Пульс на рёбрах металла

      — Я вижу, что ты делаешь, — ухмыляется Джон, съёжившись на старом потрёпанном сиденье.       — Я просто ищу шоколад, который оставил здесь в прошлый раз.       Линч сидит на корточках, сгорбившись перед компактным холодильником. В фургоне, естественно, нет электричества, поэтому они используют холодильник как ещё один шкаф. Дождь барабанит по крыше фургона густо и тяжело, будто кто-то рассыпал по металлу горсть мелких камней.       Он одет только в серую футболку, свободно облегающую голые ягодицы. Чужой взгляд ласкает его изгибы, парень облизывает губы при виде свежих багровых засосов, вылезающих наружу, когда Линч нетерпеливо поднимает руки, выискивая шоколад на верхних полках. Ткань одежды заманчиво приподнимается, и Джон, точно дурея, снова чувствует послевкусие журналиста во рту. Сладкое, бархатистое, интимное. Он невольно думает о других синяках и засосах, оставленных на внутренней стороне бедер, и взгляд затуманивается.       Где-то там, снизу, снова начинает отдавать пульсацией. Чертов, но до сумасшествия соблазнительный. Чертов Линч.       Линч… Мысли расплываются, сосредоточенность трескается по швам, и он задумывается:       Л — мягкое, тягучее движение языка по нёбу, будто звук нужно сначала прогреть, дать ему растечься.       И — тонкий, светлый всплеск, почти искра, мгновенно вспыхивающая внутри.       Н — глубокая, глухая нота, оседающая где-то под рёбрами, тяжёлая и вязкая.       Ч — тихий, шершавый выдох, срывающийся с губ и оставляющий терпкое послевкусие.       Одного только звучания хватает, чтобы внутри что-то болезненно сжалось и одновременно потянуло ближе — так, будто сам звук способен довести до предела.       Здесь в основном темно; пыль лениво витает в воздухе, вспыхивая золотом в редких лучах садящегося солнца. Чаще всего всё тихо, почти неподвижно. Но сегодня — как выразился Джон, влетая в фургон, — «небо решило утопить нас к чёрту».       Он был промокший до нитки: кожаная куртка тяжело липла к плечам, вода стекала с выпирающих рукавов свитера на пол. Кудрявые волосы спутались и потемнели от влаги, пряди прилипли ко лбу и вискам, а очки казались бесполезными в такой ситуации. С ресниц срывались капли, дыхание сбивалось, а вместе с ним в тесное пространство ворвался запах холодного дождя и мокрого асфальта. Он без настроения захлопнул дверь плечом, стряхнул воду с волос — и фургон на мгновение стал казаться ещё меньше, ещё теплее по сравнению с ливнем снаружи.       Звуки с улицы доносились лишь издалека. Егор всегда выглядит невероятно привлекательно, когда только Джон видит его таким: полуобнаженный, бескомпромиссно потрясающий, угольные волосы спутаны после предыдущего секса, ноги неконтролируемо дрожат.       — Перестань пускать слюни на мою задницу, извращенец, — огрызнулся Линч, держа в руке найденую плитку шоколада. — Я знал, что оставил здесь одну, — бормочет он себе под нос.       Он садится рядом с раскисшим писателем, разворачиваясь корпусом к нему и показушно выставляя свой перекус. Обнаженная нога мельком касается бедра Джона.       — Можно мне немного? — Кажется, после бурного секса он тоже проголодался. В голосе скользит ленивое удовлетворение, почти насмешка, будто он просит не шоколад, а внимание.       Брюнет отламывает кусочек, не сводя глаз с Джона, и медленно отправляет его в рот, нарочно растягивая движение. Однако взгляд Джона прикован к губам Линча, а не к шоколаду — к тому, как на них тает сладость, как они едва заметно изгибаются в самодовольной улыбке. В фургоне становится теснее, чем от дождя и влажной одежды; воздух густеет от невысказанного, от того напряжения, которое не нуждается в словах. Взгляд медленно сползает ниже — к выразительной выпуклости под чужими джинсами. Тот даже не удосужился застегнуть ширинку, сразу ленивым котом распластавшись по сиденью, будто это естественное продолжение всего, что произошло между ними несколько минут назад.       — Ненасытный пёс, — с кокетной усмешкой протянул Линч.       Его указательный палец беззастенчиво очертил в воздухе намёк на чужое возбуждение, не касаясь, но обозначая слишком явно.       Джон фыркнул, очки сползли на кончик носа и, не отводя взгляда, он нарочно поддался бёдрами вверх, будто подтверждая обвинение.       На несколько секунд он полностью погрузился в роль послушного пса: коротко гавкнул, слегка подмахнул бедрами и едва заметно скользнул рукой по себе, дерзко закусывая нижнюю губу и бросая Линчу взгляд, полный провокации. Его движения медленные, театральные, но в каждом — намёк на желание и игру, которая может перерасти в большее.       — Сам же и дрессировал, — бросает тот хрипло, позволяя ухмылке растянуться по губам.       Журналист охотно принимает вызов, взгляд острый и уверенный. Он медленно садится сверху, плотно прижимаясь голыми бедрами к чужим, почти сливаясь с телом, захватывая всё пространство фургона. Каждый контакт отдаётся жаром, как будто стены сжимаются вокруг них.       — Вот так, — прошептал Линч низко, губы скользнули к уху Джона, прикусывая мочку; дыхание горячее и прерывистое. — Моя очередь вести игру.       Джон лежит под ним, но не сдаётся: губа слегка закусана, взгляд исподлобья полон дерзкой провокации. Он вновь медленно подталкивает бедрами вверх, прикасаясь собственной эрекцией к промежности, жесткая ткань джинсов неприятно царапает кожу. Ладонь скользит по ткани на груди Линча, пальцы слегка сжимают, проводя линию от острой ключицы к плечу. Тот едва заметно дернулся, бедра напряглись, дыхание сбилось — на мгновение он полностью поддался ощущению, которое Джон так провокационно создавал.       