заметил ту книжонку смехотворную под кипой отчётов, — Иллуги усмехнулся. — Ты её как-то совсем не удосужился спрятать. И я подумал, — продолжил Иллуги тише. — Если он не может, значит, придётся мне. Хотя, конечно, я и не понял, с чего вдруг ты решил сделать это…       Он опустился на одно колено. Кирилл смотрел на него и не верил своим глазам.       — Иллуги…       — Замолчи, дай скажу, — Иллуги полез во внутренний карман куртки, достал маленькую деревянную коробочку.       Открыл. Внутри лежало кольцо. Простое, серебряное, с едва заметной гравировкой на внутренней стороне. Кирилл не видел, что там написано, но почему-то вдруг защипало в глазах.       — Это кольцо моей матери, мне его старик отдал, когда я подрос, — сказал Иллуги. Голос его дрогнул, но он справился, коротко откашлявшись. — Оно было с ней всю не очень длинную жизнь. Потом со мной. Я думал — когда-нибудь подарю тому, кого полюблю. Если вообще когда-нибудь полюблю.       Он поднял глаза. Ресницы дрогнули.       — А потом появился ты. И я понял — вот оно. Вот тот… человек. Ну, тогда я так и думал, пока не узнал, что не совсем человек, — Иллуги улыбнулся криво. — Тот, кто будет жить вечность со мной и вечность после меня.       Кирилл чувствовал, словно его парализовало в одно мгновение.        — Я знаю, что ты, должно быть, боишься, — продолжал Иллуги. — Знаю, что думаешь: я уйду, а ты останешься. И будет больно. Но знаешь-ка что ещё? Мне плевать на боль, которая будет потом. Я хочу быть с тобой сейчас. Каждую минуту, которая у меня есть .       Он протянул кольцо.       — Кирилл Чудомирович Флинс, ты возьмёшь это кольцо? Ты примешь меня — человечного и смертного? Ты будешь моим?       Кирилл смотрел на него и чувствовал, как мир плывёт перед глазами. Этот мальчишка. Этот человек. Который ворвался в его жизнь и перевернул всё. Который не побоялся его такого… другого. Который просто любил — сильно и открыто.       — Ты… — голос сорвался. — Ты опередил меня. Нечестно.       — Извини, — Иллуги улыбнулся сквозь проступившие слёзы. Растрогался до безумия. Надо бы собраться, и поэтому Иллуги слегка тряхнул голове.       Кирилл сполз с перил, опустился рядом с ним на колени, прямо на холодный металл, и взял его пылающие смущением и непоколебимой решимостью лицо в ладони.       — Да, — сказал он. — Да… Да, я буду твоим. Я итак твой. Навсегда. На всю чёртову вечность.       Голос сорвался на последнем слове, потому что «навсегда» для него — не фигура речи, не красивое обещание.       Кирилл потянулся к нему, и это было не просто движение, это было падение. Падение в пропасть, на дне которой горел тёплый свет. Он целовал его и чувствовал, как губы Иллуги дрожат под его губами, как солёная влага смешивается у них на двоих, уже не поймёшь — кто плачет, кто нет. Да и какая разница? Они оба. Оба разом. Одним целым.       Иллуги пах пылью, дорогой, усталостью и чем-то родным до спазма в горле. Кирилл вжимал его в себя так, будто боялся, что тот растворится, исчезнет, окажется сном. Руки сами зарывались в серебряные волосы, путались в алых кончиках, гладили затылок, шею, плечи — не мог остановиться, не хотел, словно прикосновениями пытался запечатать этот момент в памяти на клеточном уровне.       Иллуги отвечал. Горячо, отчаянно, со всхлипами, которые пытался сдерживать и не мог. Его пальцы вцепились в плечи Кирилла, царапали ткань, будто он тоже боялся, что, если отпустит хоть на секунду, то всё пропадёт. Будто этот поцелуй был единственной нитью, связывающей их с реальностью.       Иллуги перехватил его руку и надел кольцо на палец. Дрожащими пальцами, с третьей попытки, потому что никак не мог попасть. И когда серебро скользнуло на место, когда кольцо обхватило безымянный палец — идеально, будто всю жизнь там было — Кирилл почувствовал, как по позвоночнику пробежал разряд. От затылка до копчика. Мурашки, крупные, почти болезненные.       — Теперь ты, — кивнул Иллуги на карман Кирилла, и голос его всё ещё дрожал, но в нём уже прорезалась та знакомая хрипотца, от которой у Кирилла поджилки тряслись.       Кирилл вытащил свою коробочку. Бархатную, красивую. Взял руку Иллуги. Тёплую, чуть шершавую, с мозолями от оружия и шрамами. Перевернул ладонью вверх, погладил большим пальцем костяшки, чувствуя, как под кожей бьётся пульс — часто, испуганно, счастливо.       — Ты дрожишь, — шепнул он.       — Пф, а сам-то? — выдохнул насмешливо Иллуги.       Кирилл надел кольцо. Медленно, смакуя каждое мгновение. Смотрел, как серебро скользит по пальцу, как камень ловит свет, как Иллуги задерживает дыхание и не дышит, пока кольцо не встаёт на место.       — Подходит, — выдохнул тот, разглядывая небольшой камень. — Красивое. Очень.       — Ты красивее, — сказал Кирилл и снова поцеловал его.       Губы Иллуги пахли закатом и солью. Кирилл целовал его бережно, осторожно, будто боялся спугнуть. Проводил языком по нижней губе, чувствуя, как Иллуги вздрагивает и прижимается ближе. Снова обхватил ладонями его лицо, большими пальцами стёр остатки слёз со щёк, не замечая, как те льются из собственных глаз.       Иллуги выдохнул ему в рот что-то невнятное, похожее на очередное «люблю», и Кирилл проглотил это слово, принял внутрь, спрятал под рёбра, где оно будет греть его всю оставшуюся вечность.       Когда они оторвались друг от друга, закат уже почти догорел.       На небе зажигались первые звёзды, ветер стих. Аэдон на перилах чирикнул что-то одобрительное и взлетел.       Кольца на пальцах тихо поблёскивали в наступающих сумерках. И никому не стоит знать, что вообще-то книжка не сама попалась Иллуги на глаза.