Cherry

Ночь давно и плотно вступила в свои права. За шторами, тяжелыми, как веки, глухо рокотали машины; в подворотнях вскипали кошачьи вопли, а где-то далеко рваными клочьями разносился пьяный хохот. Город жил своей жизнью, но в душном капкане этой квартиры время, казалось, сошло с ума и зациклилось, скользя по замкнутому кругу. Сделать вдох было пыткой. Запах сигаретного дыма, застарелого пота и дешевой травы спрессовался в липкий, удушливый ком, намертво закупоривший крошечную однушку — картонную коробку, в которой задыхались двое. Самым светлым пятном здесь были стены — бледные, с тонкими, как паутина, полосками серебристых блесток. Днем, если солнцу удавалось просочиться сквозь пыльную шторную кисею, они начинали мелко и раздражающе поблескивать, заставляя щуриться. Сейчас же всё тонуло в безнадежной серости. Пол устилал слой мусора: смятые салфетки, картонные коробки из-под еды с пятнами засохшего соуса, пустые бутылки. Они глухо звенели друг о друга, стоило коснуться их босой ногой. Считать их было бессмысленно — пальцев на руках не хватило бы и на половину. На прикроватной тумбе царил хаос: скомканные салфетки, тюбик смазки, пепельница, доверху полная окурков, и бутылка дорогого виски — кажется, «M&H Apex White Wine Cask». Темное стекло не позволяло разглядеть остаток, но оба парня могли бы поклясться: она пуста до дна.

***

Два обнаженных тела неподвижно застыли на кровати. Темно-серое белье в полумраке казалось почти черным. Оно не пахло свежестью — только пеплом, соленой горечью пота и сексом. Руки сами тянулись укрыться тяжелым одеялом: несмотря на духоту, по коже пробегал липкий озноб. Этот холод на мгновение отрезвлял, заставляя включить разум и увидеть правду. Лёша протер глаза, поморщился и снова уронил голову на подушку. Дышать было нечем. Сейчас он бы всё отдал за то, чтобы распахнуть окно, за которым, он знал, бесновалась метель. Он обвел взглядом комнату и уставился в потолок — желтоватый, пустой и давящий. Впрочем, по сравнению с ним самим этот потолок казался кристально чистым. Взгляд метнулся к тумбочке, и к горлу подкатила тошнота. Зип-пакеты с остатками дряни, виски и совсем новая, нетронутая жестянка вишневой колы — любимой колы Саши. Вспомнив о нем, Деревяшкин перевернулся на бок, уткнувшись лицом в пушистые, белоснежные волосы. Сашенька мирно посапывал, отвернувшись к стене. На его спине алыми, еще влажными росчерками горели свежие следы царапин.Кареглазый невольно потянулся, чтобы коснуться их кончиками пальцев, но в последний момент одернул руку,отодвинувшись к самому краю кровати. Ему не хотелось выдавать свое присутствие. В груди разрастался липкий ком омерзения — нет, не к Саше, а к самому себе. Трезвость ударила наотмашь, хлестко и больно, оставляя фантомное жжение под кожей. Весь этот мусор, эта духота, эта низость, в которую они скатились, — всё это было Алексеем. Вся эта трескающаяся, разлетающаяся на осколки реальность принадлежала ему. Ненависть к себе разливалась по венам вместе с ледяным осознанием правды, которую больше не получалось спрятать за алкоголем, наркотиками или таблетками. «Это, блять, грязь ебаная» Пронеслось в голове колючим эхом. На эмоциях хотелось вскочить, закричать, затрясти белокурого парня и спросить: почему он всё еще здесь? Почему его устраивает это дно? Почему он, глядя на всё это дерьмо, продолжает так мирно спать, словно всё в порядке? Словно ему это нравится? Но это было бы ложью.

***

Впрочем, знакомство с Александром Парадеевым вспоминалось отчетливо — казалось, это фрагмент старой кинопленки, что застряла в проекторе и теперь прокручивается снова и снова. Но, как любил повторять сам Парадеев, их встреча — это однозначно судьба.

