Польский Мушкетёр

Я возвращался домой, но уже не знал, что значит это слово. Лето стояло тяжёлое, жаркое, словно небо забыло о милосердии. Пыль с дорог лежала толстым слоем, коричневым, как ржа на сабле. Кони храпели, и ветер приносил запах жжёной смолы — где‑то впереди горели амбары. Земля, некогда певшая весной, теперь молчала. Три года я провёл в Венгрии, служа под хоругвями Лисовчиков, и вернулся — не богат, не прославлен, но жив. В седле — меч, ржавая аркебуза, и ветхий дорожный мешок. Всё, что осталось от меня, когда война проглатывает годы. В деревнях вокруг Смоленска царила немая тревога. Люди прятались при виде всадника; двери закрывались, как рот немой женщины. «Швед идёт!» — шептали, не зная, дошёл ли он, или это лишь страх, шагающий впереди армии. Иногда навстречу попадались солдаты с обрывками хоругви на копьях — польские, московские, венгерские. Все были одинаковы: усталые, злые, оголодавшие. Для них не существовало больше ни короля, ни родины, только походная дорога и вечный голод. Во мне всё кипело от замешательства. Король Ян Казимир ли прав, или литвин Радзивилл? Швед ли враг, или спаситель от магнатской гордости? Я не знал, кому верить. Я только знал — я шляхтич, сын оссолинской крови, и от моего имени всё ещё тянется нить к земле, где похоронен мой отец. На закате я добрался до села, что коли-то принадлежало Оссолинским. Теперь здесь стояли тридцать дымящихся печищ. Меж сухих костей сараев лежали полузгоревшие кадки с зерном, и на одной из них сидел мальчишка, лет десяти, с пустым взглядом. — Чей ты будешь? — спросил я. Он не ответил. Только показал рукой туда, где виднелись ещё тела. Я спешился. Среди пепелища лежало то, что недавно было людьми. Ни звука, ни собачьего лая. Лишь жужжание мух. Я прикрыл лицо ладонью.У ворот старой кузницы, чудом уцелевшей, я нашёл следы шведских каблуков, аккуратно вытесанные подошвы — не наши, не московские. Значит, слухи не врали. Война пришла не с востока, а с запада. Ян Казимир бежал. Варшава пала. Речь Посполитая, гордая и вольная, превращалась в ломоть хлеба на чужом столе. К вечеру я встретил двух всадников. Оба в пыльных жупанах, лица усталые. — Эй ты, пан! — крикнул первый. — Не боишься ехать один? Шведский разъезд бродит здесь. — Я не ищу боя, только дорогу домой. — Дом? — усмехнулся второй. — Здесь теперь у всех один дом — могила.Мы вместе устроились под навесом старой корчмы. Казалось, война замерла на несколько часов, как зверь, уставший после охоты. Мужики рассказывали, что Радзивилл в Кедайнях принял присягу королю шведскому. — Пан Богуслав стал псом, — сказал первый, глотнув браги. — А мы? Мы остались без пана и без короля.Я слушал, не вмешиваясь. Ночью я долго не мог уснуть. Дождь стучал по крыше, и казалось, будто маршируют призраки старой шляхты. Вспоминал Венгрию — огонь костров, запах вина, песни перед боем. Там было понятнее: враг напротив, мы — здесь. Победа или смерть. Теперь же враг растворился в людях, домах и приказах.Я достал из седельной сумки ветхий дневник. Наклонившись над тусклой свечой, написал: «Ja, Jan syn Ossolińskiego, przekroczyłem dziś granicę ojczyzny i jej nie poznałem. Niech ta kartka będzie początkiem mojej spowiedzi, bo może jest ostatnia.»