Мой

— Я не знаю, что делать, — хрипло прошептал Харука, опускаясь на колени. Цветущая сакура, всегда яркая и дерзкая, сейчас дрожала и гнулась под шквальным ветром. — Меня этому не учили. Я чуть со стыда не сдох, пока меня для тебя готовили. Я… я рад, что это ты, но… Блядь… Ты же всегда меня бережешь, а я ничего не умею… Не сдерживайся со мной, слышишь? Я все выдержу, обещаю. Только объясни, как тебе нравится. Я пытался спрашивать у омег, но Чика запретил им что-то мне говорить. — Выдержишь? О чем ты, Котеныш? — Ямато, благоговея, заправил за ухо выбившуюся из пучка черную прядку. Харука уперся намертво, отказавшись от традиционной свадебной прически, только сменил свои простые деревянные кандзаси на причудливо украшенные золотые, когда-то принадлежавшие его матери. Он был прекрасен сейчас. И в то, что он здесь, перед ним, послушный и готовый, невозможно было поверить. С самого рождения Харуки Ямато был рядом. Он был рядом, когда Чика впервые растерянно посмотрел в разноцветные глаза и спросил у мамы, зачем ему сдалась эта странная игрушка. Был рядом, когда Чика учил едва вставшего на ноги омегу правильно падать и держать в руках тандзе, за что огреб по полной от отца. Был рядом, когда братья сбегали из дома в старый заброшенный сад, и там, смотря на разожженный Ямато костер и держа Харуку за руку, Чика слушал его детское ворчание про скучных наставников и бесправное будущее. Был рядом, когда погибли их родители. Тогда Чика, раздарив отцовский гарем и став главой клана, пообещал Харуке, что тот никогда не станет ничьей вещью. Ямато был рядом, когда стало понятно, что это невозможно. Ни один омега не может без альфы. Даже Харука. — Я глухой и слепой, что ли, по-твоему? — огненный всполох пробежался по веткам и погас, смытый дождем вынужденного повиновения. — Я с детства слышал, как они кричали ночью, а на утро не раз видел тех, кто вообще не мог встать. И раз это то, что должен делать омега… Я не буду сопротивляться. Жалок тот воин, что страшится боли. Терпят они — вытерплю и я. Не сдерживайся, Ямато. Ты мой альфа, и ты должен быть доволен. Я… Я обещаю, что не возненавижу тебя, чтобы ты ни сделал. Я не возненавижу тебя… просто не смогу. Так что не сдерживайся… Нежные цветы вяли и осыпались с веток, портя свой тонкий запах нотами разложения. Харука смотрел вниз, вцепившись в ткань белоснежной ритуальной юкаты, под которой, как Ямато знал, ничего не было. Сколько раз после купальни он разминал такое желанное тело, не позволяя себе в этот момент представлять большее. Харука знал его руки и доверял им. Ямато не собирался никогда предавать это доверие. — Посмотри на меня, — попросил он, и Харука поднял полные злых слез глаза. — Хару, физическая близость не обязательно идет в связке с болью. Просто Чике нравится причинять боль, а я… Я давал то, чего от меня ждали. Все, кто остался в гареме, привыкли к боли и уже не могут иначе. Но с тобой… Я никогда не сделаю тебе больно, клянусь. Я боготворю тебя. Я с твоего рождения боготворю тебя. Физическая близость может быть сладкой, как твои любимые персики, что привозят летом из Бофурин. Если ты и будешь кричать в моих объятиях, то только от наслаждения. Ямато обвел рукой контур растерянного лица, коснулся губ, глаз, носа. Погладил Харуку по щеке, и тот, замерев на мгновение, потянулся навстречу и потерся о его ладонь, несмело заурчав. Внутри у Ямато все перевернулось и зазвенело. Когда он впервые попросил Харуку у Чики, то едва не поплатился жизнью. Чика избил его так сильно, что на три недели уложил в постель. “Кровь Такииши священна, — шипел Чика, виртуозно играя на нервных окончаниях, словно на кото. — Как ты посмел, червяк, даже заикнуться о том, чтобы осквернить собой моего младшего брата?”. Казалось, ответ был понятен с первого раза. Но Ямато не умел отступать. Каждый месяц он снова и снова просил. Каждый месяц он снова и снова лежал пластом, но уже всего два-три дня — Чике не понравилось его долгое отсутствие рядом. Течки Харуки становились все более жестокими, начав подрывать его здоровье, периоды восстановления все более долгими. А потом, однажды, Умемия заметил, отпивая жасминовый чай, который умели так дивно готовить только в его доме: “Омеге нужен альфа. Если ты и вправду отдашь брата своей тени, он сможет навсегда остаться с тобой. Иначе, когда ты найдешь ему достойный дом, в котором его не посчитают вещью — он тебя покинет. И это неизбежно”. Когда Харука провел течку в беспамятстве