Вне ритма: Когда маски срываются.

В общежитии Stray Kids было необычайно тихо для позднего вечера. На кухне витал сладкий, обволакивающий аромат ванили и горького шоколада — верный признак того, что у Феликса выдался свободный час, и он решил наколдовать очередную порцию своих знаменитых брауни. Ликс стоял у столешницы, сосредоточенно помешивая венчиком густую массу. На его лице играла та самая мягкая, «солнечная» улыбка, которая заставляла даже самого хмурого стаффа смягчаться. Он был в своём уютном домашнем худи, рукава которого постоянно норовили сползти вниз, пачкаясь в муке. Тихие, почти кошачьи шаги за спиной он не услышал, но почувствовал. Воздух в комнате будто стал плотнее, наэлектризованнее. В следующую секунду длинные, изящные руки собственнически обхватили его за талию, а тяжелая голова легла на плечо, зарываясь носом в изгиб шеи. — Хёнджин-и, ты меня напугал, — выдохнул Феликс, хотя сердце уже привычно пустилось вскачь. — М-м-м, пахнет сладко... — пробормотал Хёнджин. Его голос, хриплый после репетиции, вибрировал прямо в грудной клетке Феликса. Хван не просто обнимал. Он буквально впитывался в Ликса, как преданный пёс, который не видел хозяина вечность, хотя они расстались в коридоре всего десять минут назад. Он медленно вел носом по коже Феликса, вдыхая его запах — смесь пекарской муки и цветочного кондиционера. — Хён, мне нужно разлить тесто по формам, — предпринял слабую попытку Ликс, но Хёнджин только крепче сжал объятия. Вместо ответа Хван коснулся губами его шеи. Сначала это был невесомый мазок, но затем поцелуй стал более влажным и ощутимым. Хёнджин медленно поднимался выше, к самому уху, опаляя чувствительную кожу горячим дыханием. — Ликс-и... — выдохнул он, и Феликс почувствовал, как кончик языка Хвана коснулся мочки уха. Ликс вздрогнул, едва не выронив венчик. По телу пробежала волна жара, сменяющаяся легким испугом — Хёнджин всегда был слишком интенсивным. Слишком близким. Слишком... много. Эти их отношения, застрявшие в неопределенности между крепкой дружбой и чем-то, для чего у Феликса не хватало смелости подобрать название, порой пугали своей откровенностью. — Хёнджин, перестань, — смущенно прошептал Феликс, заливаясь густым румянцем. — Кто-нибудь может зайти. Сынмин или Чан... — Пусть заходят, — глухо отозвался Хван, не прекращая своих ласк. Он переключился на щеку Феликса, осыпая её серией коротких, мягких поцелуев, заставляя Ликса зажмуриться. Когда Хёнджин наконец отстранился — лишь для того, чтобы развернуть Феликса к себе лицом, не выпуская из кольца рук — Ликс увидел его взгляд. Темный, затуманенный какой-то болезненной преданностью и нежностью. Хван смотрел на него так, будто Феликс был единственным источником кислорода в этой комнате. — Ты устал? — тихо спросил Ликс, пытаясь перевести тему и унять дрожь в руках. — Хочешь, я сделаю тебе массаж? Твои плечи сегодня на репетиции были довольно напряженными. Ликс всегда так делал. Когда напор Хёнджина становился невыносимым, он переключался на заботу. Это была его зона комфорта — отдавать тепло, лечить чужую усталость своими ладонями. Хёнджин медленно кивнул, послушно усаживаясь на кухонный стул, но при этом продолжая держать Феликса за край худи, словно боясь, что тот исчезнет, стоит только ослабить хватку. Феликс зашел со спины. Его маленькие, но сильные пальцы привычно легли на острые плечи Хвана. Он начал разминать зажатые мышцы, чувствуя, как Хёнджин под его руками постепенно расслабляется, издавая тихий, довольный звук, похожий на приглушенное рычание. — Хорошо... Ликс-и, у тебя золотые руки... — прошептал Хёнджин, откидывая голову назад, прямо на живот Феликса. Он смотрел на Ликса снизу вверх. В этом ракурсе Феликс со своими веснушками и мягким светом кухонных ламп действительно казался каким-то неземным существом. Хёнджин протянул руку и коснулся его щеки, ведя большим пальцем по нижней губе Феликса. Это касание было интимнее любого поцелуя. Феликс замер, его пальцы на плечах Хвана дрогнули. Между ними снова повисла эта густая, невысказанная правда, которую они оба боялись озвучить, но которую Хёнджин доказывал каждым своим слишком близким жестом, а Феликс — каждой испечённой для него сладостью. В духовке щёлкнул таймер, оповещая о том, что пора ставить формы, но никто из них не пошевелился. Хёнджин продолжал ласкать большим пальцем губу Феликса, а тот смотрел в его глаза, чувствуя, как привычный мир «просто друзей» окончательно рассыпается в прах, оставляя их наедине с чем-то пугающе прекрасным... Резкий звук хлопающей двери в коридоре заставил обоих вздрогнуть. Спустя секунду на кухню, что-то весело напевая себе под нос, влетел Хан Джисон. Реакция была мгновенной: Хёнджин едва не свалился со стула, резко отпрянув и принимая максимально неестественную позу «я просто рассматривал потолок», а Феликс с лихорадочной скоростью развернулся к противню, схватив первую попавшуюся прихватку. — О, Ликс-и, твоё фирменное брауни? — Джисон, казалось, даже не заметил их секундного замешательства. Он прямиком направился к холодильнику, насвистывая мотив новой демки Чана. — Спаситель! Я готов продать душу за один твой шоколадный шедевр. Хан открыл дверцу, достал бутылку воды и сделал внушительный глоток, прежде чем обернуться. Его взгляд, обычно искрящийся шутками, на долю секунды стал непривычно проницательным. Он медленно перевел глаза с раскрасневшегося Феликса, который судорожно проверял готовность брауни (которые еще даже не стояли в духовке), на Хёнджина, чьи уши горели предательским алым цветом. Джисон хмыкнул, прислонившись спиной к дверце холодильника. Он слишком долго жил с этими двумя, чтобы не замечать, как меняется воздух в комнате, когда они остаются наедине. Как Хёнджин затихает, становясь до странного ручным, и как Феликс начинает светиться изнутри каким-то особенным, только для Хвана предназначенным светом. — Ребят, — Хан подавил смешок, завинчивая крышку бутылки. — Вы, конечно, можете продолжать изображать из себя «просто коллег», когда кто-то заходит... Но честно? Вы выглядите как женатая пара со стажем в десять лет, которая наконец-то отправила детей к бабушке. Скрываться от нас бесполезно, мы уже давно всё поняли. Джисон подмигнул ошарашенному Феликсу, схватил со стола полотенце, шутливо крутанул его в воздухе и, не дожидаясь ответа, вышел из кухни так же стремительно, как и вошел. Его удаляющийся смех еще долго эхом отдавался в коридоре. На кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы над дверью. Слова Джисона повисли между ними невидимым, но тяжелым грузом. Феликс замер, всё еще сжимая в руках прихватку. Его сердце, которое только что колотилось от нежности, теперь забилось от паники. «Женатая пара?» «Всем и так понятно?» Неужели его чувства, которые он так старательно упаковывал в обертку «заботы о друге», были настолько очевидны? Хёнджин сидел неподвижно. Впервые за долгое время он не знал, куда деть свои руки. Его привычная тактика — быть «липким», постоянно касаться, целовать, сокращать дистанцию до минимума — всегда казалась ему естественной. Он оправдывал это своей эмоциональностью, любовью к тактильности, особенной связью между ними. Но сейчас, после слов Хана, всё предстало в ином свете. Он медленно поднял глаза на Феликса. Тот по-прежнему стоял спиной, и Хёнджин видел, как мелко дрожат его плечи. — Ликс... — тихо позвал он. Феликс не обернулся. В его голове роились мысли. Они ведь никогда не говорили об этом. Никогда не произносили слов «любовь» или «отношения». Они просто... были. Были ближе, чем другие. Касались чаще, чем позволяли нормы приличия. Но признать это вслух, перед друг другом — это значило разрушить ту хрупкую стену, за которой они прятались от самих себя. — Джисон просто любит преувеличивать, ты же знаешь, — голос Феликса прозвучал непривычно высоко и натянуто. — Ему лишь бы пошутить. Он наконец заставил себя развернуться, пытаясь