***

Ту ночь освещали лишь больные огни уличных фонарей да тусклый свет из окон. На улице было зябко; разноцветная листва осыпалась с веток, бесшумно ложась на влажную землю. Настроение было паршивым до одури. Хотелось расплакаться, разодрать на себе волосы или вовсе убиться, но инстинкт самосохранения, как назло, оказался сильнее. Руки сами потянулись к шкафу, а ноги вынесли тело на улицу. Чего хотелось больше всего? Напиться. Напиться и забыться. От резкого ветра Лёша щурился и морщился — дешевая кожаная куртка совсем не грела в эту промозглую ночь. Единственное, на что хватило сил и координации, — нащупать в кармане пачку «Chapman Red», которую украшала "романтичная" картинка рака легких. В эту ночь Деревяшкин не бродил по городу потерянным псом. Нет, он двигался к цели — к бару. Единственное место, которое успел изучить со дня переезда. И ни капли не жалел об этом. «Забегаловка» — слишком громкое слово для этого промозглого местечка, но брюнет мог поклясться: здешние напитки — настоящий гастрономический шедевр. Поговорка «встречают по одёжке» работала здесь с точностью до наоборот. Такого качества он точно не ожидал.

***

Бар встретил его неоновым светом, разлитым по липкому полу запахом пива и гулом русских хитов девяностых, рвущихся из динамиков. Брюнет машинально поправил джинсы, пригладил волосы и опустился на высокий стул у стойки. Крупный мужчина за баром приветливо улыбнулся очередному гостю, умудряясь одновременно метнуться к бутылкам и бросить взгляд в зал, где колыхались людские тени. — Здравствуйте, Алексей. Вам как обычно? — прогудел он, на ходу вытирая руки о бедро. Данила всегда выглядел немного небрежным, но добрым и чутким он был до глубины души. А ещё лучше всех в городе умел наливать любимый коньяк Деревяшкина. — Да, Дань, как обычно, — сухо отозвался парень, нервно отстукивая дробь по деревянной стойке. Быть приветливым сегодня не входило в его планы.Эмоций выдавливать не хотелось. Бармен лишь понимающе кивнул и принялся наполнять бокал. Когда янтарная жидкость оказалась в руках у Леши, тот наконец позволил себе слабую улыбку — впрочем, адресованную не столько Даниле, сколько самому напитку. Взгляд невольно скользнул по залу. Пару компаний на диванах о чём-то шумно спорили, то и дело взрываясь смехом. Подвыпившие мужчины бесцеремонно прижимали к себе спутниц, и их руки вели себя слишком вольно. Зрелище не выглядело соблазнительным — скорее, вызывало брезгливость. Эти дешёвые «потрахушки» того не стоили. То, как девушки отчаянно пытались привлечь к себе внимание, выставляя напоказ тело, а парни, развалившись, властно подзывали длинноногих блондинок, смотрелось пошло и глупо. Алексей отвернулся, не в силах больше это созерцать.