под опиатами, вцепившись в руку лекаря, а Ямато снова пришел просить, Чика дал согласие. — Харуке почти восемнадцать. Следующей течки без альфы он может не пережить, — Чика говорил холодно, глядя в стену и сжав в кулаки ладони. Запах металла же, напротив, растекался по воздуху раскаленной яростью и обжигал слизистую при вдохе. — Меня выворачивает наизнанку от мысли, что наша кровь будет запятнана твоей, но я не хочу, чтобы брат покидал мой дом, и он этого тоже не хочет. Никого ближе вас у меня нет и не будет. Поэтому я дарю его тебе, Ямато Эндо. Два года ты просил меня об этом, даже не думая сдаться. Харука доверяет тебе. Я тебе доверяю. Ты знаешь его как никто, ты с его рождения был рядом и служил ему так же, как мне. Но у меня есть условия, и если ты их нарушишь, я клянусь, я убью тебя своими руками. Ямато склонился в поклоне, боясь поверить. Ответа от него не требовалось. Чика принял решение, и даже если бы Ямато попробовал сейчас отказаться, ему бы не позволили. — Ты никогда не оскорбишь его, взяв другого. Отныне в твоей постели будет только Харука. Раз замахнулся на омегу не по статусу, то откажешься от всех остальных, и только посмей причинить ему боль. Ты никогда не будешь ему приказывать — Такииши не подчинялись и не будут подчиняться черни. Ты не запрешь его в гареме — Харука возглавляет теневую сотню, и это останется так. Если ты хоть раз посмотришь на него, как на свою вещь — ты пожалеешь о том, что родился на свет. Ты не позволишь ему понести, пока я не разрешу, даже если он будет просить. И ты переедешь в его покои, но все его комнаты, кроме спальни и одной по его выбору, останутся за ним. Ты понял меня? Ямато поднял голову. Под кулаками Чики на поверхности стола алела кровь. Он дернулся было на помощь, но, поймав бешеный янтарный взгляд, остался на месте. Их отношения были близкими, намного ближе, чем обычно бывает между господином и его тенью, но были границы, которые Чика не позволял переступать. Сегодня одна из них исчезла, и далось это его господину и другу очень непросто. Ямато сглотнул и ответил: — Я понял тебя, Чика. Благодарю за честь. Я служил и буду служить Харуке так же, как раньше. Ничего не изменится от того, что я стану его альфой и он будет носить мою метку. Клянусь в этом своим именем и честью. Я не оскверню его еще больше. Это было три дня назад. Три дня, наполненных перешептыванием слуг, молчанием Харуки и подготовкой. И вот его омега, теперь уже официально его, единственный, на кого он когда-либо смотрел, кого когда-либо хотел по настоящему, доверчиво урчит рядом, вверяя себя в его руки. Ямато кажется, что от нежности у него вот-вот остановится сердце. Сколько раз, в тишине своей спальни, мучительно сжав член он представлял себе влажные виски, дрожащие черно-белые ресницы и разметавшиеся по подушке длинные волосы. Сколько раз, наблюдая за тренировкой Харуки, без труда справляющегося одновременно с тремя противниками, за отточенными идеально выверенными движениями гибкого и сильного тела, он думал о том, что секс это та же, похожая на танец драка. И как же хорош в этой драке однажды будет Харука, так же хорош, как на поле боя. Омега, за которым беспрекословно идут альфы. Двухцветный демон озерной долины и любимый клинок Чики Такииши. Урчание смолкло, и Харука, смутившись своего порыва, неловко замер, а его запах совсем стих. Ямато взял в ладони залитое краской лицо: — Я буду служить тебе каждым своим взглядом и вздохом, до конца своей жизни. Если же ты уйдешь раньше, я последую за тобой, как только Чика мне позволит. Я люблю тебя, Харука Эндо. Люблю всем сердцем. Отныне не Такииши. Эндо. Как идеально это звучало. Новое имя хотелось смаковать, так сладко от него было во рту. И только одно сейчас отделяло от него Харуку — семейная метка на правой ключице. — Иди ко мне и ничего не бойся. Ритуальная юката, упавшая с опущенных плеч. Тяжелый шелк волос, рассыпавшийся по спине. Задушенный тихий всхлип и прохладные простыни. Снова всколыхнувшийся страх в разноцветных глазах и ворохе розовых цветов. Впервые на его памяти Харука боялся — и боялся он вовсе не боли или неизвестности. Он боялся потерять доверие к нему, Ямато, боялся разочароваться в нем. И от этого осознания, от того, насколько он важен для Харуки, кружилась голова. Ямато сел, развязывая оби и избавляясь от собственной юкаты. Харука несмело протянул руки, касаясь татуировок. Он рассматривал их так часто, что наверняка уже давно выучил