Дешевые драмы

«Человек, который привык к клетке,

боится открытой двери.

Не потому, что за ней опасно.

А потому что не знает,

как там — без прутьев.»

Виктор Франкл,

«Сказать жизни "Да!"»

***

Матвей уже в десятый раз хватает свой рюкзак, открывает все карманы и вытряхивает все содержимое на кровать. Вещи валятся с гулким звуком, ударяясь друг о друга.  И здесь нет. Сука, где же он? — Ты че потерял? — раздается с соседней кровати. Расим давно проснулся. Кажется, еще раньше, чем Матвей. И выглядит он непривычно вылизанно с ног до головы. На нем свитшот, без привычных тупых картинок на груди, а шлейф его какого-то нового парфюма, разливается по всей комнате. Он сидит поперек своей кровати, закинув ногу на ногу, и смотрит на эти поиски все утро с ленивым любопытством, как на представление в цирке. — Телефон. — А ты куда его дел? — Если б я знал, я б не искал, — огрызается Матвей. Он откидывает рюкзак в сторону, опускается на колени и засовывает голову под кровать. Пахнет пылью и старым линолеумом. Просто отвратительно. Как будто там не мыли с тех самых пор, как открылась эта общага. Матвей вглядывается в темноту, прищурясь, но все равно ничего не видно. Он кривит губы и протягивает руку вглубь. Приходится шарить вслепую, чувствуя, как к ладони липнет пыль и какой-то мелкий мусор. — Может, он под подушкой? Или в кармане джинсов, которые ты в стирку кинул? Или, может, ты его в пятницу Глебу отдал? В качестве залога, чтобы он тебя в массовку взял? — Расим, иди в жопу. — Ну-ну, — лениво тянет он. — Просто помогаю. У меня, знаешь ли, талант находить чужие вещи. Я, между прочим, серёжки Марьям нашёл. Она их неделю искала, чуть ли не плакала, а они у неё в косметичке лежали. Она так обрадовалась, чуть меня не расцеловала. Ещё немного, и она согласится свидание. А ты просто завидуешь, что у тебя только Глеб этюды и скидывает. Матвей тяжело вздыхает, закатывая глаза и опирается всем весом на правую руку, что согнута в локте.  Это имя врезается в уши, как назойливая муха, которую никак не прихлопнуть. Глеб. Глеб. Глеб. Стоило Расиму узнать в пятницу, что тот пригласил Матвея в массовку, и все — эта тема не закрывается. Все блядские выходные. Три дня подряд. Он заходил в комнату, плюхался на кровать и начинал: ну чё, Глебу не ответил? Ты пойдёшь к Глебу? А Глеб когда этюды скинет? Бесит. Глеб везде.  Даже в его собственной комнате. Матвей наконец нащупывает под кроватью что-то прямоугольное. Телефон. Пальцы сжимаются вокруг него, и на секунду становится легче — просто от того, что нашёл. Он достаёт его и проводит пальцем по тёмному экрану. Разрядился. И, видимо, ещё вчера. И в этом даже есть что-то облегчающее. Хотя бы на пару секунд не надо смотреть на все эти сообщения. Не надо думать. Не надо отвечать, идти или не идти. Может, и не надо вообще. Может, просто оставить все как есть. Не отвечать. Не ходить. Забить. — Не твое дело кто и что мне скидывают. — А я и не спрашиваю, — Расим запрокидывает голову к потолку. — Я просто сижу, дышу, на тебя смотрю. Я вообще сегодня в режиме наблюдателя. Марьям сказала, что я слишком много командую, вот я и отдыхаю. — И как получается? — Пока нет, но я стараюсь, — он вздыхает. — Тяжело быть лидером, Матвей. Не каждый это поймет. Матвей поднимается с колен и выпрямляется, закатывая глаза. Садится на кровать, ставит телефон на зарядку и ждет, пока экран оживет. Расим наблюдает, не скрывая интереса. У него буквально на лице огромным шрифтом написан какой-то очередной вопрос, но он молчит. Хотя по тому, как он ерзает, понятно — надолго его не хватит. — Ну че там? — не выдерживает он. — Не твое дело. — Я и не лезу. Расим медленно встаёт, подходит к кровати Матвея и внаглую плюхается рядом. Пододвигается почти вплотную, заглядывая в экран. Матвей вздёргивает бровь и косится на