Месть королевы

— Твою мать, держи шкоты! Грэхем Блэквуд вцепился в поручень, когда корабль клюнул носом в очередную волну. Вода хлынула через бак, обожгла холодом, хотя какой там холод — в этих водах всегда тепло, даже когда штормит так, что чертям тошно. Но тепло — это когда солнце, а когда вода хлещет за шиворот, ей плевать на градусы. — Капитан! — заорал рулевой. — Румпель заело, твою дивизию! — Почини! — Грэхем даже не повернул головы. — Или я тебя за борт отправлю чинить на ходу! Матросы метались по палубе как угорелые, но Грэхем видел — работают. Шторм был хреновый, но не смертельный. Он переживал такие раз двадцать, переживет и двадцать первый. Главное, чтобы грот-мачта выдержала, а то в прошлый раз в Карибском море она сложилась как карточный домик, и он тогда чуть не остался без команды и без груза. — Право руля! — рявкнул он. — Живее, пидорасы! Кто-то из матросов — молодой, совсем салага — замешкался у бизани, и Грэхем уже открыл рот, чтобы послать его в задницу вместе со всей его родней до седьмого колена, но тут волна ударила с такой силой, что «Месть королевы» вздрогнула, как живая. Грэхем устоял. Он всегда устаивал. Двадцать лет на море — если ты не научился стоять на палубе при любом дерьме, ты сдохнешь в первый же год. Шторм стих так же внезапно, как начался. Через час небо прояснилось, ветер упал, и корабль покачивался на ленивой волне, матерясь сквозь зубы и зашивая порванные паруса. — Перекличку! — крикнул Грэхем, спускаясь с полуюта. Боцман, здоровенный детина по кличке Бульдог, кивнул и заорал так, что уши заложило. Грэхем прошел к себе в каюту, бросив на ходу: — Жрать давай. И рому. Каюта встретила его привычным запахом дерева, табака и пота. Он стянул мокрую рубаху, бросил на пол, плеснул в лицо водой из рукомойника. В зеркале отразилась рожа — темные волосы, тронутые сединой на висках, собраны в хвост, глубокий шрам через левую бровь, глаза, которые видали столько дерьма, что давно уже ничего не выражали. Грэхем Блэквуд. Капитан. Владелец. Сука, каких поискать. — Мистер Блэквуд. Он обернулся. В дверях стоял юнга, Робби, сопляк которого Грэхем подобрал в Порт-Ройале после того, как его хотели повесить за кражу хлеба. — Чего? — Там это... — парень мялся. — Бульдог сказал передать: потерь нет. Трое порезались, одного приложило, но живой. — Хорошо. Иди. Робби не уходил. — Ну? — Еще Бульдог сказал... — юнга сглотнул. — Сказал, что мы в двух днях от Нассау. И что там, говорят, новый губернатор и он вешает пиратов без суда. Грэхем усмехнулся. Усмешка вышла нехорошей. — Передай Бульдогу, что я сам решаю, куда идти. И если он будет нести такую хуйню, я прикажу ему самому проверить, правда ли вешают. Понял? — Так точно. Робби исчез быстрее, чем крыса в трюме. Грэхем налил себе рому, сел за стол и вытянул ноги. Два дня до Нассау. Значит, через два дня он будет пить не это говно, а приличный ром в приличном кабаке. И трахать приличную шлюху в приличной постели. Или неприличную. Ему без разницы. — Джентльмены удачи, — пробормотал он в стакан и выпил залпом. За бортом догорал закат. --- Утром Грэхем вышел на палубу и понял, что хочет жрать. Не просто есть, а жрать — мясо, хлеб, все подряд, потому что вчера из-за шторма он так и не поужинал. И ром на голодный желудок — хуже не придумаешь. Кок, старый хрыч по имени Сэм, уже возился у камбуза. Грэхем подошел, сунул нос в котел — там булькало что-то мясное, пахло прилично. — Чего? — Солонина с горохом, капитан. — Давай. Он ел прямо на палубе, сидя на ящике и глядя на море. Команда косилась, но не лезла — знали, что после шторма у капитана обычно поганое настроение, хотя выглядит он как обычно. Грэхем не страдал перепадами настроения. Он просто был всегда