Верхний корпус слегка наклоняется, подстраиваясь под движения под собой, руки мягко обхватывают талию, направляя, но не сдерживая. Тела движутся почти синхронно, кожа дрожит от каждого прикосновения, сладостно отдавая сабвуфером, мышцы напрягаются, дыхание становится прерывистым и горячим. Каждый толчок встречает мгновенный отклик сверху — в лёгком наклоне, дрожи пальцев, в том, как сильнее прижимается, и между ними рождается плотный, почти осязаемый ритм.       — Ненавижу этот отвратительный фургончик, — резко пробормотал Эванс, — неужели нет другого места, где мы могли бы заниматься сексом?       — Тебе ведь нравится. Чтобы тесно. Чтобы немного грязно.       Кусочек шоколада исчезнул между губами. Джон провёл пальцами по бедрам брюнета, просовывая их под край футболки, чтобы схватиться пониже, за округлые половинки ягодиц, напрячься и толкаться, сам не понимая, зачем. Просто чтобы быть ещё ближе. Ближе, глубже, под кожей. Линч тихо напевает, приподнимая бровь, закусывает нижнюю губу и заинтересованно подносит сладость к рту Джона. Тот принимает его медленно, не спеша, и жар мгновенно разливается между ними. С наслаждением посасывает, избегая использования зубов, чем только усиливает егорово возбуждение.       Тела двигаются почти как единое целое: Джон слегка изгибается, напрягается, поддаваясь давлению сверху, чувствуя, как каждый контакт отдаётся всем телом Линча. Нервное, прерывистое дыхание, лёгкая дрожь мышц, тёплая кожа, — всё смешивается в плотный, непрерывный ритм, который невозможно разорвать.       Тёплый воздух фургона густой и тяжёлый, пропитанный запахом сладковатого привкуса растаявшего шоколада. Плитка, которую Джон едва удерживал губами, соскальзывает и падает на сиденье, исчезая где-то в складках ткани. Никто даже не провожает её взглядом. Есть ли что-то важнее того, как Линч нависает сверху, как в его движениях чувствуется уверенность и почти ленивый контроль? Важнее того, как Эванс под ним напрягается и одновременно поддаётся, грудная клетка отчаянно вздымается, а пальцы сами ищут за что ухватиться? В тесном пространстве нет места лишним мыслям: только плотный контакт тел, прерывистые вдохи и тот невидимый, но ощутимый ток, который интимно проходит между ними каждый раз, когда один слегка усиливает давление, а другой отвечает едва заметным, но предсказуемым откликом.       Два пальца мгновенно оказываются во рту Джона, и тот жадно посасывает их, не сдерживая сладкого, но приглушённого стона. Движения становятся медленнее, плотнее — не спешка, а намеренное давление, от которого по коже пробегает дрожь. Джинсы больше не имеют значения, всё внимание сосредоточено на прикосновениях, дыхании и жаре тел, слишком близких, чтобы игнорировать.       Влажные поцелуи скользят под челюстью, свободная рука оттягивает край футболки, проходится по напряжённому животу.       Там подушечки пальцев нащупывают неровности: тонкие полосы старых джоновых шрамов, оставленных опасными миссиями, шершавые дорожки, пересекающие кожу. Пальцы задерживаются на них дольше, обводят медленно, будто перечитывая историю, написанную болью и выживанием. Прикосновения к этим отметинам вызывают совсем другую реакцию — не только жар, но и тихое, почти инстинктивное напряжение по всему телу, что несвойственно шатену. Пространство фургона будто сжалось, воздух становится плотным, наполненным тяжёлым дыханием и чем-то большим, чем просто физическая близость. Каждый жест теперь отзывается глубже, и остановиться уже невозможно.       Зубы журналиста впились в тонкую кожу груди. Не до боли, но достаточно, чтобы оставить жгучий след. Захват резкий, почти собственнический. В ответ Джон вырывает глухое рычание; его пальцы сжались в тёмных прядях Линча, резко оттягивая их назад, вынуждая открыть шею сильнее. Она у него восхитительная: кожа лебединая, усыпанная возмездием родинок, которые контрастируют с россыпью тёмных, наливающихся теплом отметин — следов недавних поцелуев, будто кто-то оставил на белом фарфоре отпечатки закатного солнца. Первая тёплая капля слюны соскальзывает по подбородку и падает на запястье Линча, оставляя липкий след, от которого внутри только сильнее сжимается.       Эта потребность сводит Эванса с ума. Не просто желание, а голод, который не насыщается. Голод по егоровой коже, по тяжести его тела, по тому, как всё внутри вспыхивает от одного его взгляда. Они возвращаются сюда снова и снова, в этот убогий фургон, будто он единственное место, где можно позволить себе быть такими — жадными, бесстыдными, настоящими.       Всю неделю мысли застревают в одном и том же: ладони на горячей коже Линча, сжатые пальцы, тихие хрипы у самого уха. Следы, оставленные на его теле, багровые отметины, спрятанные под одеждой, но ощутимые под пальцами. Знание того, что они есть, сводит Джона с ума не меньше самого процесса.       Тесный фургон хранит густую смесь дешевого алкоголя, грубого секса и разогретого напряжения — всё это осело в обивке сидений, въелось в металл стен и прилипло к ткани, будто пространство запоминает каждую их встречу. Звуки — сбивчивые вдохи Линча, низкие стоны Джона — растворяются в тесном пространстве, словно впитываются в обшивку. И каждый раз, когда зеленые глаза закатываются от накрывающей волны, когда его тело дрожит и выгибается под сильными, контролирующими руками писателя, это только разжигает сильнее.       