него. — Ладно-о-о, — тянет Расим и откидывается назад. — Там Глеб написал, да? У тебя такое лицо, будто он тебя забанил. — Слушай, — Матвей разворачивается к нему, окончательно хмурясь. — Ты в пятницу вообще другое затирал. Стоял и матом крыл его после пары. А теперь что? Глеб то, Глеб се. Расим на секунду замирает, потом пожимает плечами, усмехаясь. — Ну, в пятницу я злой был. А после… типа, прозрел. Этот Яцкевич реально края попутал. Ходил весь такой, будто он тут один Д’Артаньян, а мы массовка из ТЮЗа. Выбесило до усрачки. Но, блин, Женя права. Он реально шарит больше нашего. Глупо не попользоваться, раз он сам в руки идет. — Ага, — сухо бросает Матвей. Он переводит взгляд на экран, который наконец начинает светлеть. Логотип вспыхивает, потом гаснет, и на главную начинают сыпаться уведомления. Телефон вибрирует в ладони раз за разом, как будто пытается догнать все время, что Матвей был вне доступа.  Расим накидал мемы в их общий чат с Женей. В группе курса кто-то устроил срач из-за домашки. Староста со своими бесконечными тестами и списками.  И сообщения от Жени. В личку. [вчера. 21:23] Женя: Матвей, ты как? [вчера. 21:36] Женя: Все в порядке? [вчера. 22:03] Женя: Я волнуюсь за тебя, Матвей… [сегодня. 7:10] Женя: Ты не отвечал вчера, все нормально? [сегодня. 7:24] Женя: Давайте вместе на занятия пойдем? Он сжимает телефон так, что пальцы немеют. А внутри противно колет, словно кто-то накидал туда колючей проволоки. Не отвечал. Ни вчера, ни сегодня. Просто не мог. Сказать ей, что все выходные лежал и смотрел в потолок, как депрессивный придурок? Что не может выдавить из себя ни слова? Женя не поймёт. Она снова и снова будет пытаться чинить его, а он не хочет чиниться. Он не хочет ни есть, ни гулять, ни тем более изображать из себя нормального человека. Хочет, чтобы его просто оставили в покое. Чтобы не смотреть в эти полные жалости глаза, не слышать шутки Расима. Чтобы мир за дверью этой комнаты перестал от него чего-то ждать. Матвей выходит из чата. В глаза бросается чат с Глебом и два уведомления. Висят с пятницы. Он открывает их, хотя и так знает, каждое слово. Перечитывал эти сообщения уже раз десять за эти три дня. Перечитывал, сжимал телефон до побеления костяшек, откладывал, брал снова, открывал, закрывал. И так по кругу. Как пластинка, которая заела на одном и том же скрипучем месте. [24 октября. 22:13] Глеб: Вот пара идей. 1. «Скамейка». Ты сидишь в парке, ждёшь кого-то. Человек не приходит. Никакого текста, только действие. 2. «Окно». Ты смотришь на улицу, видишь что-то, что заставляет тебя измениться. Что именно, твой выбор. 3. «Письмо». Ты читаешь что-то, что переворачивает всё. [24 октября. 22:15] Глеб: Остальное файлом скину, как будет свободное время. Идеи, блять, нормальные. Это и бесит больше всего. Не тупые, не пафосные, без этих дурацких «покажи радость», «изобрази страх». Просто голые ситуации, в которые можно впихнуть то, что скопилось внутри. Как будто Глеб залез ему под черепную коробку и точно знает, что там зудит, чешется, не дает нормально жить. Если бы он прислал какую-то высокопарную хуйню, можно было бы со спокойной совестью послать его нахуй и забыть. А тут — зацепило. Застряло где-то под ребрами, и ни выдохнуть, ни проглотить. — О, Глеб! — Расим подползает и заглядывает через плечо, начисто игнорируя все границы. — И че он там? — Ты читать умеешь? — огрызается Матвей, пытаясь прикрыть экран. — Не, я только по картинкам спец, — Расим ржет, не двигаясь с места. — Вижу только, что текста до хрена. Это он тебе в любви признается или в рабство зовет? — Этюды скинул. — Скукотища, — Расим разочарованно откидывается обратно, наваливаясь спиной на стену. — А я уже почти за тебя порадовался. Представляешь, какая романтика: ночные репетиции, шекспировские страсти, он тебе стихи читает, ты ему… ну, чё ты