зол. Или не зол, а спокоен. Трудно объяснить. Когда двадцать лет убиваешь людей и грабишь корабли, у тебя внутри что-то отваливается нахуй, и ты уже не чувствуешь ни злости, ни радости. Ты просто делаешь дело. — Капитан. Грэхем поднял голову. Бульдог стоял рядом, переминался с ноги на ногу. — Ну? — Я насчет Нассау... — боцман почесал затылок. — Может, правда не стоит? Есть же Тортуга. Там всегда рады. — Тортуга далеко, — Грэхем отправил в рот ложку солонины. — А нам нужны припасы и бабы. Команда хочет баб. — Так и на Тортуге бабы есть. — На Тортуге бабы драные и больные. В Нассау свежие, английские. Бульдог хмыкнул. — А если губернатор правда вешает? Грэхем посмотрел на него долгим взглядом. Боцман выдержал — привык. — Бульдог, — сказал Грэхем спокойно. — Ты меня знаешь сколько? Двенадцать лет? — Четырнадцать. — Четырнадцать. И за четырнадцать лет я хоть раз ошибался? Бульдог подумал. — Ну, в прошлом году, когда мы на испанца налетели, а там военный конвой... — Это не ошибка. Это разведка подвела. А я решил правильно. Боцман вздохнул, но спорить не стал. Грэхем доел солонину, вытер ложку о штаны и встал. — Идем в Нассау. Через два дня будем там. А ты пока проверь, чтоб груз был готов к продаже. И скажи Сэму, чтоб сварил побольше — перед портом люди должны быть сытыми. — Есть, капитан. Бульдог ушел, а Грэхем остался стоять, глядя на горизонт. Вода была синяя, небо чистое, чайки орали где-то вдалеке. Красиво. Он уже не замечал этой красоты. Для него море было работой. Дорогой. Местом, где можно спрятаться от закона и от людей, которые хотели его смерти. А таких было много. Грэхем усмехнулся, сплюнул за борт и пошел в каюту — спать. Потому что капитан должен быть отдохнувшим, когда входит в порт. Особенно в порт, где новый губернатор вешает пиратов без суда. --- Через два дня они вошли в Нассау. Город встретил их жарой, запахом гниющих водорослей и криками чаек. Грэхем стоял на полуюте, в чистой рубахе (ну, почти чистой), с саблей на поясе, и смотрел на берег. Форт на холме, белые домики, пальмы. Красиво. Как всегда. — Капитан, — подошел Бульдог. — Шлюпку спускать? — Спускай. Я сам пойду. — Один? Грэхем посмотрел на него с легким удивлением. — Ты со мной собрался? — Я думал... ну, может... — Бульдог, — Грэхем похлопал его по плечу. — Если этот новый губернатор захочет меня повесить, он меня повесит. С тобой или без тебя. Но он не захочет. Потому что я ему нужен. Или не я, а мои деньги. А деньги у меня есть. Он спустился в шлюпку и через полчаса уже ступал на причал. Ноги чуть покачивались после долгой качки, но это быстро прошло. Он пошел вверх по улице, к таверне, которую знал лет пятнадцать. Называлась «Пьяная русалка». Внутри было темно, воняло пивом, потом и дешевыми духами. Грэхем сел за столик, кивнул знакомой подавальщице — та улыбнулась, показав щербатые зубы, и принесла рому. — Давно не был, капитан, — сказала она, ставя бутылку. — Дела. — Слышала, у вас там шторм был? — Был. — Грэхем отпил. — Что в городе нового? Подавальщица — Мэгги, кажется — оглянулась и наклонилась ближе. — Губернатор новый. Злющий, как черт. Третьего дня повесил троих. Говорят, французов. — Я не француз. — Всё равно, — Мэгги понизила голос. — Он на всех пиратов зол. Лучше б тебе не светиться. Грэхем усмехнулся. — Мэгги, милая, я светился, когда ты еще под стол пешком ходила. И ничего. Она пожала плечами и отошла. Грэхем допил ром, заказал еще и стал смотреть на народ. В таверне было людно — матросы, купцы, пара солдат в углу, несколько шлюх. Обычное дело. Он рассматривал их без интереса, пока взгляд не упал на одного. Сидел в углу, рядом с какой-то старой каргой. Молодой. Лет восемнадцать, не больше. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок, худые плечи, большие глаза. Не накрашен. Сидел тихо, смотрел в пол и теребил край рубахи. Грэхем таких знал. Новенькие всегда так сидят — боятся, еще не привыкли. Потом обломаются, научатся улыбаться и раздвигать ноги за монету. Месяц-другой, и этот парень станет таким же, как все. Пустым и дешевым. Грэхем допил ром и подозвал Мэгги. — Кто это? — кивнул он в угол. Мэгги посмотрела, хмыкнула. — А, этот. Новенький. Вчера хозяйка привела. Говорит, омега. Девственник еще, типа того. — Омега? — Грэхем прищурился. — И что, не пробовали? — Пробовали. — Мэгги усмехнулась. — Он как крыса бешеная. Двум мужикам чуть яйца не откусил. Хозяйка злая, говорит, продаст кому-нибудь, кто сломает. Или выгонит на улицу. Грэхем хмыкнул. Дикий, значит. Ну, это ненадолго. Все они сначала дикие. А потом понимают, что лучше уж ноги раздвинуть, чем сдохнуть под забором. Он уже хотел отвернуться, но парень вдруг поднял голову и встретился с ним взглядом. Большие глаза. Серые. И в них — не страх даже. Что-то другое. Настороженность, да. Но еще — будто он смотрит не на капитана, а сквозь него. Будто оценивает. Грэхем такого не любил. Шлюхи не должны смотреть оценивающе. — Сколько? — спросил он. — Чего? — Сколько хозяйка хочет за этого? Мэгги удивилась. — Ты серьезно, капитан? — Я всегда серьезно, когда спрашиваю. — Ну... — она почесала нос. — Пятьдесят фунтов просила. Но это дорого, никто не дает. За десятку отдаст, наверное. Грэхем достал кошель, отсчитал пятнадцать фунтов. — Скажи хозяйке: пятнадцать. И скажи, чтоб собрала его. Завтра утром заберу. Мэгги взяла деньги, посмотрела на него с непонятным выражением. — Ты чего, капитан? Он же дикий. Зачем тебе? Грэхем посмотрел в угол. Парень опять сидел, уставившись в пол. Тонкая шея, хрупкие плечи. Красивый, если приглядеться. Для шлюхи даже слишком красивый. — На корабль возьму, — сказал Грэхем равнодушно. — Команде развлечение. И себе заодно. Мэгги хмыкнула, но спорить не стала. Ушла. Грэхем налил себе еще рому и стал пить медленно, глядя, как за окном темнеет небо. Парень в углу так и сидел, не двигаясь. Интересно, он вообще понимает, что его ждет? Или думает, что хуже борделя ничего нет? Глупый. Завтра он узнает, что хуже есть. Грэхем допил ром и пошел искать ночлег. Утром нужно было забрать покупку и убираться из Нассау, пока губернатор не передумал вешать пиратов. --- Утро выдалось солнечным и жарким. Грэхем пришел в «Пьяную русалку» спозаранку. В таверне было пусто — только старая уборщица возилась с тряпкой да хозяин протирал стаканы за стойкой. — Забираешь? — спросил хозяин, здоровенный мужик с разбитым носом. — Забираю. — Мэгги сказала, пятнадцать дал? — Да. — Ну, смотри. Если сбежит или подохнет — не жалуйся. Грэхем усмехнулся. — Не привык жаловаться. Хозяин кивнул кому-то в глубине, и через минуту из подсобки вытолкали парня. Тот был в той же рубахе, что и вчера, только грязнее. Волосы растрепались, под глазом красовался свежий синяк — видно, ночью тоже кто-то пробовал подойти. Парень смотрел в пол и молчал. — Имя есть? — спросил Грэхем. Парень поднял голову. Те же серые глаза. Теперь в них был страх, но не тот, собачий, а злой. Придавленный, но злой. — Джонатан, — сказал он тихо. — Джонатан, — повторил Грэхем. — Красивое имя. Для шлюхи. Парень — Джонатан — дернулся, будто от пощечины, но смолчал. Грэхем это заметил. Интересно. Обычно шлюхи уже привыкли, что их так называют. А этот дергается. Значит, совсем свежий. — Пошли, — сказал Грэхем и двинулся к выходу. Он не оглядывался, но слышал, что парень идет. Шаги неуверенные, спотыкающиеся. Боится. Правильно делает. На причале уже ждала шлюпка. Два матроса — Кривой и Молчун — сидели на веслах и лениво перебрасывались