Ладони Джона, идеально обхватывающие ягодицы, сжимающие крепче, удерживающие Линча на месте — доводят до предела. И от этого уже невозможно отступить.       — Возьми меня грубее в этот раз, — прошептал Линч на ухо. Тепло его голоса защекотало кожу, вызывая табун мурашек, а по голове пробежал озноб.       — Как только пожелаешь, мурлык.       Джон ловким движением окольцевал чужую талию и приподнял его голову, чтобы сократить расстояние между ними. Он резко прикусил плечо, задерживаясь дольше необходимого — ровно настолько, чтобы след сохранился на несколько дней. Тело под его руками отвечает мгновенно: спина выгибается, голова откидывается в сторону, открывая больше пространства, будто молчаливое приглашение продолжать.       Совсем близко с губ срывается приглушенный стон, и шатен чувствует, как в штанах жалостно напомнил о себе член, и напряжение стало практически невыносимым.       Джон находит один из следов, оставленных всего полчаса назад, у основания шеи. Он недоволен: отметка уже бледнеет, теряет насыщенность. И снова начинает действовать, сильнее, увереннее. Линч тихо вздыхает, новая реакция накладывается на прежнюю. Джон чуть ослабляет давление, но не отрывает губ, тщательно проводя языком по засосу, словно оживляя его заново. Движение продолжается, след скользит по чужой шее, пока не достигает вздернутого подбородка, где Эванс мягко покусывает его.       На несколько секунд они останавливаются и встречаются глазами.       В этих взглядах мгновенная нерешительность, тихий вопрос, который висит в воздухе и сразу же получает ответ. Каждый раз они проходят через это, едва касаясь грани.       И всё потому, что есть одно правило: никаких поцелуев в губы.       Они приходят сюда, чтобы заниматься сексом друг с другом всеми возможными способами в этот день, и это всё. Они оставляют свои потребности и фантазии в этом старом и обшарпанном фургоне и продолжают жить своей жизнью. Никаких сообщений, кроме как для организации следующей встречи здесь. Никаких любовных звонков, никаких свиданий, никаких мыслей.       И никаких поцелуев.       Но даже у секса есть чувства.       На этот раз молчание нарушил Джон:       — Как насчёт минета?       — М-м, ты знаешь, как меня заинтересовать, — парень отстраняется, всё ещё сидя верхом на джоновых бедрах, но сгорбившись, чтобы немного нависнуть над ним. В нос мгновенно ударяет запас чужих волос.       Пальцы медленно скользнули по нижней части живота, не спеша, тщательно проверяя каждый отклик тела. Ткань стягивается вниз, ровно настолько, чтобы крупная багряная головка выглянула наружу, а следом за ней выскользнул весь ствол, вдоль всей длины которого вертикально тянется пульсирующая вена. Линч оценивает перед собой результат; напряжение внутри словно сжимается сильнее, слюни становятся вязкими, выдох предательски вырывается наружу, когда он смотрит на толстый член снизу — всё это только для него. От одной этой мысли что-то внутри сжимается, где-то между бедрами начинает течь.       Достаточно полный, не слишком длинный, но самый привлекательный член, что он когда-либо видел, упирается о живот, подрагивая от рваного дыхания журналиста, и блестит от выделившихся капель предэякулята.       Лёгкое головокружение разливается при виде того, как Егор облизывает и смачивает собственные губы, чтобы взять на пробу головку. Всё знакомо, но предвкушение остаётся острым: каждый взгляд, каждое движение важны, каждый отклик мгновенно отражается. Движения сливаются, почти синхронные. Малейшие толчки, едва заметные изменения положения — всё складывается в тесную цепь ощущений, разорвать которую невозможно.       Минет, можно сказать, является неотъемлемой частью их бурного секса. Не мало раз Линч доводил Джона до исступления тем, как глубоко и умело он заглатывал, какое внимание проявлял чувствительным стенкам ствола, вырисовывая незамысловатые узоры языком, и как ласкал уздечку, извергающую естественную смазку каждый раз, когда умелые пальчики дразняще сжимали основание органа или перекатывали между фалангами кожу яичек. И не мало раз Джон отплачивал ему тем же.       Линч встречается с жадным взглядом напротив, наконец проводя языком от основания до кончика члена, задерживаясь немного дольше на нужном месте. Тот тяжело дышит, рот полуоткрыт, как и веки, но старается не отводить взгляда от Линча, потому что знает, как зрительный контакт во время минета взбудораживает их кровь.       В такие моменты щеки писателя обжигает запоздалый стыд, сопровождающийся осознанием. Удовольствие искристыми всполохами отдаёт во всем теле, дыхание сбивается, а собственный голос звучит словно со стороны: стоны, хрипы, вздохи и сдавленное мычание. Снизу доносятся звуки, ассоциирующиеся у него с самым похабным порно, которое он только мог видеть; Линч делает попытку заглотить член полностью, но давится — стенки горла судорожно сжались вокруг органа, и Джон не сдерживает стона удовольствия, прежде чем резко оттянуть парня от себя. Все нутро противилось и требовало продолжения, член истекал смазкой, близкий к разрядке.       На этот раз Эванс не дышит, когда Линч, уже вошедший в кураж, кончиками пальцев опять прикасается к нему, нежно обводит головку и цепляет полупрозрачную консистенцию, чем только вызывает нетерпеливое мычание и покачивание бедрами. Пальцы невесомо касаются губ, замирая в ожидании, точно дразня. Лишь двух секунд хватает, чтобы вкус Джона, терпкий и горьковатый, заполнил рецепторы. Линч чуть изменяет давление, смещает ладонь, проверяя границы и наслаждаясь каждым дерганием разгоряченных мышц под рукой.       