***

Бокал в руке запотел от льда, но вкус напитка от этого не стал хуже. Парень сделал большой глоток, наслаждаясь ароматом и закусывая лимоном. Программа на вечер была проста: немного алкоголя, тишина одиночества и молчаливый диалог с собой. Приятно. Пусть и скучно, но в этой скуке таилась своя, особая прелесть. Минута шла за минутой. Данила сновал в своём узком пространстве, ловко подхватывая бутылки. Деревяшкин рассеянно вздыхал, запуская пальцы в волосы. Мысли путались — не столько от выпитого, сколько от раздрая в душе. Казалось, мир вокруг затих, а шум отодвинулся куда-то далеко. Взгляд застыл на одной точке, и это могло бы длиться бесконечно, если бы не резкое прикосновение к плечу. Лёша вздрогнул и рефлекторно отпрянул. — Не найдётся закурить? — раздался над самым ухом абсолютно спокойный голос. Кареглазый несколько раз моргнул, приходя в себя, и обернулся. Рядом стоял парень лет двадцати трёх: высокий, с бледной кожей и светлыми кудрявыми волосами, похожими на пушистое облако. Его светлые, невероятно грустные глаза смотрели так, словно их хозяин вот-вот расплачется. Брюнет молча полез в карман, достал пачку, а затем протянул незнакомцу. Тот словно засветился изнутри: ловко вытянул сигарету, убрал её за ухо и тут же уселся на соседний стул. Незнакомец больше не проронил ни слова, но Лёша то и дело ловил на себе его пристальный взгляд. От этого хотелось съёжиться. Внимания сейчас не хотелось категорически, и после этих затянувшихся «гляделок» внутри закипало раздражение. — Что-то не так? — собственный голос показался ему слишком громким, но вырвавшаяся наружу кислота дала о себе знать. Блондин развернулся к нему всем корпусом, взял со стойки свой бокал, сделал маленький глоток, не сводя с собеседника глаз. — Я всегда считал, что глаза — зеркало души, — наконец произнёс он. — А твои... такие пустые. Вот и зацепило. — Голубоглазый одним махом осушил бокал. Брюнет усмехнулся. То ли этому «лирическому» бреду, то ли абсурдности ситуации. — Сам ты не лучше, — огрызнулся Деревяшкин, полагая, что на этом их короткий диалог закончен. Но после ещё нескольких украдкой брошенных взглядов разговор вспыхнул снова. И самым удивительным было то, что брюнет вдруг поймал себя на мысли, что этот кудрявый парень с его пронзительно-печальными глазами его… зацепил. Неужели он настолько низко пал, что готов поступиться собственными принципами и заговорить с кем-то первым? Видимо, да.

***

Их беседа больше походила на спор, на душевную перепалку, чем на светскую беседу. Деревяшкин не понимал блондина, а тот, казалось, читал его, как раскрытую книгу. — Меня всегда интересовали люди... с пустотой внутри, — задумчиво произнёс светловолосый. — И много таких у тебя было? — Лёша скептически приподнял бровь, пока в его руке появлялся очередной бокал. — Ты — первый.