выдавить свою привычную «солнечную» улыбку, но та вышла бледной и надтреснутой. Хёнджин посмотрел на него. Его взгляд больше не был темным и туманным. В нем читалось смятение. Он всегда чувствовал, что Феликс — это его гавань, его личное убежище, но сейчас он вдруг осознал, что его постоянное присутствие, его поцелуи в шею и уши, его неспособность «отлипнуть» — всё это действительно могло выглядеть со стороны чем-то гораздо большим, чем просто дружба. И самое пугающее было в том, что внутри него самого это и было чем-то большим. — А если он не преувеличивает? — вдруг спросил Хёнджин, подаваясь вперед. Феликс замер, его глаза расширились. Воздух между ними снова натянулся, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Таймер в духовке снова щелкнул, но на этот раз звук показался оглушительным, словно выстрел, возвещающий о том, что старые правила больше не действуют. Звук закрывающейся дверцы духовки прозвучал в тишине кухни как финальный аккорд. Феликс действовал механически: выставил температуру, нажал на таймер, даже не глядя на цифры. Его пальцы едва заметно дрожали, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. Вопрос Хёнджина повис в воздухе, тяжелый и липкий, как неразбавленный сироп. Феликс чувствовал на своей спине его пристальный, обжигающий взгляд, но не мог заставить себя обернуться. Если он сейчас посмотрит в эти глаза, он утонет. Он выдаст себя. А за этим последует нечто, к чему он не был готов. «Репутация группы... Стэй... Мировой тур... Годы тренировок...» — эти слова пульсировали в голове Ликса набатом. Он слишком дорожил тем, что они построили ввосьмером, чтобы позволить своим (или их общим?) чувствам стать трещиной в этом фундаменте. — Мне нужно... помыть руки, — выдавил он, наконец, едва слышным голосом. Не дожидаясь ответа и не давая Хёнджину возможности поймать свою ладонь, Феликс быстро вышел из кухни. Он почти бежал по коридору, молясь только об одном — чтобы не встретить по пути кого-нибудь еще из парней. Захлопнув дверь ванной и щелкнув замком, Ликс прислонился к холодному кафелю. Он тяжело дышал, пытаясь унять дрожь. Включив холодную воду, он несколько раз плеснул себе в лицо, надеясь, что это поможет остудить пылающие щеки. Из зеркала на него смотрел парень с растрепанными волосами и испуганными глазами. Тот самый «солнечный мальчик», который всегда улыбался. Но сейчас эта улыбка казалась ему чужой. «Что я творю?» — подумал он, вытирая лицо полотенцем. — «Хёнджин не просто так это спросил. Он ждал. А я просто ушел». Феликс знал, какой Хёнджин на самом деле. За образом холодного красавца-вижуала скрывался человек, который всё принимал слишком близко к сердцу. Хван был ранимым, эмоциональным и, что самое главное, он всегда чувствовал фальшь. Его манера «липнуть» к Феликсу, эти поцелуи в шею, эта постоянная потребность в физическом контакте — это не было просто привычкой. Это был его способ говорить о том, о чем он боялся кричать. А Феликс... Феликс позволял ему это. Он пек для него, он делал ему массаж, он улыбался ему так, как не улыбался больше никому. Они оба создали этот уютный, теплый кокон «передружбы», но сегодня Джисон безжалостно его разорвал. Тем временем на кухне Хёнджин продолжал сидеть на том же стуле. Он смотрел на закрытую дверь, и в его душе медленно расползался холод. Молчание Феликса ударило больнее, чем если бы тот просто сказал «нет». Это игнорирование было похоже на стену, которую Ликс внезапно возвел между ними — прозрачную, но непробиваемую. Хёнджин опустил голову, пряча лицо в ладонях. Его длинные волосы рассыпались по плечам. Он чувствовал себя тем самым преданным псом, которого только что выставили за дверь в мороз, даже не объяснив причины. — Глупый... — прошептал он сам себе. — Ты же знал, что он испугается. Он слышал, как гудит духовка. Запах шоколада становился всё сильнее, заполняя пространство, которое еще пять минут назад было наполнено нежностью, а теперь — лишь неловким холодом. Феликс просидел в ванной около двадцати минут. Когда он наконец нашел в себе силы выйти, он надеялся, что кухня уже пуста. Но Хёнджин всё еще был там. Он не ушел. Он сидел в той же позе, только теперь он смотрел в окно на ночной Сеул. Ликс подошел к плите, чтобы проверить брауни, стараясь производить как можно меньше шума. Он чувствовал, как напряжение в комнате буквально вибрирует. — Они почти готовы, — тихо сказал Феликс, обращаясь скорее к духовке, чем к Хёнджину. Хёнджин медленно повернул голову. Его взгляд был спокойным, но в этой глубине затаилась такая грусть, что у Феликса на мгновение перехватило дыхание. Хван не стал повторять вопрос. Он просто встал и медленно подошел к Феликсу, остановившись на расстоянии вытянутой руки. На этот раз он не стал обнимать его со спины или целовать в ухо. — Я пойду к себе, — негромко произнес Хёнджин. — Оставь мне пару штук на утро, ладно? Он уже развернулся, чтобы уйти, но на секунду задержался у самого выхода. — Ликс-и... — Хёнджин не оглянулся. — Тебе не нужно бояться. По крайней мере, не меня. Когда звук его шагов затих в коридоре, Феликс обессиленно опустился на пол прямо перед духовкой. Аромат выпечки, который он всегда любил, теперь казался ему горьким. Он понимал, что этот вечер изменил всё, и как бы он ни старался «сделать вид, что ничего не было», как раньше уже не будет. Их «передружие» дало трещину, и теперь либо всё развалится, либо им придется построить что-то совершенно новое. Что-то, что будет пугать их обоих еще сильнее. Достав брауни из духовки и оставив их остывать на столе, Феликс почувствовал, как стены кухни начинают на него давить. Тишина, оставленная Хёнджином, была слишком громкой. Слова Хана о том, что «всем и так всё понятно», крутились в голове, как заезженная пластинка. Если мемберы действительно всё видят и не осуждают... значит ли это, что его страх — лишь плод его собственного воображения? Феликсу отчаянно нужен был кто-то, кто сможет взглянуть на ситуацию трезво. Кто-то, кто не будет шутить, как Джисон, и кто поймет его не только как коллегу, но и как «своего». Он направился к комнате Бан Чана. Чан, как обычно, сидел за своим рабочим столом. На нем были наушники, а на экране светилась сетка новой дорожки, но, заметив в дверях замершего Феликса, он тут же снял их и развернулся в кресле. — Ликс-и? Ты чего не спишь? Запах шоколада долетел даже до меня, — Чан мягко улыбнулся, но, вглядевшись в лицо младшего, тут же посерьезнел. — Эй, mate, что случилось? Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Феликс закрыл за собой дверь и сел на край кровати Чана, сцепив пальцы в замок. В этой комнате всегда было спокойнее. Может быть, из-за негромкой музыки, а может — из-за самого Чана, который всегда был для него старшим братом. — Чан-хён... — Феликс заговорил на английском. Так было проще выразить то, что не укладывалось в корейские фразы. — Я только что говорил с Хёнджином. И Джисон зашел... он сказал странную вещь. Чан внимательно слушал, не перебивая. Феликс сбивчиво рассказал про то, как Хёнджин в последнее время ведет себя «слишком близко», про его поцелуи, про то, как он пугается этого напора, и, наконец, про шутку Хана и вопрос Хёнджина, на который Ликс не смог ответить. — Я боюсь, хён, — выдохнул Феликс, глядя в пол. — Мы так долго шли к успеху. Стэй любят нас. Что будет с группой, если это окажется правдой? Если мы... если я разрушу всё из-за своих чувств? Бан Чан долго молчал. Он вздохнул, встал со своего кресла и сел на кровать рядом с Феликсом, положив руку ему на плечо. — Ликс, посмотри на меня, — попросил он. Когда Феликс поднял глаза, Чан продолжил: — Ты правда думаешь, что мы настолько хрупкие? Что Stray Kids развалятся из-за того, что двое из нас любят друг друга? Феликс моргнул. — Джисон прав в одном, — Чан усмехнулся, и в его глазах блеснула теплота. — Мы все видим, как Хёнджин на тебя смотрит. И мы видим, как ты расцветаешь, когда