Ему непроизвольно поддаются навстречу, едва заметно выгибаясь, и он сразу использует этот момент, продолжая движение плавно, почти мягко, но с ощутимым контролем, чтобы через несколько секунд отстраниться, оставив член пульсировать от нетерпения.       — Мф-ф! Блять, ну за что-о… — Обессилено захрипел Эванс, сквозь пелену глаз пытаясь толкнуться бедрами обратно в ласкающую ладонь. — Пожалуйста…       Он до одури хотел себе эту руку на подрагивающий член, от возбуждения все плыло еще сильнее, словно голова и тело — два абсолютно разных сосредоточения боли и счастья. Дышать становилось сложнее. Схватив за волосы, Джон с нетерпением приблизил Линча обратно к паху, вынуждая продолжать процесс, чем вызвал лишь ленивый мазок языком по пульсирующей головке и хитрый взгляд исподлобья. Тот начал выписывать ровные круги, цепляя кончиком густую структуру, с наслаждением причмокивать, но не опускаться.       Души у Линча точно уже нет — именно так подумал Джон. Он видит перед собой лишь покорное тело, которое жаждет большего, и понимает: никаких отказов не будет, всё возможное сопротивление ушло вместе с последними остатками воли. Ему хочется схватить Егора за волосы, притянуть его ближе к паху, насадить глубже — до искр в глазах, до дрожи в спине. Но сейчас он сдержан: только закатывает глаза, гасит стоны в горле, а неконтролируемые движения бёдер тут же останавливаются под тяжёлым, властным нажимом рук.       Джинсы давят, мешают, злят. Джон резко стаскивает их до конца, не заботясь о плавности движений. Всё должно быть быстро: одним рывком он освобождает себя, хватает за волосы и без лишних церемоний давит на горло, начиная двигаться во всю длину с бодрым темпом и перекрывая всякий кислород. Теперь между ними нет никаких преград, только голод и жёсткий контроль. Кровь приливает к голове и не дает соображать, пока воздух попадает в ноздри порционно из-за бьющейся со шлепками о нос мошонки.       Всё перехлёстывает. Жёстко, грязно, почти до боли — воздуха не хватает, мир сжимается до точек перед глазами. Егор цепляется за остатки сознания, но тело уже не слушается, всё трясёт от напряжения и дикого кайфа. Как в этом круговороте ощущений не отключится — он не понимает. Слеза катится по виску и растворяется в волосах. Он не знает, что творится наверху, но пальцы слиплись от влаги куда сильнее, чем обычно. Жидкость текла по костяшкам, делая ладони скользкими и грязными, капли стремительно сбегали по внутренней стороне запястья, будто намеренно оставляя липкий, тягучий след.       Воздух в фургоне неуловимо мутирует: теперь висит густой, пряный запах спермы, смешанный с остатками страсти. Эванс снова резко двигается, и кончик члена упирается прямо в чувствительную стенку горла, вызывая новый всплеск мурашек по всему телу. Он двигается резче, глубже, не давая ни секунды на отдых, будто доводя себя до грани. Каждый новый толчок отдаётся во всём теле Линча глухо, болезненно-сладко, срывая из горла рваные стоны, которые тут же тонут в общей какофонии их дыхания. Первая тонкая слеза появляется в уголке глаза, но вместо слабости в ней только удовольствие и желание, которое становится почти невыносимым. Сам Джон чувствует, что вот-вот взорвётся — напряжение нарастает, мышцы сводит, всё внутри готово сорваться с цепи. Совсем скоро... Почти...       Он едва ли замечает, что журналист захлёбывается. Судорожный вдох и дрожь вынуждают его остановиться, отпуская хватку, и давая отдышаться.       — Ты в порядке? — спрашивает Эванс, хотя егоровы пальцы крепко впиваются в бёдра, подталкивая сильнее. Это далеко не первый раз, когда он чувствует, как горло Линча сжимает его, и оба знают, что это им по вкусу.       Глупый, глупый Джон Эванс. Линч постарался вновь сосредоточиться, стараясь не концентрироваться на импульсивном желании треснуть ему по голове, словно ласка могла пережить этот рваный, жадный темп. Всё было слишком острым, слишком раскалённым. Им не нужны были вопросы, не нужны были подтверждения — только продолжение, только давление, только сладкая граница, к которой они подбирались вместе. Никаких пауз. Никакой нежности. Старательное скольжение языка мгновенно стало невыносимо-приятным — на пределе возможности терпеть, — и Джона практически сразу свело экстатической судорогой, волной пронёсшейся по телу от паха до макушки и вниз до пят.       Джон захлебнулся воздухом, грудь ходила резко, неровно, будто лёгкие не успевали за тем, что творилось под кожей. Мир, тёплый, расплывающийся, густой, всё ещё дрожал. Ладонь скользнула по чёрным волосам, густым, как ночная вода, в которой тонет лунный свет. Пряди рассыпались сквозь пальцы шелковистой тьмой, цепляясь за кожу мягкими, упругими завитками. В этом движении было что-то почти медитативное, сочетающее горячее дыхание, запутавшееся между ними, и слабый солёный вкус на подушечках пальцев. Пальцы сжались крепче и настойчиво потянули вверх.       — Подожди… — выдох сорвался хрипло, срываясь на полутона. — Чёрт, Линч… остановись. Мы забыли обсудить стоп-слово, я ведь так и…       Голова запрокинулась назад, веки дрогнули. Даже пауза причиняла почти физическую боль: слишком резкий обрыв на самой грани. Потяжелевшие бёдра всё ещё подрагивали.       Линч поднял взгляд. Тёмный, затянутый желанием и раздраженно-голодный. Спина выпрямилась, и он, не отрывая взгляда, провел неспешно и демонстративно языком по нижней губе. В глазах вспыхнул азарт.       — Эванс сам держит. Пальцы не разжимаются. Приказ звучит неубедительно. — Голос Егора стал ниже, бархатистее, с лёгкой хрипотцой.       Джон втянул воздух сквозь зубы, пальцы в волосах ослабли лишь на мгновение, но не отпустили. Грудь всё ещё вздымалась часто и неровно. Окружающий мир плавился, оставляя в воздухе следы упавших комет, похожие на флëр павлиньего оперения, и никак адекватному восприятию реальности не способствовал.       — Если Линч не остановится, контроль закончится. Прямо сейчас.       Слова прозвучали с усилием, будто каждое приходилось вытаскивать сквозь горячую вязкость ощущений. Джон медленно наклонился ближе, почти касаясь лбом чужого лба, дыхание смешалось.       — Дольше, — произнёс Джон тише, почти в кожу. — Медленнее. Чтобы сводило не от резкости, а от ожидания.       Журналист усмехнулся — едва заметно, уголком губ — и ладонь скользнула выше по сгорбившемуся к нему торсу, оставляя за собой горячую дорожку рваных прикосновений.       — Тогда Эванс..       Чужие губы, явно не случайно подловившие момент, вопреки всем правилам, вплотную припали к его губам, язык разомкнул мягкие створки, протолкнувшись сразу же на всю возможную длину, и в этой головокружительной наполненности Линч ненадолго потерялся, растворился, забылся, — а очнулся уже от того, как Джон двумя шагами донёс его к стойке фургона и усадил, прижимая спиной к металлической холодной поверхности. Тесное пространство сдавливало с боков, создавая странно опьяняющую атмосферу. И одновременно с тем, как проворливые руки Эванса наконец сорвали с него серую футболку, стянув ткань через плечи и обнажив спину — прохладная воздухопроницаемость мгновенно заставила кожу вздрогнуть, а мышцы напряглись от неожиданной свободы.       Дыхание моментально сбилось, в горле зародился стон, но сложиться в полноценный звук так и не смог: писатель, разместившись внутри раздвинутых ног, продолжал целовать до того требовательно, жадно и глубоко, что даже промычать толком не получалось!       Джинсы Джона, на которые его усадили, раздражали кожу бедер, но у Линча не было времени их отбрасывать — вместо этого он позволил телу отвечать на каждое движение и прикосновение, мягко толкая, изгибаясь, поддаваясь и одновременно вмешиваясь, создавая тесный, почти электрический диалог тела в ограниченном пространстве.       Правая рука писателя спустилась ниже, забираясь прямо в промежность, где телесный жар ощущался совсем уж нестерпимым, почти обжигающим, прошлась от еле заметной линии хэппи-треила к лобку, погладив аккуратно выбритую там кожу, и опустилась на возбуждённый член, обхватывая его всей пятернёй, надавливая подушечкой большого пальца на головку и размазывая по ней проступившую смазку. От круговых скользящих движений, буквально сводящих с ума своей неторопливостью и недостаточностью, Егор не выдержал и утробно простонал, запрокинув голову и несильно стукнувшись затылком о стену.       Грубый секс с оттенками ласки всегда был тем видом близости, который он по-особенному любил и предвкушал, и всегда немного расстраивался, если его по какой-то причине было мало.       Попросить продолжения, конечно, он сам умел и мог, и даже спровоцировать, но довести до этого исподволь — выходило редко. Обычно удовлетворенный Эванс игрался, искушая, лаская и возбуждая, доводя до головокружительного состояния и оставляя утопать в предоргазменных ощущениях: незавершённых, тянущихся сладкой мукой под кожей. Почти нирвана, почти растворение в тёплом свете, где тело теряет вес, а сознание рассыпается на искры. Но именно в этот момент он отступал, оставляя зависнуть между небом и землёй, без права упасть или взлететь окончательно.       И Линч был бессилен. И был благодарен за то, что тот тонко балансировал на грани, не доходя до неё и тем более не переступая.       Джон долго измывался над ним, взапой зацеловывая раскрасневшиеся губы и растирая хаотичными движениями возбуждённый до предела член, но всегда останавливался ровно тогда, когда брюнета начинало мелко потряхивать на подступах к оргазму. Таким — мягким и податливым — Джон больше всего любил его брать: пользуясь совершенной беспомощностью, он порой вытворял с ним такое, от чего Егор впоследствии, вспоминая произошедшее во всех постыдных подробностях, хотел со стыдом провалиться сквозь землю.       Хватило несколько секунд и пару горловых заглатываний, чтобы он с утробным стоном кончил, сползая вниз по металлической поверхности: ноги, ещё недавно закинутые за джоновую спину и в нуждении прижимающие ближе, неистово задрожали, пока руки цеплялись за всё, что попадалось под пальцы, стараясь не потерять опору. Влага под бёдрами сразу же отдалась прохладой в коже, вызывая дрожь, смешанную с послевкусием оргазма.       — Ты ведь не думаешь, что на этом мы закончим? — обветренные губы писателя коснулись ушной мочки, легонько царапая кожу.       — С твоей репутацией я ожидал продолжения банкета, — Линч усмехнулся, с трудом скрывая лёгкую растерянность. — Только не говори, что это связано с математикой или прыжками с парашютом. Я сегодня не готов к подвигам.       Джон усмехнулся, в голосе зазвенела неожиданная лёгкость:       — Не переживай, максимум, что я могу предложить, это экспресс-курс чайной церемонии и чтение хокку на японском. Если хочешь, устрою театральную постановку с участием сломанного холодильника и плитки шоколада.       — Вот это уже что-то новенькое, — Он притворно задумчиво поджал губы. — Но если ты сейчас начнёшь декламировать хокку после всего этого… я, пожалуй, сбегу в дождь без штанов.       — Да уж... — Егора оценивающе оглядели снизу вверх, не скрывая ухмылки. — Ты не то что сбежишь без штанов, ты без трусов. Сохрани все эти прелести для меня, а то ещё кого-нибудь из прохожих инфаркт хватит.       С ленивой грацией тело Линча вытянулось, словно на подиуме, где каждый жест рассчитан для зрителя. Мышцы перекатались под кожей, спина выгнулась чуть сильнее, чем нужно для простой разминки, а на губах появилась довольная, почти наглая улыбка. Взгляд скользнул в сторону, ловя реакцию, и в этом молчаливом спектакле появился вызов — кто устоит перед таким зрелищем?       — А может, и не стоит так стараться скрываться, — озорно бросил брюнет, чуть выгибая спину. — Такая фигура, между прочим, требует аплодисментов и самых достойных баллад. Не уверен, что смогу ограничиться только твоей оценкой, Джон Эванс. Может, устроить дефиле по людному кварталу?       В голове у Джона вспыхнуло то самое чувство, которое невозможно спутать ни с чем — ревность. Не до глупой злости, а до тихого, едва ощутимого собственничества, когда даже мысль о том, что кто-то ещё может видеть это тело, кажется почти невыносимой. Не для чужих взглядов эта кожа, не для чужих ладоней эти изгибы, не для посторонних вот этот трепет под пальцами. Всё, что сейчас перед ним, — должно оставаться только его тайной, только его привилегией.       Прозвучал лишь тихий хмык, сопровождающийся лёгкой усмешкой. Он качнул головой и, не произнося ни слова, наклонился ближе. Губы задержались на каждом темном пятне, будто перечитывая их заново и заучивая; языком почти нежно обвёл каждый засос, чуть прикусывая кожу рядом со старыми отметинами. В каждом касании отражалось молчаливое утверждение: всё это принадлежит только ему. Линч не мог скрыть дрожь; стоило писателю задержаться чуть дольше на одном из пятен, как дыхание сбивалось, а тело вновь отзывалось, будто впервые.       — Надеюсь, тебе не придётся демонстрировать эти бёдра своему сопливому бойфренду, — практически прорычал Джон, оставляя новый след на внутренней стороне. Баланс — дело принципа.       — У меня нет… ах… — Он едва выдохнул, судорожно поднимая взгляд ввысь, — нет, блядь, никакого бойфренда.       — А меня это должно волновать? — Ответ прозвучал тихо, но взгляд становился жаднее, а движения только грубее.       Оба помнят, как такие разговоры заканчиваются: Эванс становится жёстче, почти мстительным, а Линчу потом приходится отменять свидания, потому что тело украшено десятками отметин и болит в самых приятных местах.       Однако, самое странно то, насколько это заводит. Писать сообщения своему «псевдо-бойфренду» с ещё алыми следами, а потом ловить себя на том, что открывает переписку с Джоном, перечитывает короткое, злое «мой», и гладит пальцами по засосу, как по трофею. Сладкое, колющее напоминание о том, кому он действительно принадлежит.       В ту ночь он долго стоял под душем, мысленно возвращаясь к этим рукам, к чужому гневу, к фургону, который стал и местом наказания, и сладким пленом. И касался себя.       Снова мелькает мысль — стоит ли подлить масла в огонь и заговорить о свиданиях? Обычно это срабатывало безотказно: ревность Джона вспыхивала, и после этого страсть становилась почти нестерпимой, грубой, настоящей. Но сегодня в этом даже нет нужды. Всё, что было, и так свежо в памяти. У обоих.       Память у Эванса, конечно, избирательная, но такие детали он не забывает.       — Он так же хорошо сосет твой член, как я? — выдохнул писатель спустя некоторое время, продолжая диалог. Так много прикосновений — к тому же прикосновений собственнических, властных и решительных, — Егор на себе никогда ещё не испытывал; его медленно, но с затаëнным нетерпением разрабатывали, расширяя средним и безымянным пальцами сморщенное колечко мышц, покамест он топился в шквале эмоций, которым его накрывало, как девятым океаническим валом.       Стон, громкий и необузданный, вырвался сам собой. Голова запрокинута назад, пальцы инстинктивно ищут опору в каштановых кудрях, словно последнюю спасительную опору. Чужие руки коснулись ягодиц, притягивая ближе к самому краю, чтобы затянуть в поцелуй, дважды нарушая правила, от которого мир сужается до одной точки, и не оставляя пространства для сомнений.       — Посмотри на меня, — голос Эванса низкий, командный. Одной рукой он собственнически сжимает ягодицу до кровоподтёков, оттягивая кожу насколько возможно, желательно до яркого отпечатка ладони на поверхности бледной кожи. Отличный контраст. — Он трахает тебя так же, как я?       Невозможно определить, что сводит с ума сильнее — сухие прикосновения или ревнивые вопросы. Губы прикушены, дыхание сбито, в глазах почти мольба.       — Скажи, — продолжает шёпотом голос у самого уха, а пальцы становятся требовательнее, будто заставляют говорить не только словами, но и телом. — Ну же, скажи мне, Линч. Кто тебя трахает лучше?       Ответ вырывается, прежде чем мозг успевает придумать ложь:       — Он ещё не… ах… Мы ещё не занимались сексом.       — Значит, у него даже не будет шанса.       В порыве страсти Джон крепко окольцевал чужие запястья и резко дёрнул, заставляя подняться в полный рост, и Линч едва ли не свалился на пол. Конечности его совершенно не слушались и отказывались подчиняться, а тело всё ещё пребывало в ватном блаженстве. Интересно, что этот инфантил ожидал ещё от него на третьем раунде?       