***

Всё окончательно вышло за грань понимания, когда Деревяшкин покинул бар не в привычном одиночестве, а в компании пары голубых глаз. Они говорили много. О разном. О странном. Оба смеялись, спорили, шутили, но главное — им было невероятно комфортно друг с другом. Вся недавняя горечь брюнета отступила куда-то на задний план, уступая место чему-то новому. И когда они дошли до дверей его квартиры, оба уже точно знали: эта встреча не последняя. Так оно и оказалось. Их ночные встречи повторялись, но они всё не решались переступить грань, обменяться номерами, чтобы скрепить эту странную связь. Им хватало лишь имён друг друга, застрявших в горле комом. Лишь после очередной встречи Деревяшкин осмелился и пригласил того в свою коморку. Саша был поражён: он словно очутился в ретро-квартирке из девяностых. Повсюду книги, плакаты на стенах, но больше всего его зацепила электрогитара малинового цвета. — Оу, так ты играешь? — Александр подошёл к инструменту, осторожно проводя по корпусу пальцами, оставлявшими следы на пыли. — Сейчас уже нет, — Алексей опустился в кресло, которое качнулось из стороны в сторону, прикуривая новую сигарету. — А чего так? Вдохновения нет? — Парадеев уселся рядом, но на пол, опираясь руками о ковёр. — Муза ушла, — сухо, но прямо ответил парень. — И кто же был твоей музой? Послышался смешок, а затем Деревяшкин запрокинул голову. — Моя девушка. Она бросила меня как раз из-за моей музыки. Лёшенька сам удивился своим словам: кажется, алкоголя сегодня было не так много, но слова из самой души почему-то лились для этого блондина. Похоже, тот его очаровал. Говорить о бывшей девушке было действительно трудно, даже имя произнести казалось пыткой. Она всегда была милой и понимающей, была с ним в любом его состоянии, рискнула бы убежать с ним на край света, поддерживала каждое начинание в музыке. Но вот незадача — она устала. Денег не было, Деревяшкин менялся, становясь всё разбитее из-за новых альбомов. Сколько бы она ни пыталась, он не восстанавливался. Она устала быть его нянькой, устала от этой душной квартиры, устала от музыки. И решилась — ушла. Её уход оказался слишком болезненным. Некогда манящая муза покинула его. Некогда любимая ушла, оставив лишь книги "Франца Кафки", пару плёночных фотографий и разорванную в клочья любовь. Лёша не спешил мчаться, пытаться вернуть — это было бесполезно в его нынешнем положении. Всё бы продолжалось, как бы он ни хотел измениться, если вообще этого хотел. Но воспоминания и привязанность жили в нём изо дня в день, принося лишь боль и разочарование. Однажды он решился, собрал всю волю в кулак и набрал номер, но ему так и не ответили. И тогда он понял всё. Рассказывать об этом Саше было трудно, но тот внимательно слушал, не перебивая, а затем обнял — мягко, словно Деревяшкин был из сахарной ваты. Парень не спешил отвечать на эти нежности, лишь впитывал. Голубоглазый в тот день тоже оказался падок на разговоры. Сжимая в руках сигарету, которую бережно отдал Леша, он поведал о боли, преследующей его. О своём одиночестве. Да, он много раз рассказывал Алексею о своих друзьях, о первых отношениях, но они не смогли склеить ту дыру, наполнить тот ящик в самом сердце, который горел желанием быть. Сколько бы он ни пытался — не выходило. От этого становилось только хуже, и горечь мешалась с болью. Как бы он ни был переполнен людьми, как бы ни стремился быть счастливым, чувство одиночества преследовало его, и оно не отмывалось. И Лёша его понимал. Понимал по-своему. Так они и нашли друг друга: брюнет, что страдал о своей музе, и блондин, что желал чувств. И их это устроило. Их первый секс был спонтанным, пьяным, дурманящим, но приятным. До жути приятным. Чувство расползалось по телу, жгучее, манящее. Не любовь — нет, всего лишь удовольствие. И, сплетаясь телами, они спасались от одиночества, находили выход. Каждый поцелуй приносил изумрудную россыпь мурашек, а стоны, доносившиеся до ушей, заставляли чувствовать. Это повторялось. Они желали всё больше и всё чаще. Пока это не привело к сегодняшнему дню.