словами. Увидели капитана с ношей, оживились. — Ого, капитан, — Кривой осклабился, разглядывая Джонатана. — А ничего сладкий. Для команды или для себя? — Для всех, — коротко ответил Грэхем, запрыгивая в шлюпку. — Садись, — бросил он парню. Джонатан замер на краю причала, глядя на воду. Лицо у него стало белое как мел. — Чего встал? — рявкнул Грэхем. — Боишься воды, что ли? — Нет, — выдохнул парень. — Я... я плавать не умею. Кривой заржал. — Не ссы, краля, — сказал он. — На корабле плавать не надо. Там тонуть надо. Грэхем не сказал ничего. Просто смотрел на парня сверху вниз. Тот постоял еще секунду, потом зажмурился и шагнул в шлюпку. Та качнулась, он чуть не упал, вцепился в борт побелевшими пальцами. — Отчаливай, — скомандовал Грэхем. Шлюпка оттолкнулась от причала. Джонатан сидел, вцепившись в борт, и смотрел на удаляющийся берег. Грэхем видел, как у него дергается кадык, как он сглатывает, пытаясь не разреветься. Не разревелся. Это Грэхему понравилось. Он не любил бабьих слез. Даже от мальчишек. — Слушай сюда, — сказал он, когда шлюпка прошла половину пути. — Ты теперь мой. Будешь делать, что скажу. Будешь хорошим — может, не сдохнешь. Будешь кусаться — выкину за борт. Понял? Джонатан кивнул, не поворачивая головы. — Говорить разучился? — Понял, — выдавил парень. — Умница. Грэхем отвернулся и стал смотреть на корабль. «Месть королевы» покачивалась на рейде, готовая к отплытию. Хороший корабль. Быстрый. Он обошелся Грэхему в три года грабежей и пять чужих жизней. Но оно того стоило. — Смотри, — сказал он, кивая на корабль. — Это твой дом теперь. На ближайшее время. Джонатан поднял голову и посмотрел. Грэхем увидел, как у него расширились глаза. Страх? Удивление? Неважно. Главное, чтоб понял: деваться некуда. Шлюпка ткнулась в борт. Матросы наверху сбросили веревочную лестницу. — Лезь, — приказал Грэхем. Джонатан посмотрел на лестницу, на воду, опять на лестницу. — Я... — начал он. — Лезь, — повторил Грэхем спокойно. — Или я тебя сейчас сам утоплю, чтоб не мучился. Парень полез. Руки у него тряслись, ноги соскальзывали, но он лез. Грэхем поднимался следом, готовый подхватить, если сорвется. Не потому, что жалко — просто пятнадцать фунтов на ветер выкидывать не хотелось. На палубе уже собралась команда. Человек двадцать — кто просто глазел, кто уже облизывался. — Знакомьтесь, — Грэхем хлопнул Джонатана по плечу, отчего тот чуть не упал. — Это Джонатан. Наш новый... — он усмехнулся. — Развлекатель. Прошу любить и жаловать. Но не сильно, чтоб не износился раньше времени. Матросы заржали. Кто-то крикнул: «Капитан, да это же ангелочек!», кто-то: «Мы его сломаем за ночь!» — Девственник, говорят, — добавил Грэхем. — Но вы не обляпайтесь с первого раза. Ржали громче. А Джонатан стоял посреди палубы, белый как мел, и смотрел на этих людей. На их грязные рожи, на их руки, на их глаза — голодные, похотливые, пустые. Грэхем посмотрел на него. И увидел то, чего не ожидал. Парень не плакал. Не трясся. Он просто стоял и смотрел. И в глазах у него был не страх даже. А что-то другое. Сожаление? Обреченность? Грэхем не стал разбираться. — Бульдог! — крикнул он. — Отведи его вниз. Пусть посидит пока. А вечером... — он посмотрел на Джонатана. — Вечером посмотрим, чего он стоит. Бульдог схватил парня за плечо и поволок к люку. Джонатан споткнулся, но устоял. На секунду обернулся, посмотрел на Грэхема. Тот встретил его взгляд. Серые глаза. Чистые. Слишком чистые для того места, куда он попал. — Шевелись, — рявкнул Бульдог и впихнул парня в темноту. Грэхем отвернулся и пошел на ют. Выходили в море через час. А вечером... Вечером он возьмет этого мальчишку. И посмотрит, что у того внутри. Вряд ли там есть что-то, чего Грэхем еще не видел.