он рядом. Мы — семья, Ликс. Мы здесь не для того, чтобы судить друг друга. Мы здесь, чтобы прикрывать друг другу спины. Если ты беспокоишься о репутации перед фанатами или компанией — это моя работа, как лидера, заботиться о защите группы. Но твоя работа — быть счастливым. — Но компания... — начал было Феликс. — Компания знает, что наш успех строится на нашей искренности, — перебил Чан. — Слушай, я не говорю, что вы должны завтра объявить об этом всему миру. Но прятаться друг от друга внутри общежития? Игнорировать Хёнджина? Это только сделает вам обоим больно. А когда вам больно — это отражается на всех нас. Ты ведь видел его лицо, когда он уходил? Феликс кивнул, вспомнив ту тихую грусть в глазах Хвана. Сердце болезненно сжалось. — Хёнджин не боится пошатнуть репутацию, — продолжал Чан. — Он боится потерять тебя. Он всегда был таким — идет до конца, если во что-то верит. И сейчас он верит в тебя. Не оставляй его в неведении, Ликс-и. Это хуже любого скандала. Феликс почувствовал, как комок в горле начинает медленно исчезать. Чан всегда умел расставить всё по местам. Страх никуда не ушел окончательно, но теперь он не казался таким парализующим. — Иди к нему, — Чан легонько подтолкнул его к двери. — Поговори. Даже если ты не готов дать ему все ответы прямо сейчас, просто не молчи. — Спасибо, Крис, — прошептал Феликс, поднимаясь. — И не забудь принести мне брауни, — крикнул Чан ему вслед, уже снова надевая наушники. — Я заслужил это за сеанс психотерапии! Феликс вышел из комнаты лидера. В коридоре было темно и тихо. Путь к комнате Хёнджина казался бесконечным, но теперь Ликс знал, что он должен сделать. Он подошел к двери Хвана и нерешительно занес руку, чтобы постучать... Феликс стоял перед дверью Хёнджина, чувствуя, как холодная ручка едва заметно дрожит под его пальцами. Он сделал глубокий вдох, вспоминая теплый взгляд Чана, и наконец тихо постучал. — Входи, не заперто, — раздался приглушенный голос изнутри. Феликс вошел. В комнате горел только ночник, отбрасывая длинные тени на стены, увешанные эскизами. Хёнджин сидел на кровати, обняв колени, и выглядел совсем не как блистательный вижуал группы, а как потерянный ребенок. При виде Феликса он вздрогнул, и в его глазах промелькнула искра надежды, тут же сменившаяся привычной маской спокойствия. — Я принес... — Феликс запнулся, понимая, что пришел без брауни. — Я пришел поговорить. Он сел на край кровати, совсем близко. Хёнджин не пошевелился, боясь спугнуть этот момент. — Хёнджин-и, прости меня, — прошептал Феликс, глядя на свои руки. — Я убежал не потому, что твой вопрос был... неправильным. Я просто испугался. Испугался за нас, за ребят, за то, что мы можем всё потерять. Я так долго привык быть «просто твоим Ликс-и», что сама мысль о чем-то большем казалась мне опасной. Хёнджин медленно опустил ноги на пол и повернулся к нему. — А теперь? — его голос был едва слышным. — Тебе всё еще страшно? Феликс поднял голову и посмотрел Хёнджину прямо в глаза. В этой темноте они казались бесконечными. — Страшно, — честно признался Ликс. — Но еще страшнее видеть тебя таким грустным. Чан сказал, что наша сила в искренности. И... я не хочу больше молчать. Я люблю тебя, Хёнджин. Не как друга. Давно. Хёнджин издал звук, похожий на прерывистый вздох, и в следующее мгновение Феликс оказался в его крепких объятиях. Хван уткнулся носом в его плечо, и Ликс почувствовал, как его футболка намокает от слез. — Ликс-и... — Хёнджин отстранился и нежно взял лицо Феликса в свои ладони. — Ты не представляешь, сколько раз я хотел это услышать. Мне плевать на репутацию, если ты рядом. Я буду самым преданным, самым тихим — только не уходи больше в ванную на двадцать минут, ладно? Феликс тихо рассмеялся сквозь собственные слезы. Хёнджин подался вперед и мягко, почти невесомо коснулся губ Феликса своими. Это был их первый настоящий поцелуй — без смущения, без страха, полный обещаний и тепла. * На следующее утро кухня была полна сонных мемберов. Запах кофе и тех самых брауни, которые Феликс всё же выставил на стол, наполнял пространство. Хёнджин и Феликс вошли вместе, держась за руки. Они не стали ждать удобного момента. Как только все уселись, Хёнджин поднял их переплетенные пальцы над столом. — Ребята, мы должны кое-что сказать, — Хёнджин сиял так, что мог затмить солнце. — Мы с Ликсом... мы вместе. Официально. Мы любим друг друга и надеемся на вашу поддержку. В комнате на секунду замерли все звуки, а затем Хан Джисон вскочил с места, размахивая куском брауни. — Да! Наконец-то! — закричал он. — Я знал! Я же говорил вам вчера! С вас ужин за мою правдивую шутку! Сынмин хмыкнул, но на его губах играла редкая добрая улыбка: — Ну, по крайней мере, теперь вы будете целоваться в коридорах официально, а не прятаться по углам. Поздравляю. Чанбин и Минхо согласно загудели, а Бан Чан, сияя как гордый отец, просто кивнул Феликсу, взглядом говоря: «Я же говорил тебе, что всё будет хорошо». В этом хаосе поздравлений и шуток только Хан Джисон, обладавший удивительной интуицией, заметил кое-что еще. Он проследил за взглядом Чонина. Макнэ сидел чуть в стороне. Он улыбался, поздравляя Хёнликсов, но как только общая радость захлестнула комнату, он тихо вздохнул. В его взгляде, устремленном на Бан Чана, который в этот момент увлеченно обсуждал с Чанбином расписание, промелькнула такая мечтательная и горькая грусть, что у Хана на мгновение сжалось сердце. Чонин смотрел на лидера — на то, как тот устало потирает переносицу, как проверяет сообщения в рабочем чате даже во время завтрака, как на его плечах невидимым грузом лежит ответственность за всех семерых. Для Чонина Чан был не просто лидером или хёном. Он был его личным солнцем, до которого было невозможно дотянуться. Чан был слишком слеп. Слишком занят заботой о группе. Слишком сосредоточен на том, чтобы каждый из мемберов был счастлив, совершенно не замечая, что самый младший из них уже давно отдал бы всё на свете, чтобы Чан посмотрел на него так же, как Хёнджин только что посмотрел на Феликса. Хан Джисон тихо сел обратно, задумчиво жуя выпечку. Кажется, в этом общежитии только что закончилась одна история любви, и началась другая — гораздо более сложная и тихая. Прошло несколько недель с того момента, как Хёнджин и Феликс официально стали парой. В общежитии воцарилась атмосфера нежности, которая, казалось, должна была сгладить все углы. Но для Чонина эта нежность стала лишь напоминанием о том, чего он сам так отчаянно жаждал, но не смел попросить. Бан Чан в последнее время практически жил в студии. Подготовка к новому камбэку, бесконечные правки аранжировок и ответственность за каждого мембера превратили его в тень самого себя. Он спал по три часа на диване в студии и питался растворимым кофе. Чонин видел это. Каждая новая морщинка усталости на лице лидера отзывалась в сердце макнэ тупой болью. В один из четвергов, когда время перевалило за два часа ночи, Чонин решил, что с него хватит. Вдохновленный смелостью Феликса, он решил, что пришло время сократить дистанцию. Он заказал любимую еду Чана и отправился в здание компании. Возле студии «Chan’s Room» было тихо. Чонин постоял у двери, поправляя пакеты с едой, и тихо вошел. Чан сидел, сгорбившись перед мониторами, в наушниках, и лихорадочно что-то печатал. Он не заметил вошедшего. Чонин подошел ближе и осторожно положил руку на плечо лидера. Тот вздрогнул так сильно, что едва не уронил мышку. — Чан-а, — тихо произнес Чонин, намеренно отбрасывая формальное «хён». Он хотел, чтобы в этот момент они были просто двумя близкими людьми. — Хватит. Пойдем домой. Я принес ужин, давай поедим и выспимся. Чан медленно снял наушники. Его глаза были красными от напряжения, а лицо — серым. Он посмотрел на Чонина, но в его взгляде не было привычной теплоты. Там была только глухая, изматывающая ярость человека, чей творческий процесс был грубо прерван на самом важном месте. — Что ты