он чувствовал.

мягкий свет торшера заливал гостиную уютной квартиры, отбрасывая длинные тени на пол. на кухне слышался негромкий звон посуды и аппетитный, теплый аромат чего-то запекающегося. сунен, с мокрыми, чуть растрепанными волосами, после вечерней тренировки, проскользнул на кухню и легко обнял джихуна со спины, положив подбородок на его плечо. джихун, склонившийся над противнем с лазаньей, вздрогнул, но не отстранился. темные пряди его длинных волос, почти до шеи, щекотали подбородок сунена. — привет, — пробормотал сунен, вдыхая запах домашней еды и шампуня темноволосого. — мой вредный гремлин сегодня творит кулинарные шедевры? джихун издал низкий звук, что-то среднее между ворчанием и довольным мычанием, и осторожно поставил противень в духовку. — а ты как думаешь? — его голос был чуть хриплым, как всегда, и очень редко громким. сунен хихикнул. — думаю, что вкусно. и думаю, что сегодня особенный день. с нашей... годовщиной, любимый. джихун закатил глаза, по привычке отстранился, чтобы повернуться к сунену лицом, но тут же прильнул чуть ближе. на его пальце поблескивало то самое кольцо, что сунен подарил ему год назад, сделав «предложение» в их крошечной, тогда еще совсем пустой квартирке. сунен не спрашивал, а констатировал факт: «мы будем вместе всегда. вот тебе кольцо. будто женаты». джихун тогда просто принял кольцо, почти не моргнув, лишь чуть сжал пальцы на руке сунена. никаких громких слов, никаких слез. только этот жест, который для них обоих значил больше любого штампа в паспорте. — лазанья почти готова, — сменил тему джихун, но его губы тронула едва заметная улыбка. сунен потянул его обратно в объятия, и теперь джихун удобно устроился, опираясь спиной на его грудь. сунен был выше его на целую голову, его светлые волосы запутались в темных прядях джихуна. — я помню, как ты тогда... ну, согласился, — сунен прижался щекой к его макушке. — просто взял кольцо и посмотрел на меня так, будто я идиот. джихун фыркнул. — ты и был идиотом. — но ты же его носишь, — сунен поцеловал его в макушку. — и лазанью готовишь. и терпишь, когда я тренируюсь до поздней ночи и прихожу весь потный. джихун вздохнул. — я и так знаю, что ты меня любишь. не обязательно это повторять тысячу раз. сунен улыбнулся. он знал. знал, что за этим вредным характером, за этими редкими, скупыми фразами скрывается глубокая, тихая привязанность. джихун показывал свою любовь действиями: безупречным порядком в их общей студии, всегда готовым ужином, когда его парень возвращался уставший, или тем, как он приносил сунену теплую кружку с чаем, когда тот засиживался за хореографией. когда лазанья была готова, они уселись за маленький стол. джихун нечасто готовил что-то столь сложное, но когда делал, это всегда было идеально. сунен наслаждался каждым кусочком, а джихун с каким-то сосредоточенным видом ел свою порцию. в его глазах плясали тигриные огоньки, как всегда замечал сунен, когда джихун был чем-то по-настоящему увлечен или доволен. — помнишь, как я тебе подарил ту футболку с тигром? — сунен вдруг вспомнил. — ты тогда сказал, что она слишком... яркая. джихун отложил вилку. — я ее ношу дома. когда тебя нет. сунен расцвел в широкой улыбке. это было для него лучшим признанием. после ужина они устроились на диване. сунен обнял джихуна, а тот, после небольшого сопротивления, наконец расслабился и прижался к нему. рука меньшего невольно потянулась к руке сунена, и их пальцы переплелись. — что-то новое пишешь? — тихо спросил сунен, почувствовав легкую вибрацию в теле джихуна, словно тот прокручивал в голове какую-то мелодию. джихун лишь промычал, закрыв глаза. сунен поцеловал его в макушку еще раз. он не ждал слов, он чувствовал. чувствовал тепло его тела, тихий ритм его дыхания, едва уловимое касание пальцев. не нужен был штамп в паспорте или громкие клятвы. их брак был заключен в их сердцах, в их уютной квартире, в запахе лазаньи и в этом тихом, мирном вечере, когда сунен обнимал своего вредного, но такого любимого маленького композитора. и этого было достаточно. абсолютно достаточно.