Брошен

Холодно. Ледяные капли врезаются в плечи, запутываются в волосах и стекают по груди. Срываются вниз и барабанят по плитке. Бьёт по ушам, хором разносясь по пустой душевой. Темно. Он не нашарил выключатель с первого раза и не стал тратить на это время. Сейчас вечер и он не помнит, как вернулся в техникум. Не помнит, как пришёл в себя, как просидел на улице под палящим солнцем несколько часов и, кажется, перегрелся, может быть, еще пару раз потерял сознание. Все вещи растащили, даже студенческий украли. То лето было таким жарким, что было не продохнуть. Он стоит, опершись на стенку кабинки и пялится в пустоту. Не понимает, что он пытается с себя смыть. Стыд, сожаление, разбитую юношескую гордость? Наивность? Или взгляд невинной девушки, которая доверила ему свою жизнь. Поставила на его красивые речи — и проиграла всё. Он прилипает к его телу, к его лицу и он больше не понимает, за что он вообще был отправлен на эту миссию. Мог ли бы кто-то другой справиться лучше них. Кто-то более ответственный, чем Годжо Сатору, и менее полагающийся на своего напарника, чем Гето Сугуру. Прошло несколько часов практически неподвижного лежания на земле, адреналин давным давно отступил, но сердце, как назло, всё ещё барабанит о клетку ребер как проклятое и болезненно сжимается, будто какая-то невидимая рука сдавливает его в кулаке. Такое чувство часто приходит перед каким-то важным экзаменом, или дедлайном сдачи домашней работы. Или когда этот белобрысый говнюк снова путает их кровати, поздно возвращаясь после очередной тренировки, и плюхается прямо на него всем своим весом и с высоты своего немалого роста. А Сугуру это впервые надоедает и он резко вскидывается и, до того как придурок успевает среагировать, обхватывает его шею ладонью и прижимает к матрасу, нависая над ним. — Сколько, блять, можно? Идиот наконец-то теряется и не находит слов для ответа. Только посылает его нахуй. Просто обхватывает его запястье двумя руками и пытается отцепить от себя, но эти жалкие трепыхания ничего не стоят. Да, физически-то Гето сильнее, но если бы этот клоун захотел, он бы сбросил его с себя без труда. Но по какой-то причине он этого не делает. Зрачки напротив, и так расширенные в темноте, кажутся просто бездонными, заполняя поразительно светлую голубую радужку. Иногда Гето кажется, что одного только их взгляда достаточно, чтобы навсегда пригвоздить его у месту, обезоружить, и оставить на веки жалким валяться на земле. И, наверное, не только в прямом смысле, хотя и в этом тоже. Сатору шумно и рвано вдыхает несколько раз, и Гето немного ослабляет хватку, чтобы точно дать тому выбраться, но тот всё равно не шевелится и как будто игнорирует это. Но они оба продолжают молчать, хотя уже чувствуют дыхание друг друга на своих губах и щеках. Придурок уж сдишком заметно трётся промежностью о его колено, хотя тут же замирает, осознавая, что только что натворил. Хотя и сам Гето совершенно ничем не лучше. Это чувство возникает тогда, когда что-то вот-вот должно произойти. Когда ты ко всему готов, но всё равно не можешь выбросить из головы факт существования той ничтожно малой вероятности, что тебе попадется билет, который ты не заметил в списке и не выучил. Когда уже сделал всё, что мог, но всё равно боишься, что что-то упустил и забыл. Когда чужие уши краснеют так, что это видно даже в самую непроглядно тёмную ночь, когда неловкое молчание и странные скованные движения растягиваются на несколько минут и вы оба просто ёрзаете друг на друге и уже прекрасно осознаёте, к чему всё идёт, но всё равно в последнюю секунду отстраняетесь боясь, что всё неправильно поняли. Такое чувство возникает тогда, когда что-то страшное вот-вот должно произойти. И Гето сбит с толку. Потому что всё самое худшее уже произошло. Тогда почему? Почему пульс только продолжает разгоняться, дыхание сбивается, а нервные импульсы начинают носиться по телу с удвоенной, нет, утроенной мощностью. Колени дрожат, а руки начинают трястись, а у него даже нет ничего под рукой, и ему остаётся только нервно сжимать и разжимать пальцы, то волоча ладонью туда-сюда по стене, судорожно сгибать и разгибать локти, то, запуская руки в волосы и чуть ли не выдирать их, в попытке хоть куда-то сбросить копящееся под кожей назойливое электричество. Через какое-то время это проходит, но