сказал? — голос Чана был пугающе низким. — Я говорю, пойдем... — начал было Чонин, но Чан резко встал, отталкивая кресло, которое со скрипом отлетело к стене. — «Чан-а»? — переспросил лидер, с каждым словом повышая голос. — Ты серьезно? Я сижу здесь шестнадцать часов, пытаясь вытянуть этот альбом, чтобы вы все могли стоять на сцене и улыбаться, а ты приходишь сюда и ведешь себя так неуважительно? Чонин отпрянул, пакеты в его руках зашуршали. Он никогда не видел Чана таким. — Хён, я просто хотел... — Мне неважно, чего ты хотел! — выплеснул Чан, и весь накопленный стресс, недосып и давление компании вырвались наружу. — Ты — макнэ, так веди себя соответственно. Не смей отвлекать меня от работы своим детским эгоизмом. И следи за тем, как ты ко мне обращаешься. Уйди, Чонин. Сейчас же! Чонин замер. Каждое слово Чана было как удар хлыстом. «Детский эгоизм». «Следи за речью». Он почувствовал, как к горлу подкатывает комок, а в глазах начинает жечь. Он не стал оправдываться. Не стал говорить, что просидел три часа, выбирая лучший ресторан, и ждал курьера в коридоре, чтобы еда не остыла. Он просто молча поставил пакеты на пол у двери, поклонился — низко и официально, как чужому человеку — и вышел, не проронив ни слова. * На следующее утро в общежитии было непривычно тихо. Чан вернулся в пять утра и теперь спал мертвым сном. Когда мемберы собрались на завтрак, Чонин вышел к столу последним. Он сел на свое место, не глядя ни на кого. — Чонин-а, — весело позвал его Феликс, пододвигая тарелку. — Будешь тосты? — Нет, спасибо, Феликс-сси, — ответил Чонин. За столом повисла мертвая тишина. Чонин никогда не обращался к Феликсу официально. Даже с Хёнджином он всегда был на «ты» или на «хён». Использование формального суффикса «-сси» прозвучало как выстрел. Хан Джисон замер с ложкой во рту. Он перевел взгляд на Чонина и увидел, что тот словно закрылся в невидимом коконе. Его лицо было холодным и непроницаемым, как лед. Когда через час проснулся Чан и, потирая заспанные глаза, вошел в кухню, он явно чувствовал себя виноватым. Память о ночном срыве начала возвращаться к нему, вызывая жгучее чувство стыда. — Доброе утро, ребята, — пробормотал он, садясь рядом с Чонином. — Чонин-а... послушай, насчет вчерашнего... Чонин медленно встал из-за стола, даже не взглянув на лидера. — Приятного аппетита, Бан Чан-ним, — ровно произнес он, используя самое официальное обращение, которое только возможно между коллегами. — Я закончил. Пойду готовиться к репетиции. Он развернулся и ушел в свою комнату, оставив Чана сидеть с протянутой рукой. Лидер выглядел так, будто его только что ударили в дых. — Что это сейчас было? — прошептал Хёнджин, переводя взгляд с Чана на закрытую дверь макнэ. Чан закрыл лицо ладонями. Он понял, что совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Он сорвался на того, кто был для него самым дорогим, и теперь «малыш-хлебушек», который всегда прощал его усталость, превратился в холодного незнакомца. Чонин не просто обиделся — он выстроил между ними бетонную стену, через которую не пробивались ни извинения, ни лидерский авторитет. В это утро Чонин замкнулся окончательно. Он перестал шутить, перестал «быть на вершине», перестал искать взгляд Чана. Он стал идеальным, вежливым и абсолютно мертвым внутри айдолом, который больше не мечтал. Атмосфера на кухне после ухода Чонина стала такой тяжелой, что, казалось, ее можно было резать ножом. Бан Чан сидел, уставившись в пустую чашку кофе, чувствуя, как внутри него всё выгорает от стыда. — Ты что, совсем с катушек съехал, хён? — голос Минхо прозвучал как лезвие. Он стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд не обещал ничего хорошего. — Чан-и... — Феликс выглядел так, будто сам готов был расплакаться. — Ты хоть понимаешь, что он вчера три часа выбирал ресторан? Он не хотел есть сам, он ждал тебя. — Я просто... я был в стрессе, — пробормотал Чан, закрывая лицо ладонями. — Дедлайн поджимал, музыка не шла, и когда он зашел и назвал меня «Чан-а»... я сорвался. Я наговорил ему ужасных вещей. Сказал, что он эгоист. — Эгоист?! — Чанбин ударил ладонью по столу так, что все вздрогнули. — Чонин? Самый заботливый макнэ в индустрии — эгоист? Кристофер Бан, ты сейчас серьезно? Он единственный, кто заставляет тебя есть и спать, когда мы все уже боимся к тебе подходить в студии! — Он выглядел так, будто у него сердце разбилось, — добавил Хёнджин, обнимая Феликса за плечи. — Хён, если ты сейчас же не пойдешь и не исправишь это, я клянусь, я перестану называть тебя хёном тоже. Минхо подошел к Чану и буквально выдернул его со стула за шиворот. — Иди. В его комнату. Сейчас. И не смей выходить оттуда, пока он снова не начнет улыбаться. Если я еще раз услышу от него это «Бан Чан-ним», я лично запру тебя в подвале студии без кофе на неделю. Чан, пошатываясь, пошел по коридору. Он чувствовал себя самым никчемным лидером в мире. У двери в комнату Чонина он замер, собираясь с духом. Изнутри не доносилось ни звука. Он тихо постучал. Тишина. — Чонин-а... это я. Можно войти? Снова тишина. Чан осторожно толкнул дверь. Комната была погружена в полумрак. Чонин сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и просто смотрел в окно. Он даже не повернул головы, когда лидер вошел. — Чонин-а... — Чан сел на край кровати, но на приличном расстоянии. — Пожалуйста, не молчи. То, что я сделал вчера... это было отвратительно. Нет никакого оправдания моим словам. Я был никчемным хёном и еще более никчемным лидером. Ты не эгоист. Ты — лучшее, что есть в нашей группе. Ты единственный, кто по-настоящему заботится обо мне, а я... я ударил по самой больной мозоли. Чонин продолжал смотреть в окно, но Чан заметил, как его пальцы судорожно сжали край одеяла. — Мне правда очень жаль, — голос Чана дрогнул. — Я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Но, пожалуйста, не называй меня так официально. Это убивает меня. Называй меня как хочешь: «хён», «Чан-а», да хоть «идиот». Только не закрывайся от меня. В комнате повисла тяжелая пауза. А затем Чонин медленно повернулся. Его глаза были сухими, но в них было столько боли, что Чану захотелось исчезнуть. — Ты сказал, что я тебе мешаю, — шепотом произнес макнэ. — Ты сказал, что я веду себя по-детски. — Я соврал! — воскликнул Чан, подаваясь вперед. — Я был зол на музыку, на себя, на весь мир, и выплеснул это на тебя, потому что знал, что ты самый близкий. Я сорвался на тебя, потому что знал, что ты — мой безопасный причал. Но я не должен был так делать, я повел себя как трус. Чонин вдруг резко подался вперед. Прежде чем Чан успел что-то понять, макнэ уткнулся ему в грудь, крепко обхватив руками за талию. Его тело начало мелко дрожать, и через секунду футболка Чана стала намокать от горячих слез. — Я... я так испугался, — всхлипнул Чонин, сжимая ткань футболки лидера в кулаках. — Я думал, ты меня возненавидел. Я думал, что я действительно стал для тебя обузой. Я думал, что ты больше никогда не захочешь меня видеть... Чан замер, а затем с тихим стоном облегчения обнял Чонина в ответ, прижимая его к себе так крепко, словно боялся, что тот испарится. Он гладил макнэ по волосам, целуя его в макушку и нашептывая извинения. — Глупый... как я могу тебя ненавидеть? — шептал Чан. — Ты — наш маленький хлебушек. Наша самая яркая улыбка. Я скорее весь мир возненавижу, чем тебя. Чонин плакал долго, выплескивая всю ту горечь и страх, которые накопились в нём за одну бессонную ночь. Он не просто обиделся — он действительно ощутил, как его мир рушится, когда Чан прогнал его. Спустя некоторое время всхлипы затихли. Чонин не отстранялся, продолжая слушать биение сердца Чана. В этом объятии было что-то большее, чем просто извинение хёна перед младшим братом. Это была отчаянная потребность друг в друге, которую Чан, в силу своей занятости, всё еще не мог полностью осознать. — Чан-а... — тихо пробормотал Чонин в его грудь. — Больше