Как во сне, журналист позволил поставить себя обратно на ноги и подхватить себя под колени — и сон этот был родом из порочных бордельных грëз. Его закинули повыше, устраивая ягодицами на уровне поясницы. Твердый член Эванса, предусмотрительно смоченный слюной, проехался по двум половинкам и промежности, и головка уткнулась прямо в сжимающийся анальный проход. Чувствуя натяжение плоти от давящей на неё головки, большой и округлой, Линч явственно осознал, что заново начинает возбуждаться; табун мурашек прошёлся по коже мгновенно. Хватка чуть ослабла, и он почувствовал, как сползает в его руках всё ниже и ниже, поневоле насаживаясь на налитый желанием орган.       Громкий стон разорвал тишину, и в этот момент невозможно было не задуматься, как странно всё устроено. Когда-то, возможно, подобные моменты казались бы неудобными, неловкими, оно теперь они словно стали смыслом. В каждом движении чувствуется не только страсть, а ещё и попытка что-то доказать, себе или другому, удержать не словами, а телом. Какая-то часть сознания отмечает: зависимость становится всё глубже.       Смешно, что именно ревность, которую раньше хотелось бы скрыть, теперь воспринимается почти как комплимент. Прикосновения становятся грубее, но в этом есть утешение: значит, не безразличен, значит, нужен настолько, что хочется оставить след.       Руки писателя надёжно удерживали тело на весу, и эта поза сводила с ума Линча сопутствующим ей ощущением беззащитности и уязвимости. Член медленно, словно намеренно оттягивая момент, входил внутрь, принося долгожданное томление там, где касался самой приятной точки, но этого всё ещё было слишком мало: Линч привык к гораздо большей наполненности. Он часто и рвано дышал, кусая зацелованные губы, пока не почувствовал прикосновение мошонки к ягодицам и сводящую с ума тесноту внутри. Как только это случилось, Джон сделал на пробу один рывок, входя в кураж.       Тесное нутро фургона давно стало декорацией, в которой нет ничего лишнего, только голая реальность металла под спиной, рёбра пола, чуть влажные от скопившегося конденсата, и приглушённый свет фонаря, отбрасывающий блики на обнажённую кожу.       Крепко вдавленный в стену, Егор ощущал лопатками шероховатую поверхность, пока затылок упирался в жесткую кромку, но лишь краем сознания: все его обострившиеся чувства сосредоточились и заканчивались там, где жадные руки Эванса сжимали мёртвой хваткой, продолжая удерживать на весу, там, где губы прижимались к губам, обжигая то частыми, болезненными и рваными, то глубокими и крадущими дыхание поцелуями, и там, где бёдра ударялись об ягодицы, а член раз за разом с силой проникал в распалённое тело, стирая границы между болью и удовольствием.       Однако, каким бы зашкаливающим ни было это удовольствие, кончить второй раз Линч уже не смог. Он лишь прикрыл глаза подрагивающими веками, когда его с особенной силой вдавили в плоскость, и позволил себе насладиться тем, как анал вместе с острой режущей болью заполняет палящая жидкость, по которой член Джона, всё ещё толстый и не успевший уменьшиться в размерах, скользит легко и приятно, прикасаясь к каждому миллиметру, на исходе возбуждения продолжая толкаться внутрь.       Джон так и замер в нём, не торопясь выходить и выпускать из кольцующих рук.       — Ох, мурлык, — заплетаясь языком, выдохнул он и сообщил то, что Егора слегка напугало: — Я бы взял тебя прямо сейчас снова, да, боюсь, ты не выдержишь четвёртый заход.       Его член почему-то не спешил опадать и по-прежнему раздирал нутро брюнета своим немалым размером, пульсируя так, словно вот-вот вновь собирался выстрелить горячим семенем.       — Не надо, — вяло взмолился Линч, давно убедившийся в том, что его либидо позволяет не только дважды, но и трижды, и даже четырежды за сутки продолжать марафон. — Я, клянусь, точно коньки отброшу, если ты ещё раз...       Похоже, оба понимали — повторить всё заново сейчас было бы настоящим испытанием, но Джон, вопреки собственным словам, действовал иначе. Его хватка смягчилась, и Линч почувствовал под ногами холодный пол, а член мгновенно выскользнул с пошлым хлюпом из сжимающегося нутра, оставив сухую, щемящую пустоту и тёплую сперму, медленно стекающую по коже. Однако прикосновения не прекратились: ладони продолжали скользить по животу, перебирались к бёдрам, то сжимали, то пощипывали, то шлёпали по уставшим ягодицам — будто Эванс не мог надышаться, не мог наглядеться.       Его дыхание обжигало кожу, движения были резкими, почти грубыми, и некоторые вызывали на коже кровоподтёки. Ощущалось, как будто что-то внутри писателя сорвалось с цепи. Больше не было никакой осторожности, только едва сдерживаемая жадность в каждом прикосновении, от которой Егор почувствовал, как всё внутри сжалось, потому что страх и возбуждение сплелись в тугой комок. Сейчас он был полностью под чужим контролем — и это только сильнее подстёгивало.       Прошло лишь мгновение, как Джон, без единого слова, решительно развернул его к стене, нагнув так, что ладони Линча вцепились в ржавую железную балку — ту самую, где краска давно облупилась, — а задница с бесстыдным шлепком столкнулась с мошонкой. Не спрашивая разрешения, скользкий, горячий член без промедления вновь вогнался внутрь, заполняя до отказа, оставляя после себя только раздирающую пустоту и влажный жар.       Всё, на что хватило дыхания, так это на короткий, сдавленный вскрик. Глаза закатились, в висках задрожали вспышки, а мысли разлетелись, не успевая за телом. Каждый толчок словно бил фантомным ударом тока, безжалостным, хищным, стирающим остатки контроля. Слюна тянулась с губ журналиста, стекала по подбородку, но уже не до того: всё существование сжалось до одной точки, где жар и дрожь нарастали волной, готовой смести всё на своём пути.       