наизусть, но никогда раньше его прикосновения не несли в себе обещание большего. Ямато замер и наклонился ниже, позволяя Харуке скользить по узорам кончиками пальцев и наслаждаясь этими пока еще невинными прикосновениями. Он думал, что придется одергивать себя и глушить феромоны, что когда Харука, наконец, окажется в его руках, годами копившееся вожделение попытается взять верх над разумом, но нежный цветочный запах все еще отдавал агонией, и это отрезвляло похлеще ледяной воды. Торопиться было некуда. Все время мира лежало вокруг них и ждало. Руки Харуки скользнули по плечам, обвили шею и притянули ближе. *** Чика ходил неслышно, как кошка. Потревожить их можно было в любой момент, не разбудил бы, но как не тянула тревога, вмешиваться раньше рассвета не стоило: вряд ли Ямато, дорвавшись до Харуки, рано насытится. Пустота в груди ощущалась странно: вместо нежности и тепла внутри сейчас закручивался ледяной омут. Чика знал, что все прошло хорошо, чувствовал эмоции Харуки до того самого момента, как связь вспыхнула и сгорела дотла, но зуд под кожей требовал проверить, что все так и осталось хорошо. И если Ямато его обидел… Они спали. Ямато на спине, а Харука сверху, свернувшись клубком. Большая рука Ямато обнимала точеные плечи, касаясь свежей заживающей метки, а ладонь Харуки лежала у Ямато на груди, прямо над сердцем. Чика принюхался: ни следа боли и страха в воздухе не было. Первые солнечные лучи грели усыпанные распустившимися цветами ветви сакуры, широко раскинувшиеся над вспаханным и дышащим жизнью полем. Пахло умиротворением и счастьем. Чика улыбнулся краешком губ и присел рядом, невесомо касаясь черно-белых спутанных волос. Харука заурчал, и Ямато открыл глаза. — Лежи, — шепотом приказал Чика, и дернувшийся было Ямато послушно лег обратно, вопросительно глядя. — Не буди его, пока не проснется сам. — Зачем ты здесь? — тихо спросил Ямато, не сводя глаз с гладящей волосы Харуки ладони. Земля стремительно высыхала под раскаленным солнцем. Чика усмехнулся. Инстинкты явно требовали от Ямато оттолкнуть от только что взятого омеги другого альфу, но вышколенный чуть ли не с младенчества на абсолютное послушание, он не смел им поддаваться и лишь крепче сжимал губы. Вот только с запахом сделать ничего не мог. Чика убрал руку, и Ямато с облегчением выдохнул. — Проверить, что не ошибся. Я больше его не слышу и не могу спросить напрямую. Я доволен тобой, Ямато. Отдыхайте. В ближайшие три дня ты мне не нужен. Чика встал. Ямато крепче прижал к себе так и не проснувшегося, но не переставшего мурчать Харуку. С молочно-белых плеч соскользнуло одеяло, обнажая следы прошедшей ночи, и Ямато поспешно натянул его обратно, вскинув на Чику виноватый взгляд. Харука потянулся, скользнул рукой к татуировке на шее, розовые лепестки цветочным дождем упали на вновь повлажневшую землю. Чика здесь был лишним. Водоворот заворочался внутри, затягивая все глубже, в холод и черноту. Он отвел глаза и спешно покинул покои. Остановился за дверью, вцепившись в дорогую расшитую золотом ткань юкаты и стянув ее у ворота. Тишина внутри давила. Да, там по прежнему горел костром Ямато, надежный, как утес, и открытый, как развернутый свиток. Где-то за ним мерцали отголоски остальных, до которых при желании можно было дотянуться. Слабо пульсировали привязанностью и страхом омеги гарема. Но все это было не то. Никто из них не посмел бы дергать его по поводу и без, никто из них не присутствовал всегда незримо и не вызывал нежности. Харуки больше не было, и разрушенная семейная связь болела, как свежая ножевая рана. Они не перестанут быть братьями и не перестанут любить друг друга, но с этого дня их отношения изменятся. Больше он не будет самым важным для Харуки человеком, теперь это место займет Ямато. Умемия прав, так правильно. Омеге нужен альфа. Харука счастлив, здоров и останется рядом. Так откуда же тогда взялось чувство, что он все равно его потерял? Утешало, что Харука переживет разрыв легче — связь с парой сильнее любой другой, особенно для омеги. И, наверное, самому Чике пришло время тоже сделать выбор. Когда очередной гонец со двора принесет сожаление о том, что Чика до сих пор не обзавелся супругом и не продолжил род Такииши, Чика прислушается к нему. По сути, все равно, кто это будет, на кого укажут в этот раз, того и возьмёт, но когда он сам поставит брачную метку, а тем более, когда появятся дети, пустота внутри исчезнет. По крайней мере, Чика на это надеялся.