никогда так не делай. Чан вздрогнул от того, как интимно и нежно прозвучало его имя из уст Чонина. Сердце лидера пропустило удар, но он списал это на остатки стресса. — Никогда, хлебушек. Обещаю. Они сидели в тишине комнаты, не разрывая объятий. Чонин чувствовал себя защищенным, но где-то в глубине души он знал: его чувства к Чану никуда не делись, они только стали острее после этой ссоры. Он всё еще хотел быть для Чана кем-то большим. А Чан... Чан сидел, вдыхая запах волос Чонина, и впервые за долгое время в его голове не было мыслей о работе. Была только эта странная, теплая тяжесть в груди и нежелание отпускать макнэ из рук. Он еще не знал, что эта привязанность уже давно переросла границы просто «заботы о младшем», и что совсем скоро ему придется столкнуться с чувствами, которые он так старательно игнорировал за горами партитур и дедлайнов. Спустя неделю после примирения Чана и Чонина, Stray Kids пригласили на специальное развлекательное шоу «K-Pop Sweet Games». Главным событием вечера была заявлена легендарная «Игра Пеперо», но с коварным дополнением от продюсеров: вместо обычных палочек участникам предлагались самые разные продукты — от длинных мармеладных червячков до полосок сушеного мяса и даже спагетти. В студии царила атмосфера веселья, но за кулисами каждый из парней ощущал странное волнение. Раунд 1: Сынмин и Чанбин — Классика жанра Первой парой вышли Сынмин и Чанбин. Им досталась длинная, довольно жесткая полоска вяленого минтая. — Хён, — Сынмин поправил микрофон и смерил Чанбина своим фирменным скептическим взглядом. — Постарайся не откусить мне нос своими огромными зубами. Я знаю, что ты голоден после спортзала, но держи себя в руках. — Эй! — Чанбин возмущенно вскинулся. — У меня нормальные зубы! И я не собираюсь тебя есть, щенок! Когда игра началась, Сынмин нарочно начал жевать очень медленно, глядя прямо в глаза Чанбину и периодически подмигивая, чтобы сбить того с толку. В какой-то момент, когда их лица оказались в паре сантиметров друг от друга, Сынмин резко дернулся вперед, едва не коснувшись губ Чанбина, и тут же отстранился, громко захохотав. — Вау, хён, у тебя лицо такое смешное, когда ты напряжен! — заливался Сынмин. Чанбин, чей пульс действительно подскочил от неожиданности, не выдержал и легонько «дал по шапке» Сынмину своим фирменным движением. — Ах ты, мелкий провокатор! — ворчал Чанбин под смех стаффа, хотя в глубине души он привык к этим выходкам. Раунд 2: Хёнджин и Феликс — Скрывать больше нечего Когда ведущий объявил Хёнджина и Феликса, в студии стало заметно тише. Им достался длинный клубничный мармелад. Для «Хёнликсов» это не было испытанием — это было продолжением их реальности. Хёнджин уверенно подошел к Феликсу и, проигнорировав камеры, нежно заправил прядь волос Ликса за ухо. Они начали игру синхронно. Без колебаний, без шуток. Хёнджин смотрел на Феликса с такой открытой любовью и обожанием, что ведущие начали переглядываться. Когда между их губами остался едва заметный миллиметр мармелада, Хёнджин не стал отстраняться. Он задержался в этом положении на несколько секунд дольше, чем требовали правила, наслаждаясь близостью. — О-о-о, кажется, у нас здесь настоящая химия! — воскликнул ведущий. Феликс, весь пунцовый, уткнулся лицом в плечо Хёнджина, а тот лишь собственнически приобнял его за талию, давая понять всему миру: «Да, это мой Ликс-и, и мне плевать на сценарий». Раунд 3: Хан и Минхо — Маскировка смехом Третьими вышли «Минсоны». Им досталась длинная шоколадная палочка, обсыпанная острой крошкой. Хан Джисон чувствовал, как его ладони потеют. Он привык прятать свои чувства за маской «лучшего друга» и шутника. — Хён, смотри не влюбись в меня, когда я буду так близко! — выкрикнул Хан, активно жестикулируя, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Я знаю, что я чертовски привлекателен в этом свете! Минхо лишь изогнул бровь, глядя на него со своей привычной полуулыбкой-полувызовом. — Просто закрой рот и ешь, Хани. Когда они начали сближаться, сердце Хана готово было выпрыгнуть из груди. Расстояние сокращалось: 10 сантиметров... 5... 2... Хан видел каждую ресничку Минхо, чувствовал тепло его кожи. В какой-то момент Минхо чуть прикрыл глаза, и Хану на секунду показалось, что это не игра. Паника смешалась с восторгом. Как только палочка хрустнула, Хан мгновенно отскочил назад, громко выкрикивая: — А-а-а! Слишком остро! Минхо-хён, у тебя изо рта огонь идет! Он крутился волчком, изображая жжение, и все смеялись над его реакцией. Никто не заметил, как Минхо на секунду разочарованно поджал губы, а Хан, отвернувшись, прижал ладонь к бешено стучащему сердцу, молясь, чтобы его «шутки» продолжали работать. Раунд 4: Бан Чан и Чонин — Момент истины Последними вышли Чан и Чонин. Им досталась тонкая и длинная полоска из запеченного теста. После их недавней ссоры и примирения между ними всё еще вибрировала тонкая нить напряжения. Чан чувствовал огромную ответственность и всё еще немного вины. Он смотрел на Чонина— своего макнэ, своего «малыша-хлебушка», который сейчас стоял перед ним, чуть закусив губу от смущения. Они начали медленно. Чан смотрел в глаза Чонина и вдруг увидел в них не просто младшего брата. Он увидел глубину, преданность и... тихую, затаенную печаль, которую он сам же и причинил. Чем ближе они становились, тем тише становилось в голове Чана. Шум студии, голоса мемберов — всё исчезло. Остался только запах клубничного парфюма Чонина и его дыхание на губах Чана. Когда между ними осталось меньше сантиметра, Чонин не отвел взгляд. Он смотрел прямо в душу лидера, словно спрашивая: «Теперь ты меня видишь?» И в этот момент Бан Чана прошибло током. Всё, что он так долго подавлял — его потребность защищать Чонина, его желание всегда видеть его рядом, та странная ревность, когда Чонин общался с другими — всё это сложилось в одну картинку. Это не была «лидерская опека». Это была любовь. Настоящая, глубокая и пугающая своей силой. Чан замер, почти касаясь носом носа Чонина. Его зрачки расширились. Он осознал, что этот «малыш» уже давно стал центром его вселенной, а он, ослепленный работой, просто не давал себе права это признать. Чонин, почувствовав изменение в состоянии Чана, едва заметно дрогнул. Палочка переломилась, и игра закончилась, но Чан продолжал стоять так же близко, глядя на макнэ совершенно другим взглядом — тяжелым, осознанным и... обещающим. — Хён? — тихо позвал Чонин, сбитый с толку этой внезапной серьезностью лидера. Чан моргнул, возвращаясь в реальность под свист и аплодисменты мемберов, но его рука на секунду задержалась на плече Чонина, сжав его чуть крепче, чем нужно. Вечер закончился триумфом группы, но для Бан Чана он стал началом самого сложного испытания в его жизни. Теперь, когда он знал правду о своем сердце, он не понимал, как ему продолжать быть «просто лидером». А Хан Джисон, наблюдавший за всем этим из угла, тихо вздохнул. Он видел искры между Хёнликсами, видел внезапное прозрение Чана, чувствовал собственную боль по Минхо... Похоже, это шоу стало точкой невозврата для всех них. После шоу в студии «Chan’s Room» горел лишь один монитор. Бан Чан сидел в кресле, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок. Перед ним застыл проект новой песни, но за последние два часа он не добавил ни одной ноты. В его голове, словно на повторе, прокручивались те несколько секунд игры, когда лицо Чонина было в миллиметре от его собственного. Он всё еще чувствовал то странное, обжигающее тепло. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. В проеме показался Хан Джисон. Он не улыбался своей обычной «солнечной» улыбкой и не шумел. Он выглядел серьезным — таким, каким бывал только во время записи глубоких лирических треков. — Хён, ты не против? — спросил Хан, заходя и закрывая за собой дверь. — Заходи, Хани. Опять не спится? — Чан попытался улыбнуться, но вышло вымученно. Джисон сел на диван у стены, внимательно наблюдая за лидером. — Хён, я знаю этот взгляд. Ты сейчас не о битах думаешь. И даже не о графике. Чан вздохнул, разворачиваясь в кресле к Хану. Он знал, что от Джисона ничего не скрыть — этот парень чувствовал микро-изменения в настроении мемберов раньше, чем они сами успевали их осознать. — На шоу... — начал Джисон, крутя в руках пустую банку из-под газировки. — Между тобой и Чонином что-то произошло. Я видел, как ты на него посмотрел в конце. Это не был взгляд лидера, который гордится макнэ. Это был взгляд человека, который только что осознал, что его мир перевернулся. Чан молчал долго, сжимая подлокотники кресла. — Хани, это неправильно, — наконец выдавил он. — Он — макнэ. Я — лидер. Я должен защищать его, быть его опорой, его хёном. А сегодня... когда я был так близко... я почувствовал то, что не должен чувствовать к младшему брату. Я испугался самого себя. Джисон горько усмехнулся. — «Неправильно»? Хён, посмотри на Хёнджина и Феликса. Им плевать на «правильно». Они счастливы. А ты? Ты собираешься еще десять лет прятать свои чувства за стопками аранжировок? — Но Чонин... он такой хрупкий, — прошептал Чан. — После той нашей ссоры я боюсь сделать лишний шаг. Я боюсь, что мои чувства станут для него грузом. — Хрупкий? — Хан подался вперед. — Хён, ты иногда бываешь невероятно слеп. Ты думаешь, почему он тогда назвал тебя «Чан-а»? Почему он принес тебе тот ужин? Почему он смотрел на тебя с такой тоской все эти месяцы? Он не хрупкий, он — влюбленный. И он ждет тебя так долго, что у него уже почти не осталось сил. Чан замер. Слова Хана прозвучали как гром среди ясного неба. — Ты думаешь... он тоже? — Я не «думаю», я знаю, — отрезал Хан. — Я вижу, как он ловит каждый твой взгляд. Как он расцветает, когда ты его хвалишь, и как он увядает, когда ты закрываешься в этой студии. Если ты сейчас промолчишь, если ты снова включишь режим «я только лидер», ты просто добьешь его. Он решит, что он тебе безразличен как мужчина. Чан закрыл глаза, пытаясь переварить услышанное. Перед его мысленным взором встал образ Чонина — его искренняя улыбка, его заботливые жесты, его храбрость в тот вечер в студии. — Что мне делать, Хани? — голос Чана дрожал. — Перестань быть Бан Чаном на минуту, — мягко сказал Джисон. — Стань просто Крисом. Тем парнем из Австралии, который умеет любить всем сердцем. Поговори с ним. Не как лидер, а как человек. Завтра у нас выходной. Устрой ему что-то особенное. Не давай ему повода сомневаться в твоих чувствах. Хан встал, направляясь к выходу. У самой двери он остановился. — Знаешь, хён... я тебе завидую. У тебя есть шанс всё исправить прямо сейчас. Не будь как я. Не прячься за шутками до тех пор, пока не станет слишком поздно. Чан посмотрел на Хана, и на мгновение в глазах Джисона промелькнула такая невыносимая печаль по Минхо, что лидеру захотелось подойти и обнять его. Но Хан быстро скрыл это за легкой улыбкой. — Иди спать, хён. Тебе нужны силы, чтобы завтра признаться самому себе в главном. Когда Хан ушел, Чан еще долго сидел в тишине. Он посмотрел на фотографию группы, стоящую на столе. Его взгляд остановился на Чонине. «Прости меня, Чонин-а», — подумал он. — «Я действительно был слеп. Но я больше не позволю тебе ждать». Чан выключил компьютер. Впервые за долгое времяон уходил из студии не потому, что устал, а потому, что его ждало нечто гораздо более важное. Он уже начал обдумывать план на завтрашнее утро. Он знал, что Чонин любит тихие места и искренние разговоры. А в соседней комнате общежития Чонин лежал в кровати, глядя в потолок, и всё еще чувствовал на своих губах призрачный вкус того теста из игры Пеперо, не подозревая, что завтрашний день изменит его жизнь навсегда. На следующее утро после разговора с Ханом, Бан Чан не стал дожидаться, пока солнце полностью зальет Сеул светом. В пять утра он уже стоял у кровати Чонина, мягко касаясь его плеча. — Малыш, просыпайся, — прошептал он. — Нам нужно уехать. Только ты и я. Чонин, сонный и растрепанный, не стал задавать вопросов. Он слишком доверял Чану, особенно теперь, когда их отношения начали восстанавливаться. Через полчаса они уже сидели в машине, и Сеул оставался позади, растворяясь в утреннем тумане. Чан вел машину уверенно, но его пальцы на руле иногда подрагивали. Он выключил телефон, решив, что на несколько часов мир Stray Kids может подождать. Чонин молча смотрел в окно, чувствуя, что это не просто обычная поездка. В машине играл плейлист с мягким инди-роком — музыка, которую они оба любили слушать в тишине. Спустя два часа они приехали к уединенному побережью. Океан был спокойным, а небо окрасилось в нежные розовые и золотистые тона рассвета. Чан припарковал машину прямо на песке, там, где заканчивалась дорога. — Пойдем, — сказал он, выходя из машины. Они дошли до самой кромки воды. Соленый ветер ерошил их волосы, и крики чаек разрезали тишину. Чан остановился и повернулся к Чонину. Тот выглядел таким маленьким и родным в своей огромной толстовке, с глазами, полными невысказанного ожидания. — Чонин-а, — начал Чан, и его голос больше не был голосом Лидера. Это был голос Криса, парня из Австралии, который наконец-то решил быть честным. — Помнишь, вчера на шоу... во время игры... я замер? Чонин едва заметно кивнул, его сердце забилось быстрее. — Я замер не потому, что мне было неловко перед камерами. Я замер, потому что в ту секунду, когда твоё лицо было так близко, я вдруг осознал, каким идиотом был всё это время. Я так долго прятался за ответственностью, за графиками, за своей ролью «папы» для всех вас... что перестал видеть то, что было прямо у меня под носом. Чан сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Он взял холодные ладони Чонина в свои теплые руки. — Хани вчера сказал мне, что я слеп. И он был прав. Я видел в тебе макнэ, которого нужно защищать, но я не хотел признавать, что моя потребность защищать тебя — это не просто долг. Это любовь, Чонин. Я люблю тебя. Не как младшего брата. А как человека, с которым я хочу просыпаться каждое утро и засыпать каждую ночь. Чонин замер, его дыхание перехватило. Слезы, которые он так долго сдерживал внутри, начали медленно катиться по щекам. — Я знаю, что я причинил тебе боль своей холодностью и тем срывом в студии, — продолжал Чан, его взгляд был пронзительным и полным нежности. — Но я хочу всё исправить. Я хочу быть тем, кому ты сможешь сказать «Чан-а» в любой момент, и я не разозлюсь, а просто обниму тебя. Я хочу быть твоим. Чонин-а... ты станешь моим парнем? Чонин издал тихий всхлип, который перерос в радостный смех. Он не стал отвечать словами. Он просто бросился Чану на шею, крепко обнимая его и утыкаясь носом в изгиб шеи, как он всегда мечтал. — Да... — прошептал он сквозь слезы. — Да, Чан-а. Боже, я ждал этого целую вечность. Чан с облегчением выдохнул, прижимая Чонина к себе так сильно, словно хотел срастись с ним. Он чувствовал, как с его плеч свалился огромный груз. Теперь всё встало на свои места. Он отстранился на секунду, чтобы заглянуть в сияющие глаза Чонина, и медленно, давая макнэ возможность отстраниться, наклонился и коснулся его губ своими. Это был их первый настоящий поцелуй — на берегу океана, под первыми лучами солнца. Он был соленым от слез и сладким от долгожданного счастья. — Теперь мы — Хёнликсы номер два? — пошутил Чонин, когда они наконец оторвались друг от друга. — Нет, — улыбнулся Чан, вытирая слезы с лица своего парня. — Мы — Чанины. И мы будем покруче любого фанфика. Они провели на берегу еще несколько часов, просто гуляя по песку и держась за руки. Им не нужно было больше скрываться друг от друга внутри своей семьи. Когда они вернулись в общежитие, они вошли на кухню так же, как вчера Хёнджин и Феликс — переплетя пальцы. — О-па! — Хан Джисон, который уже вовсю уплетал хлопья, победно вскинул ложку. — Я же говорил! Чан-хён, с тебя двойная порция мяса на ужине за мою психологическую помощь! Минхо