***

Прикосновение к плечу вырвало его из воспоминаний — осторожное, почти невесомое. Саша сонно улыбнулся, придвинулся ближе и уткнулся головой парню в плечо. От Леши разило перегаром, а в волосы въелся сладковатый, тягучий запах травы. — Будешь колу? Твою любимую. — Лёшин взгляд скользнул по всё ещё словно одурманенному парню. Тот расплылся в блаженной улыбке, согласно мыкнув: «Мгм».Кареглазый потянулся к банке, с лёгким шипением открыл её, протягивая блондину. Тот сделав жадный глоток,откинулся на матрас, глядя в потолок. — Мне снились ахуенные сны, — протянул Парадеев хрипловато со сна. — Кажется, даже лучше, чем вчера. Хочу, чтоб повторилось. Деревяшкин мягко улыбнулся, положил ладонь ему на макушку,принялся осторожно перебирать пряди. Эти редкие, но такие нежные знаки внимания, которые Лёша позволял себе лишь иногда, заставляли Сашеньку хотеть их всё больше. — А чего тебе ещё хочется? — тихо спросил Лёшенька. — Тебя. Александр рывком навис над брюнетам, заключив его в клетку своих рук. Он медленно, смакуя каждое мгновение, повёл дорожку из поцелуев вниз — от ключиц, по животу, всё ниже. Кареглазый не сопротивлялся. Он лишь сильнее впился пальцами в белоснежные, мягкие, как пух, волосы и томно выдохнул. В комнате становилось невыносимо жарко, духота липла к коже. Парадеев ловко закинул бедро парня себе на плечо, целуя нежную кожу, обводя языком место недавнего укуса. Напряжение нарастало с каждым мгновением, и когда голубоглазый зубами коснулся нового, нетронутого участка, с губ Леши сорвался сдавленный стон. Саша тут же, заботливо и нежно, поцеловал это место, невольно подняв глаза. Леша, запрокинув голову и приоткрыв рот, тяжело хватал воздух — и это зрелище обожгло Сашу изнутри. Губы сомкнулись вокруг члена, горячий язык скользнул по напряжённой вене, и волна удовольствия тугой пружиной скрутилась где-то внизу живота Лёши. Стоны срывались с его губ помимо воли, но для блондина они были слаще любой музыки, заставляя дрожать от возбуждения. Ему нравилось видеть, как вздымается грудь парня, как его пальцы всё сильнее впиваются ему в волосы. Бёдра парня сжали плечи голубоглазого, и эта приятная скованность только подстегнула адреналин. Блондин старался брать глубже, заглатывая до самого основания, пытаясь подарить партнёру максимум наслаждения. А тот и не думал сдерживаться, отдаваясь ощущениям. Закрыв глаза, Деревяшкин надавил на затылок парня, толкая его на себя сильнее. Тот поперхнулся, закашлялся, но руками лишь крепче упёрся в бока Лёши, принимая эту грубость. Мысли брюнета путались, фрагменты реальности сменяли друг друга в какой-то дикой, наркотической карусели. И вдруг в его одурманенном сознании всплыл образ — девушка, красивая, обнажённая, такая любимая... От этого видения кареглазый лишь сильнее сжал бёдра, а блондин, словно чувствуя его состояние, задвигался активнее, старательнее. Грязно. Пошло. До одури грязно. Деревяшкин не мог совладать с мыслями. Пульсация в паху становилась невыносимой, а из горла рвались новые и новые стоны. Сашенька так старался быть нежным. Он так хотел подарить ему эту иллюзию любви, эту эфемерную ласку. И от этого Леша вдруг всхлипнул. Причин для слёз не было, но горький ком разрастался в груди.Голубоглазый всегда старался... А Лёша не заслуживал. Не заслуживал этой нежности. Он хотел, чтобы его тело рвали, царапали, кусали, чтобы с ним обращались как с вещью, как с игрушкой — вот чего он был достоин на самом деле. В его прогнившем, грязном мире не было места для такой ласки. Зная себя настоящего, он не принимал ни малейшего проявления нежности. Ему хотелось, чтобы блондин ударил его, унизил, показал, как низко он пал. Но Парадеев лишь покорно и старательно двигал головой, обжигая своим горячим ртом, блуждая руками по воспалённой коже. Лёша опустил руку с мягких волос парню на плечо и с силой провёл ногтями, оставляя глубокие красные полосы на бледной коже. Голубоглазый издал рваный, приглушённый стон, дёрнулся, но не остановился. Для Сашеньки это было привычно. Каждая царапина, каждый злой укус, каждая кровоточущая губа от Деревяшкина были для него самым желанным подарком. Если его партнёру это нравилось, он был готов терпеть, принимать, впитывать. Алексей всё сильнее давил ему на затылок, а Парадеев, захлёбываясь, всё старательнее вылизывал его, пытаясь угадать каждое желание, каждое движение бёдер.

