Узник.

Свобода пьянит не хуже любого алкоголя. Потому, когда за бутылкой крепкого, «моряцкого» рома язык развязывается, Странник этому сопротивляться не пытается — наслаждается мелодичным голосом человека напротив, когда тот так поэтично рассказывает о бескрайних морских просторах, которые любому бы уже приелись, но почему-то с его слов простая солёная вода становится величественным морем, укрывшим в себе все тайны Тейвата и каждую мечту моряка, прошептанную пьяной ночью. А Странник слушает, слушает, слушает, забывая о мире вокруг и полностью растворяясь в беззвучном шевелении чужих губ и сдержанных, плавных жестах — он давно перестал слушать, приключения померкли на фоне того, кто представился позже, чем следовало по правилам этикета. Кадзуха — имя отпечаталось внутри черепа, под веками, приятно обожгло язык и горло, как хороший, дорогой алкоголь. Скарамучча так и не представился, вяло пробормотал неубедительное: «Всё равно имена забудутся с рассветом, к чему тратить слова». Кадзуха засмеялся. Мягко так, словно сам ночной ветер над морем нежно смеялся вместе с ним, поддерживая неясное от пелены алкоголя веселье, понятное лишь самому ему и, наверное, Скарамучче, ведь он тоже усмехнулся — коротко, почти бездыханно, потому что алкоголь снимал любое ограничение: он убивал мораль, заглушал стыд и топтал гордость, позволяя ощутить небывалую лёгкость, проклятую свободу. Голова думать не успевала, когда собственная рука предательски дернулась вперёд, чтобы взять чужой подбородок. Разум завис, когда этот мягкий смех стих, а рука оказалась поймана до первого прикосновения в крепкую хватку человека, знакомого с оружием. Скарамучча протестовать не мог, не успевал, пока нежный морской бриз стихал, знаменуя бурю. Странник быть скованным привык: когда-то на его душе тяжёлыми кандалами висели ненависть и боль, тянувшие его на самое дно, — но почему сейчас, когда вокруг его запястий была старательно завязана бордовая верёвка, натирая кожу, это не ощущалось чем-то мерзким и душе противным? Это — ритуал, где тело на одну короткую ночь становится храмом, а багровая верёвка — священным канатом, сковавшим тело и волю. Каждый узел стал немой клятвой, что действовать будет лишь до рассвета, каждый вздох – признание расстановки сил. Кожа горела от каждого мимолётного прикосновения, дыхание сбивалось, а гордость скрипела зубами, нехотя признавая поражение. Верёвка прокладывала путь по изгибам тела, стягивая кожу почти до боли. Почти, потому что удовольствие оказалось немного сильнее, застилая разум и заставляя прикрыть глаза. Без зрения каждый новый узел ощущается ярче, а разум плывет, заставляя тело плавиться подобно воску. Скарамучча задохнулся от собственного желания, свернувшегося у сердца, в животе, пропитавшего его тело насквозь. Этот ритуал, казалось, был соткан из тончайших нитей соблазна и томительного предвкушения. Каждое касание — искра, поджигающая дремлющий костер, разгорающийся в неистовое пламя. Бордовая веревка врезалась в кожу, но Странник не чувствовал боли. Только жар, только пульсирующую волну удовольствия, прокатывающуюся по телу. Он был марионеткой в руках Кадзухи, танцующей под его тихую мелодию, отдавшись во власть запретного желания. Губы коснулись его уха, и тихий смех разорвал тишину, как молния — ночное небо. Он был мелодичен и ласков, как прежде, но отчего-то в этот раз по коже пробежался жар, а не приятный ночной ветерок. Это было поражение, признание в слабости, но в эту ночь, под пьянящим лунным светом, он не хотел другой участи. Скарамучча хотел гореть. Хотел сгореть дотла в этом пламени. Он принял правила, принял небольшую игру в подчинение с охотой, пообещав своей гордости, что это продлится лишь до рассвета. Лишь пока ночная тьма скрывала его душу и тело, он был готов подчиниться.