Руки ослабли, рот открылся в новом стоне, ладони заскользили по металлу, а внутри осталось только невыносимо сладкое разламывающее ощущение, будто разрывают и собирают заново, и Линч не понимал, где закончится восторг и начнётся забвение.       И, наверное, забвение пришло именно тогда, когда боль и возбуждение слились в один оглушающий сладострастный стон, и, едва ли дотянувшись и выкручивая руки под нужным углом, он ухватился за напряженные трицепсы Джона, ощущая под пальцами натянутую жилу мышц, чтобы не оцарапать руки о холодный, покрытый ржавчиной металл фургона. Вот теперь его член вдруг без предупреждения заныл от потребности излиться, уздечка натянулась до предела, головка, налитая сочным блеском розовых лепестков, полностью выбралась из-под кожицы, и Эванс, словно почувствовав этот пик, обхватил её ласкающей пятернёй.       Егор чувствовал, как из промежности по ногам его стекает липкое семя: по этой смазке орган Джона входил легко и глубоко, и от быстрых, частых, несдержанных толчков, от той ярой страсти, с которой его брали уже который раз за ночь, от жадных пальцев, сомкнувшихся на члене и нетерпеливо натирающих его кончик, парень ощутил нарастающее напряжение в нижней части тела, будто туда стекал расплавленный свинец и собирался в одной точке, сжимаясь в горошину, готовую сдетонировать и взорваться.       Ласки выходили сбивчивыми и неритмичными, но Линчу хватило и этого: лицо исказилось — глаза закатились, слюна блестела на подбородке, губа была прикушена до боли; промежность сжалась, обхватывая беспощадно проникающий орган плотным кольцом, член выстрелил тонкой белой струёй, а внутри повторно разлилось жаркое семя, разъедающее истерзанную плоть и разливаясь волной по измученному телу.       Когда Джон, насытившись последними угасающими фрикциями, выпустил брюнета из мëртвой хватки и вышел из его тела, сперма тут же хлынула наружу, горячими потоками стекая по судорожно дрожащим ногам, и журналист со стыдом осознал, как её, оказывается, в нëм было много. Он неуютно пошевелился и заëрзал, стараясь сжаться и как-то это скрыть. Линч попытался прийти в себя, но тело не слушалось, даже приподняться на локтях не получилось. Он едва успел уловить движение за спиной: Джон устроился позади, бесцеремонно, точно обнаглевший пёс, с интересом наблюдая за тем, как из дырочки медленно сочится семя.       — Ты… что за… чёрт… — из последних отчаянных сил дëрнулся журналист, и практически сумел подняться, — но тут же почувствовал, как Джон с лёгкой ухмылкой перехватил его, одной рукой надавливая на лопатки и прижимая обратно к столу, другой небрежно опираясь о край.       — Не рыпайся, — спокойно, почти лениво проговорил Джон, склонившись ближе. Голос звучал тихо, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась железная хватка. — Почему ты каждый раз так отчаянно сопротивляешься? Неужели не понимаешь, как красиво всё устроено, когда ты не дерёшься с моментом?       Пальцы лениво скользнули по позвоночнику, оставляя после себя мурашки. Эванс чуть плотнее наклонился и добавил, уже почти шепотом:       — Хорош дергаться, иначе сейчас снова в тебя пальцы воткну. Будешь выть громче, чем когда кончаешь.       Пальцы уверенно обрисовали круг на раздвинутых ягодицах, собирая липкую сперму, и неспешно добрались до самого центра. Давление стало ощутимо сильнее — он прошёлся подушечками по воспалённому кольцу, а потом сразу два пальца грубо погрузил внутрь. Движения были точными, настойчивыми, находили ту самую точку, местонахождение которой они знали наизусть, от которой Линч терял самообладание и превращался в сгусток дрожащего удовольствия.       Вязкая жидкость с каждым движением издавала непристойный хлюпающий звук, и этот стыдливый аккомпанемент только сильнее подогревал ощущение полной беспомощности. Хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, но ласки писателя быстро побеждали стыд и остатки разума. Через минуту Линч уже глушил стоны собственной ладонью, тщетно пытаясь не выдать себя. К двум пальцам добавился третий: они работали умело, не давая передышки, прицельно давя туда, где внутри всё собиралось в тугой, горячий ком, готовый взорваться от малейшего толчка.       В какой-то момент всё стихло.       Дрожь в мышцах, хлюпающие звуки, затравленные стоны. Осталась только тяжесть дыхания и глухой жар, который никак не отпускал тело. Пальцы Джона, наконец, медленно вышли, оставив за собой влажную пустоту и лёгкое послевкусие боли. Несколько секунд он просто держал Егора за талию, позволяя отдышаться, а потом провёл ладонью по спине — чуть задумчиво, почти утешающим жестом.       Свет, пробивающийся сквозь мутные окна фургона, ложился на кожу мягкими полосами. Джон склонился ближе, задержался, и впервые за всё время коснулся губами спины Линча так, будто бережно собирал обратно всё то, что только что безжалостно разбирал на части.       — Знаешь... ты прав. Никто не сможет меня трахнуть лучше, чем ты, упрямец, — спустя некоторое время подал голос журналист, всё ещё с тяжёлым дыханием, не открывая глаз.       Эванс хмыкнул, сжимая пальцы на его талии чуть крепче, и в его голосе послышался ревнивый оттенок:       — Вот и запомни это, — промурлыкал он, — не вздумай даже сравнивать. Никому не позволю. Не потерплю конкурентов, понял?       Линч устало фыркнул, уголки губ дрогнули в слабой улыбке:       — С меня хватит...       До следующего раза.