***

Слюна стекала по подбородку, слёзы, накопившиеся в уголках глаз от рвотного рефлекса, тоже стекли по лицу. Член всё сильнее упирался в глотку, хотелось прокашляться, но нельзя было упустить этот момент. Голубые глаза внимательно всматривались в лицо парня: тот, с полуоткрытыми глазами, изо всех сил старался сдержать стоны. Голова гудела, виски пульсировали. В сознании то и дело всплывали новые фрагменты — девушка, её прикосновения, её тепло, дурманящее, от которого он невольно выдохнул: — Саш... сильнее, пожалуйста, — Лёша моляще выдохнул, убирая руку с плеча и снова перекладывая на волосы, сжимая их и направляя. Голубоглазый послушно ускорил темп, стараясь принять парня всё глубже, и когда член того упёрся в горячую щёку, брюнет кончил с рваным стоном, едва не вырывая парню волосы. Блондин, откашлявшись, пытался прийти в себя. Слюна скатывалась по губам каплями, вязкая сперма мешала нормально вздохнуть. Парадеев потянулся запить колой, которая потекла по подбородку до самых ключиц. Деревяшкин лежал совершенно обездвиженный, тело потряхивало от оргазма, а сердце билось в бешеном ритме. Саша улёгся ему на грудь, обнимая, даря тепло. Но кареглазый лишь положил руку ему на спину, слегка поглаживая. В мыслях не было того самого отпечатка, что остаётся после страсти, — скорее рвотные позывы. Не от отвращения к беловолосому, тот был чудесен, как и всегда, а снова — к себе и к этой квартире. Грязь словно прирастала к нему, впивалась вместе с потом; хотелось разорваться, попросить прощения за то, что он любит другую, но сил не находилось. Лишь этот милый парень носом водил по подтянутому телу, вдыхая пот с чем-то сладким. Казалось, тот живёт в совсем другом мире, делясь чем-то светлым. Но Лёша видел лишь дешёвый вокзальный роман, украденный у других авторов, — такой пресный и совсем неяркий. Если бы великие писатели описали их историю, там была бы только тина и пепел с каплями алой крови, но не той, которой Есенин написал последние строки, — скорее, кровью жалкой дворняги. Эта грязная квартира, эти сбитые простыни, пепел и запах вишни от кока-колы — вот что было их романом. Всё, на чём он только держался: наркотики, которые они жадно употребляли в надежде получить больше желаемых ощущений, несбывшиеся мечты, эти грязные коробки и вся пыль, въевшаяся в них обоих. Но даже при этом Парадеев не пытался убежать, он оставался, и от этого брюнету хотелось встряхнуть его, открыть ему глаза на всю эту отвратительную грязь их жизни. Но он понимал: блондин нуждается в нём, нуждается в его присутствии так же, как Лёша нуждается в его обнажённом теле, в его кудрях, в его присутствии. Это всё часть того, что помогало им забыться от одиночества, что помогало забыть на мгновение его сгоревшую музу, что помогало телам сплестись в замок. Если это работало, Деревяшкин был готов умереть в этом дерьме, лишь бы остаться с парнем. Это была не любовь. Это была зависимость, страшнее любой химической. Страх остаться одному в этой бетонной коробке, сгнить заживо под грудой мусора и собственных никчемных мыслей — вот что скрепляло их сильнее любых клятв. Голубоглазый стал для него не спасением, а спасательным кругом, за который Деревяшкин цеплялся окоченевшими пальцами,осознавая, что если разожмет их — уйдет на дно окончательно и бесповоротно. Поэтому блондин, как бы ни восставало против этого его истерзанное самолюбие, был его единственной опорой. Единственной точкой, которая еще удерживала его в этом мире. Пусть он остается таким — слепым, наивным, не желающим видеть всей глубины их падения. Пусть не хочет признавать, что они оба тонут в этом болоте. Но пусть будет рядом. Только это и имело значение. И когда мягкие, влажные от колы губы потянулись к его губам, Деревяшкин ответил. Не нежно — жадно, кусая до крови, закидывая руки на плечи, впиваясь пальцами в бледную кожу, забирая всё, до последнего вздоха, до последней капли той призрачной жизни, которую Парадеев ему дарил. Это была их правда. Единственная, какая у них была.