там можешь. Красиво бы вышло. Смотрелись бы чётко: два пидораса в одн… — Я не пидор. Матвей сжимает челюсть и тяжело выдыхает. Внутри расползается тяжелая, мутная злость. — Ну, это дело поправимое. Главное — начать, — Расим лениво усмехается и легко вскакивает с кровати. — Ладно, я к Марьям заскочу перед парами, а ты тут не кисни над своим эстетом. — Он — не мой. Расим только хмыкает и идет к выходу. Останавливается в дверном проеме, надевает куртку, наклоняется и начинает сосредоточенно возиться с шнурками, будто это самое важное сейчас дело. Матвей смотрит на его макушку, на то, как быстро и ловко двигаются пальцы, и ждет только одного: когда за ним захлопнется дверь и в комнате наконец-то станет тихо. Но Расим вдруг замирает. Выпрямляется, закидывая рюкзак на одно плечо. — А ты, кстати, с Женей поговори. Он бросает это между делом, даже не поворачивая головы. Голос непривычно ровный, без единого подкола. Будто просто напоминает, что сегодня его очередь выносить мусор. — В смысле?  Расим наконец поворачивается. Смотрит не в глаза, а куда-то мимо — на старую трещину в стене, на дверную ручку, на что угодно, только не на Матвея.  — Ну, она тогда в пятницу чуть не разревелась, когда ты свалил, — он пожимает плечами, засовывая руки в карманы куртки. — Говорит, ты её игноришь, на сообщения редко отвечаешь. Я ей такой: Жень, он просто занят. А она такая: Чем? Сидит в комнате и молчит? Это не занят, Расим, это псих. Внутри что-то резко обрывается после этих слов, как канатный трос. Женя. Плакала. Из-за него.  Он помнит её лицо в пятницу, когда он огрызнулся и ушел. Она была растеряна и обижена. Но слёз Матвей не видел. Или он просто не хотел видеть. — Она так и сказала?  — Не псих, она сказала «странный», — Расим наконец смотрит прямо. В его глазах нет привычной усмешки. — Но смысл тот же. Она переживает, думает, что ты взбесился на нее за тот этюд. Я ей пытался объяснить, что ты просто такой, но она не понимает. Говорит, что раньше ты другим был. — Каким другим? — Ну, типа, ты раньше с ней разговаривал, шутил, гулять ходил. Кстати, насчет шуток — согласен. Ты теперь молчишь, как придурок, с тобой даже поугарать нельзя. Так еще и на сообщения перестал отвечать. Но я ей такой сказал: Жень, у человека Глеб на горизонте появился, не до нас. Она не оценила, — он ухмыляется, но как-то криво. — Сказала, что ты странный, и ушла. А еще, кстати, Женек вчера тебе писала. Ты видел? — Видел. — И что? Матвей молчит и не знает, что сказать. Не то чтобы насрать. Просто… никаких сил. Или не хочется. Или и то, и другое. — Ничего. Я потом отвечу, — все-таки произносит он. — Потом? — Расим приподнимает бровь, и в его голосе снова проскальзывает привычная интонация. — Ты Глебу три дня не отвечал, теперь Жене будешь потом писать. Скоро ты всем потом отвечать будешь. А потом, как говорил мой дедушка, наступает тогда, когда уже поздно. — Твой дедушка был мудрецом? — едко спрашивает Матвей. — Он стройматериалами торговал на рынке. Но говорил правильные вещи, — Расим задерживается в дверях и смотрит на Матвея. Взгляд у него сейчас на редкость трезвый. — Ты это… с Женей поговори. А то она ещё больше себя накрутит, а разгребать нам всем придется. Мне такого счастья не надо. Он не дожидается ответа, просто уходит, как обычно хлопнув дверью.  Матвей остаётся один. Сидит на краю кровати, глядя на закрытую дверь, за которой затихают шаги Расима. В комнате наконец становится тихо, но эта тишина уже не приносит облегчения. В голове — полная каша. Глеб, Женя, Расим, массовка, этюды. Маска. Всё смешалось в один сплошной тяжелый ком, который давит на грудь, мешая сделать нормальный вдох. Женя обижена. Расим доебывает. Глеб ждёт ответа. А Матвей просто хочет, чтобы все отстали. Хотя бы на один день. Хотя бы на час. Чтобы никто ничего от него не требовал.