неприятные ощущения ещё долго преследуют тело, заставляя продолжать странные подёргивания по инерции. То лето было таким жарким, что было не продохнуть. Это лето стало для них началом. Началом конца. Этим летом ему только начало казаться, что этот парень становится менее невыносимым. Но теперь думать об этом поздно. Тихий скрип двери вырывает его из раздумий. Кого сюда принесло так поздно? Дверь закрывается так тихо, будто её специально придержали, а не захлопнули со всей дури, как это любит делать Сатору. Сатору. Он мнётся на месте и смотрит в пол. Вся белая рубашка в крови, а пиджак, наверное, где-то безвозвратно утерян. Годжо поднимает взгляд, и Гето впервые за долгое время встречается с ним глазами. Он не может сказать, что они пустые, такие глаза пустыми никогда не бывают. Наверное, даже если их вырвать с нервами у него измглазниц, они всё равно будут продолжать смотреть в его самую извращённую душу. Но по выражению лица он догадывается. Очков на нём нет. — Сугуру... Начинает парень, и тут же будто замыкается. Таким напуганным Гето никогда его не слышал. Он вообще почти не видел Годжо не весёлым. Пару раз грустным, наедине, холодным осенним вечером, в моменты особенной сентиментальности. Редко злым, когда у него что-то не получалось. Но напуганным — никогда. — Я человека убил, — голос срывается на хрип, а Сатору смотрит прямо ему в глаза, и делает пару шагов навстречу, протягивает вперёд ладони, будто говоря, мол, смотри, этими самыми руками убил. И что Гето должен на них высмотреть? Кровь? Да это, пожалуй, единственное чистое место на нем. Даже на конвенционально красивом, идеальном смазливом личике осталась пара порезов, — я его... Его просто убил... И это я. И я хотел, но я не думал... — Я знаю, — он улыбается. Так же, как и всегда ему улыбался. Расслаблено, успокаивающе. Но в этот раз не расслаблено, а устало. — Точнее, не пойми неправильно, я хотел. Я должен был.. Секунда молчания. А потом Сатору скидывает с себя разодранную одежду и оказывается опасно близко. Гето даже не успевает заметить, когда оказывается в объятьях сильнейшего мага столетия, обладателя техники Шести глаз и Бесконечности. В объятиях его самого близкого человека. Он неловко гладит его по спине и мягко прижимает к себе. Холодно. И Сатору тоже холодный. Сатору снова трясёт, и он утыкается носом ему куда-то в шею, болезненно сжимая его плечи, хватаясь за все выступающие кости, до которых получается дотянуться, грубо хватает его за волосы и перебирает их меж пальцев, переминаясь с ноги на ногу. И Сатору мог бы подшутить, и более того, Сугуру хотелось бы, чтобы он сделал именно это. Но он этого не делает. И Сугуру боится, что не сделает больше никогда. И конечно же Сатору Годжо не плачет, он это знает. Такие глаза не могут плакать. Он горько усмехается. — Замолчи, заткнись, заткнись — истерично шепчет Годжо, несколько раз стукая его по лопатке. — Я и так молчал, — остаётся лишь ещё одна едва слышимая усмешка. Наверное, это странно. После всего случившегося два подростка стоят голые и обнимаются под ледяным душем. Наверное странно, что Гето об этом думает, когда голова его друга наверняка заполнена другими, правильными вещами. Но потом чужие правильные губы совершенно неправильно накрывают его собственные, почти тут же отстраняясь, и Сугуру едва успевает среагировать и вцепиться в чужую шею и затылок и притянуть что-то слабо мычящего Годжо Сатору обратно. Поцелуй выходит совершенно ужасным. Они оба мокрые, губы придурка потрескались, у него самого они обкусаны в кровь, а лицо Сатору всё в слезах, и этот мелатический солёный привкус совершенно не кажется чем-то невероятно романтичным. Движение неловкие и совершенно непоследовательные, хотя конечно, даже тут Годжо старается строить из себя крутого исопытного. Получается откровенно хуёво. То лето было таким жарким, что было не продохнуть. Тот вечер был ледяным и тёмным, но дышать всё равно получалось с трудом. И, кажется, за те несколько часов Гето научился целоваться так, как не смог бы за годы. Это был первый и последний раз, когда Сатору проявил перед ним слабость. Первый и последний, когда Сатору был перед ним искренен. Первый и последний, когда Сатору его обнимал. А потом Сатору бросил его одного. Так же, как делал это всегда. Так же, как делал это со всеми остальными.