хмыкнул, но в его глазах промелькнуло одобрение. Сынмин и Чанбин, как обычно, спорили о чем-то в углу, но, увидев сияющее лицо макнэ и спокойного, умиротворенного Чана, замолчали и улыбнулись. В общежитии Stray Kids стало на одну счастливую пару больше. Но пока все радовались за Чанинов, Хан Джисон снова поймал на себе внимательный взгляд Минхо. Ли Ноу смотрел на Хана так, будто хотел что-то сказать, но Хан тут же отшутился и уткнулся в свою тарелку. История Чана и Чонина обрела свой финал, но в тени всё еще оставались чувства, которые только ждали своего часа, чтобы взорваться. Для Хана Джисона это было одновременно и благословением, и самым изощренным проклятием в жизни. Продюсер Пак Джинён (JYP) всегда поощрял в Stray Kids искренность и смелость, поэтому, когда он заметил «особую химию» между Ханом и Минхо, он лишь подмигнул им и разрешил делать на сцене всё, что вздумается. Он видел в этом отличный фансервис, не подозревая, что для Джисона каждый выход на сцену был криком о помощи. На последнем мировом туре это достигло своего пика. Когда на огромном экране стадиона появлялся плакат фанатки с вопросом: «Хан-и, кто твой муж?», Джисон, не задумываясь ни на секунду, со всей своей энергией квокки тыкал пальцем в сторону Ли Минхо. — Мой муж? Конечно, Ли Ноу! — кричал он в микрофон, сияя самой широкой улыбкой. — Хён, когда свадьба? Я уже выбрал костюм! Фанаты взрывались восторженными криками, а Минхо в это время лишь картинно закатывал глаза. Он подходил к Хану, давал ему шуточный подзатыльник или делал вид, что собирается его ударить, вызывая еще больше смеха. — В твоих мечтах, Хани, — бросал Минхо в микрофон, и все воспринимали это как классическую перепалку «Минсонов». Проблема была в том, что Джисон делал это так часто, так громко и так профессионально, что Минхо перестал видеть в этом человеческие чувства. Для него это стало частью имиджа группы, забавным фоном, рутиной. Он привык, что Хан «признается ему в любви» пять раз за концерт и еще десять раз во время трансляций. «Злой кролик» Либит выработал иммунитет. Он считал, что Джисон просто слишком сильно вжился в роль и получает удовольствие от реакции Стэй. * Вечер после концерта в Токио. Парни вернулись в отель, измотанные, но довольные. Теперь, когда в группе было уже две официальные пары, атмосфера за ужином была пропитана романтикой. Хёнджин кормил Феликса виноградом, а Бан Чан и Чонин о чем-то тихо шептались в углу, периодически соприкасаясь плечами. Джисон сидел напротив Минхо и чувствовал, как внутри него всё выгорает. Глядя на счастливых Чанинов и Хёнликсов, он понимал: они не шутят. Они не кричат о своей любви на стадионах, они просто живут ею. А он... он стал заложником собственной клоунады. — Эй, Ли Ноу-хён, — Хан попытался вернуть привычный тон. — Ты видел, как я сегодня на «Case 143» подмигнул тебе? Мое сердце чуть не выскочило. Ты ведь почувствовал мою искренность? Минхо, методично нарезая свой стейк, даже не поднял головы. — Джисон-а, ешь молча. Твоя «искренность» сегодня была слишком шумной, я чуть не оглох от твоего крика про мужа. Переигрываешь. Слова «переигрываешь» ударили Джисона прямо под дых. Он замолчал, уставившись в свою тарелку. — Я не переигрывал, — тихо пробормотал он, но его голос утонул в общем смехе мемберов. Бан Чан, который теперь, обретя свое счастье, стал еще более чувствительным к чувствам других, заметил, как угасли глаза Хана. Он вспомнил их ночной разговор в студии. Чан понял, что Хан попал в ловушку: он слишком долго использовал правду как шутку, и теперь правда больше не имела веса. Позже, когда парни начали расходиться по номерам, Минхо остановился у двери Хана. — Завтра вылет рано. Не забудь собрать свои вещи, а то опять будешь бегать по номеру и орать, что «твой муж» забыл твои носки. Минхо усмехнулся, ожидая в ответ очередную шутку или попытку обнять его, но Джисон лишь кивнул, не поднимая глаз. — Хорошо, хён. Спокойной ночи. Минхо замер. Это было слишком коротко. Слишком серьезно. Слишком... не по-джисоновски. На секунду в сердце «злого кролика» кольнуло странное беспокойство. Он посмотрел на закрывшуюся дверь и нахмурился. «Наверное, просто устал», — подумал Минхо, стараясь отогнать от себя мысль о том, что глаза Хана сегодня выглядели точь-в-точь как глаза Чонина в те темные времена до признания Чана. Джисон же в своем номере прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. Ему было разрешено флиртовать. Ему было разрешено называть Минхо мужем. Ему было разрешено всё, кроме одного — быть воспринятым всерьез. Он понял, что маска шутника приросла к его лицу слишком плотно, и теперь, чтобы Ли Ноу увидел его настоящее сердце, Джисону придется содрать эту маску вместе с кожей. Но готов ли он был к тому, что под маской Минхо может ничего не найти для себя? После того памятного вечера в Токио, когда слова Минхо о «переигрывании» оставили на сердце Хана глубокую рану, Джисон почти перестал выходить из своего номера. Он молча собирал чемоданы, молча ел и даже в самолете натянул маску на самые глаза, делая вид, что спит. Бан Чан и Феликс, которые теперь были словно настроены на волну «радаров любви», не могли на это смотреть спокойно. На следующей остановке тура, в Осаке, они зажали Хана в углу гримерки за час до начала концерта. — Хани, — Чан положил руку ему на плечо, — мы видим, что с тобой происходит. Ты тонешь в собственных шутках. — Минхо-хён никогда не поверит мне, — глухо отозвался Джисон, ковыряя заусенцы. — Я сам виноват. Я сделал свои чувства частью шоу. Теперь для него я просто клоун, который кричит «Муж!», чтобы развеселить Стэй. — Тогда перестань быть клоуном, — мягко сказал Феликс, беря Хана за вторую руку. — Знаешь, я тоже долго думал, что Хёнджин просто «тактильный друг». Пока он не перестал шутить и не посмотрел на меня так, будто я — весь его мир. Минхо-хёну нужна определенность. Он из тех, кто понимает только прямые действия. — Прямые действия? — Хан поднял на них глаза, полные сомнения. — Да, — кивнул Чан. — Подкрепи свои слова тем, что нельзя будет назвать «фансервисом». Сделай что-то такое, после чего у него не останется шансов сказать, что ты «переигрываешь». Джисон долго молчал, слушая гул стадиона, доносившийся сквозь стены гримерки. В его голове созрел план — безумный, отчаянный и абсолютно в его стиле. * Концерт шел к завершению. Стадион в Осаке сиял тысячами огней лайтстиков. Наступил момент общения с фанатами. И, как по заказу, на огромном экране крупным планом вывели плакат: «Джисон-а, кто твой муж на самом деле?» Обычно в этот момент Хан начинал прыгать, строить рожицы и указывать на Минхо, крича что-то забавное. Весь стадион замер в ожидании очередного шоу «Минсонов». Минхо уже приготовил свою дежурную усмешку и занес руку для привычного подзатыльника, но... Джисон не запрыгал. Он не закричал. Он медленно поднял микрофон, и его голос, обычно звонкий, прозвучал низко и пугающе серьезно. — Вы все спрашиваете об этом каждый раз, — сказал он, глядя прямо в камеру, а затем медленно повернулся к Минхо. — И я каждый раз отвечаю одно и то же. Но сегодня... сегодня я хочу, чтобы мой ответ услышал не только стадион. Я хочу, чтобы его услышал один конкретный человек. На стадионе повисла мертвая тишина. Мемберы замерли. Минхо нахмурился, его рука медленно опустилась. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок — это не было похоже на сценарий. Джисон сделал три решительных шага к Минхо. Он сократил дистанцию так, что между ними почти не осталось воздуха. — Минхо-хён, — произнес Хан уже без микрофона, но в абсолютной тишине стадиона его голос, казалось, услышали все. — Я больше не играю. И я никогда не переигрывал. Прежде чем Минхо успел хотя бы моргнуть, Джисон схватил его за воротник черного пиджака и, подавшись вперед, впился в его губы поцелуем. Это не был легкий «фансервисный» чмок в щеку. Это был поцелуй человека, который ставил на карту всё: свою карьеру, свою дружбу и свое сердце. Хан целовал его требовательно, отчаянно, отдавая в этом жесте всю ту боль и любовь, которую он копил годами под маской шутника. Стадион буквально взорвался. Крик десятков тысяч людей был таким мощным, что, казалось, задрожали трибуны. Мемберы на сцене стояли с открытыми ртами. Хёнджин схватился за голову, а Бан Чан гордо улыбнулся, приобняв Чонина. Минхо стоял, как вкопанный. Его глаза расширились, а мозг просто отключился. Мир «злого кролика» рухнул за одну секунду. Он чувствовал мягкость губ Хана, его сбивчивое дыхание и то, как сильно дрожали руки Джисона, сжимающие его пиджак. Когда Хан наконец отстранился, он не отвел взгляд. Он смотрел на Минхо — тяжело, честно, со слезами, блестящими в уголках глаз. — Теперь ты тоже скажешь, что я «переигрываю», Ли Минхо? — прошептал он. Микрофон Хана всё еще был включен, и этот вопрос разнесся над стадионом. Минхо молчал. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало целую гамму чувств: шок, осознание, растерянность и... что-то еще, глубоко запрятанное. Он медленно поднял руку и коснулся своих губ, словно не веря, что это произошло на самом деле. — Джисон-а... — только и смог выговорить он, прежде чем лидер Бан Чан, понимая, что ситуацию нужно спасать (или, наоборот, закреплять), выкрикнул в микрофон: — Stray Kids — это семья, где любовь не знает границ! Стэй, вы с нами?! Концерт закончился в каком-то нереальном тумане. Как только они зашли за кулисы, Хан, не дожидаясь ничьей реакции, сорвал с себя микрофон и почти бегом бросился в сторону гримерок. Он сделал это. Он сорвал маску. И теперь ему было до смерти страшно увидеть то, что осталось от его отношений с Минхо. Но он не успел дойти до двери. Сильная рука перехватила его за локоть и резко развернула. Минхо прижал его к стене в пустом коридоре, глядя прямо в глаза. Его дыхание было сбитым, а взгляд — пылающим. — Ты... ты хоть понимаешь, что ты натворил, тупая квокка? — прошипел Минхо, но в его голосе не было злости. Там была дрожь. — Я сказал правду, — упрямо ответил Хан, хотя его сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Хочешь — ударь меня. Хочешь — скажи, что это был плохой фансервис. Но я люблю тебя. И я больше не буду об этом шутить. Минхо долго смотрел на него, а потом вдруг резко подался вперед и сам поцеловал Хана — грубо, собственнически и так страстно, что у Джисона подкосились ноги. — Попробуй только еще раз сказать об этом в шутку, — пробормотал Минхо в самые губы Хана, когда они оторвались друг от друга. — И я заставлю тебя повторять это всерьез каждую секунду твоей жизни. Хан Джисон наконец-то улыбнулся — не как клоун, а как человек, который обрел свой дом. Маски были сброшены, и теперь в Stray Kids официально стало три пары, а у «злого кролика» Минхо наконец-то появился кто-то, кто не побоялся укусить его в ответ. Теперь, когда в общежитии Stray Kids воцарилась «эпоха пар», Сынмин и Чанбин чувствовали себя последними бастионами здравого смысла (или, как подшучивал Хан, «статус: всё сложно»). Сынмин оттачивал свое искусство сарказма до бритвенной остроты, направляя все колкости в сторону Чанбина. Чанбин же, в свою очередь, возвел культ собственных мышц и «темного обаяния» в абсолют, делая вид, что его волнуют только протеиновые коктейли и количество блинов на штанге. На самом деле, это была их личная оборона: один боялся показаться слишком мягким, другой — слишком уязвимым. Но стафф шоу «SKZ-Code» решил, что пора подтолкнуть этих двоих к обрыву. Шоу: «Миссия невыполнима (почти)» Парням раздали карточки с секретными заданиями. Задание Сынмина: «Обнять каждого участника группы так, чтобы никто не заподозрил, что это миссия». Задание Чанбина: «Заставить Сынмина потрогать свой бицепс и похвалить его мощь, не выдавая задания». Сынмин начал действовать расчетливо. Сначала он подошел к Чану и Чонину. — Ох, наши голубки, — проворчал он, закатывая глаза, и внезапно обнял обоих сразу. — Просто поздравляю, что вы не подрались сегодня утром. «Минус два», — отметил он в голове. Затем он по очереди обнял Феликса (под предлогом того, что тот испек вкусные брауни) и Хёнджина (якобы чтобы проверить, не слишком ли тот похудел). С Минхо и Ханом было сложнее, но Сынмин просто вклинился в их объятия с криком: «Третий не лишний, третий — запасной!». Остался только Чанбин. Тем временем Чанбин мучился со своей миссией. Он уже трижды проходил мимо Сынмина, демонстративно поправляя рукава футболки, которые едва сдерживали его бицепсы. — Уф, что-то сегодня памп слишком сильный, — громко вздыхал Чанбин, проходя мимо Сынмина. — Аж кожу тянет. Сынмин-а, ты не находишь, что левая рука стала на полсантиметра больше правой? Сынмин даже не взглянул на него. — Я нахожу, что твоё самомнение стало на пять километров больше твоей головы, хён. Отойди, ты загораживаешь мне свет. Чанбин не сдался. Он сел рядом с Сынмином на диван и начал делать вид, что у него «свело мышцу». — Ай! Ким Сынмин, посмотри! Она прямо дергается! Потрогай, это не опасно? Сынмин прищурился. Он понял: это шанс выполнить свою последнюю часть задания — обнять Чанбина. Но Чанбин тоже ждал касания. — Ладно, — вздохнул Сынмин, делая вид, что делает огромное одолжение. — Давай посмотрим, что там у тебя за «опухоль самомнения». Он протянул руку и коснулся бицепса Чанбина. Чанбин замер, затаив дыхание. Кончики пальцев Сынмина, прохладные и неожиданно нежные, ощупали твердую, напряженную мышцу. — Ну надо же, — прошептал Сынмин, и его голос вдруг потерял всю язвительность. — Действительно... впечатляет. Ты много работал, Бинни-хён. Чанбин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это было оно! Сынмин похвалил его! Миссия выполнена! Он уже хотел победно вскинуть руки, но Сынмин не убрал ладонь. Вместо этого он вдруг подался вперед и обхватил Чанбина обеими руками, утыкаясь носом в его плечо. Это было не просто мимолетное объятие для галочки. Это было крепкое, теплое и очень настоящее объятие. — Сынмин-а? — Чанбин замер, его руки повисли в воздухе, а затем он медленно опустил их на спину Сынмина. — Ты... ты чего? Это тоже миссия? Сынмин молчал несколько секунд, вдыхая запах парфюма Чанбина — смесь сандала и чего-то уютно-домашнего. — Миссия закончена, хён, — тихо ответил Сынмин в плечо Чанбина. — Всех остальных я уже обнял. Но тебя... тебя я хотел обнять дольше всех. Чанбин почувствовал, как его «маска самолюбия» треснула и осыпалась на пол студии. Он сильнее прижал Сынмина к себе, наплевав на камеры и на то, что стафф наверняка сейчас хихикает за мониторами. — Значит, ты потрогал мои мышцы только из-за задания? — хрипло спросил Чанбин, хотя его сердце колотилось как сумасшедшее. Сынмин отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Чанбину в глаза. Его взгляд был честным, без привычной насмешки. — Потрогал из-за задания. Похвалил — потому что это правда. А обнял — потому что больше не могу делать вид, что мне всё равно, когда ты крутишься рядом. В этот момент из коридора выскочил Хан Джисон с криками: — Я же говорил! Я же говорил, что бицепсы — это путь к сердцу щенка! С вас поход в ресторан, мы с Минхо уже выбрали меню! Мемберы начали свистеть и аплодировать. Чанбин, красный как рак, но абсолютно счастливый, посмотрел на Сынмина. — Слушай, Сынмин... Если ты будешь хвалить мои мышцы каждый день, я, может быть, даже разрешу тебе не мыть посуду. — Мечтай, — Сынмин снова включил режим вредины, но при этом крепко переплел свои пальцы с пальцами Чанбина. — Теперь ты будешь мыть посуду за двоих, чтобы твои бицепсы не уменьшились. Так в Stray Kids пала последняя крепость. Игра в кошки-мышки закончилась ничьей, которая была слаще любой победы. Теперь за кулисами стало еще теснее от обнимающихся пар, но Чанбин и Сынмин знали: их дуэт — самый надежный, потому что за каждой колкостью теперь стояло признание, а за каждой мышцей — сердце, готовое защищать.