***

Матвей стоит в дверях, быстрым движением снимает кроссовки, на ходу включает настольную лампу и валится на кровать. Сил нет вообще ни на что. Даже банально снять куртку и переодеться. Хочется просто закрыть глаза и выключиться, желательно насовсем. На парах он так и не решился подойти к Жене и извиниться. Сказать, что он мудак, слишком резко отреагировал. Сказать что-то типичное, как в дешёвых сериалах: «Дело не в тебе, дело во мне». Но он не сказал ни слова. Вообще ничего. Все делали вид, что ничего не случилось. Он достаёт телефон из кармана и следом на одеяло падает скомканный листок, который Глеб засунул ему в карман куртки в пятницу. Он закусывает губу и медленно расправляет бумагу под желтоватым светом лампы. Аккуратные буквы, четкие цифры. Матвей не сдерживает короткий, сухой смешок. В абсолютной тишине комнаты он звучит оглушительно и неуместно, как чей-то чих во время театральной паузы. Почерк Глеба — безупречный. Буква к букве, идеальный наклон, ровные строки. Как в учебнике каллиграфии. И в этой правильности есть что-то пугающее знакомое. До боли в груди. До трясущихся рук. До того самого собственного детского голоса: потерпи, просто потерпи и всё закончится. Перед глазами всплывает кухня и мама, нависшая над его тетрадью. Как она заставляла переписывать страницу целиком из-за одной единственной ошибки. Как она рвала лист за листом, если его почерк казался ей слишком грязным. Когда хотелось плакать, но было нельзя, иначе она начинала злиться сильнее и кричать ещё больше. И Матвей старался. Вырисовывал каждый хвостик у букв, пока пальцы не сводило судорогой. Вылизывал каждое слово, превращая тетрадь в идеальную картину. А потом шел к ней с этой своей жалкой, поломанной улыбкой и протягивал результат. Мама смотрела, кривила губы и цедила: «Молодец. Но мог бы с первого раза сделать, а не доводить меня». Матвей тяжело вздыхает и с силой хлопает ладонью по листку, вжимая его в матрас, будто пытаясь задавить это воспоминание. Конечно, сейчас ему только мамы не хватало для полного комплекта. И тогда перемалывать себя в фарш было бы еще веселее. Он берет телефон и открывает диалог с Глебом. Сообщения все еще висят: три идеи для этюдов. Короткие, сухие, лаконичные. И его оглушительная тишина в ответ. Пальцы замирают над экраном. Матвей перечитывает их снова, медленно, вчитываясь в каждое слово.  Скамейка. Окно. Письмо. Глеб просто выложил их перед ним: «Вот, возьми, если хочешь. Не хочешь — не бери». В памяти всплывает его лицо в пятницу. Спокойное, непроницаемое. Как тогда, в первую их встречу в пабе месяц назад. Когда он сказал то самое: носишь ты свою маску очень профессионально, Матвей. И теперь эта бумажка с идеальным почерком, которая лежит возле него. И репетиция послезавтра. Матвей сжимает телефон, нервно постукивая пальцем по задней панели. Через секунду пальцы будто сами, на автомате, начинают вбивать буквы на клавиатуре. Он смотрит на то, что получилось, и тут же стирает. Снова набирает что-то дежурно-вежливое. Снова стирает. Да похуй. Вы: спасибо. Глупо. Слишком просто. Но это хотя бы какой-то знак жизни. Телефон вибрирует почти мгновенно и Матвей вздрагивает. Глеб ответил сразу, будто все это время сидел и ждал именно этого сообщения. Глеб: Пожалуйста. Ты долго молчал. Вы: занят был. Глеб: Понимаю. Все в порядке? Вы: норм. Вы: а ты? Глеб: Все хорошо. Работаю над спектаклем. Глеб: Что скажешь по поводу идей? Есть что-то, что тебе ближе? Матвей смотрит на экран. Идеи. Конечно, он их смотрел. Миллион раз на дню перечитывал, пока они не застряли в голове, пока эти три ситуации не приросли внутри чем-то колючем и неудобным. Он уже видит себя в каждой из этих идей, и от этого видения по коже пробегает мороз. Признаться в этом Глебу — все равно, что добровольно подставить нож к собственному горлу. Вы: они хорошие. Глеб: Просто ситуации.  Глеб: Ты можешь делать с ними что угодно. Он долго смотрит на светящийся экран, а пальцы зависают над клавиатурой. Ты можешь делать с ними что угодно.  Можешь.  Глеб будто оставляет дверь открытой, не пытаясь затащить Матвея внутрь силой. И от этого становится по-настоящему страшно. Потому что он снова дает ему то, с чем Матвей меньше всего умеет обращаться — право решать самому. Выбор вообще штука похуже любого приказа. С приказом все просто: можно не думать, можно просто сжать зубы и через силу сделать все, что просят, даже если тошнит. А свобода пугает больше, чем самая жесткая дрессировка, к которой его приручили с детства. Она заставляет встречаться лицом к лицу с самим собой, со своими желаниями, со своими страхами. И каждый раз он проигрывал. Но Глеб ждет. И в этом ожидании, в этом спокойном «можешь», есть что-то иное. Ничего общего с мамой, с Женей, с Расимом. Только — решай сам. Вы: я приду в среду. Он отправляет сообщение и тут же откладывает телефон в сторону экраном вниз. Стук сердца отзывается где-то в глотке, и Матвей прикрывает глаза, дыша глубоко, пытаясь унять сердцебиение. Ему кажется, что он только что подписал какой-то договор, условия которого ему не до конца были ясны, сколько бы он ни читал. Телефон три раза вибрирует. Он медлит, прежде чем снова взять его в руки. Глеб: Хорошо. Глеб: В 20:00. Глеб: Увидимся. Все. Никаких «я так и знал», никакой иронии, никаких лишних слов. И это «увидимся» почему-то звучит в голове голосом Глеба. Тем самым, спокойным и немного мягким, от которого внутри все натягивается, как струна.  Матвей блокирует телефон и с силой зажмуривается, отбрасывая телефон в конец кровати. Теперь дороги назад нет. В среду ему придется снова выйти на сцену и показать Глебу что-то кроме своей маски. И от этой мысли ему хочется одновременно и сбежать, и наконец-то выдохнуть.