Анормальная температура.

Новый год всегда был особенным днем. В детстве — ярким праздником, во взрослом возрасте — возможностью побыть рядом с близкими чуть подольше и отдохнуть от работы. Часы ночи всегда отводились на ожидание звонов колоколов буддийских храмов, а следующий день — на поход для молитвы за здоровье близких. Этот год Казуи встречает в ознобе, пускай лежит под двумя одеялами, а вместо колоколов слышит лишь приглушенную музыку, играющую вне камеры. Здесь нет храма, а молиться нужно только о собственной смерти, потому что так плохо ему, кажется, никогда не бывало. Обнаружить у себя температуру за пару часов до праздника совсем не по-новогоднему. Ещë хуже то, что в это происшествие оказался втянут бедный врач, вынужденный сидеть рядом и что-то читать, ожидая, пока жаропонижающее сработает, пропуская всë веселье. Помимо роя мурашек от холода где-то под рёбрами чувствуется укол вины. А всë началось с Юзурихи, заболевшей накануне, игры в каруту с ней и дальнейшего выигрыша седьмого; с еë насмешливой угрозы о его заболевании в отместку и усмешке Казуи в ответ, полной уверенности в хорошем иммунитете. Всë привело к сегодняшнему утру, когда голова отчего-то болела сильнее обычного, а в виски порой начинало отдавать с большой болью; продолжилось обеденным текущим носом и слезами без причины. Казуи действительно прокляли. Не хотелось взваливать вину на Котоко, но только она могла так сделать и подставить его. Это явно не стоило выигрыша в каруту. Шидо сидит на стуле, слегка наклонившись вперед, уткнувшись в книгу. Перед глазами всë плывет от скопившихся на краях глазниц слëз, однако удается разглядеть, что это какая-то медицинская литература. Шиина уже успела навесить на него мишуру для настроения, которая благополучно сползла на колени спустя пару минут после прихода, а после свесилась на спинке стула, чтобы не мешала. — Почему не пойдешь праздновать с ними? Оставить их совсем без присмотра... — решил нарушить тишину Казуи. Болезнь поразила только голову, но не тронула горло, хотя звучит он измученно. — Я оставил их всего на час. Может, меньше, если тебе сейчас станет легче, — Шидо перестает бегать по строчкам книги, переводя свою пару глаз прямиком на Казуи. Они слегка сщурены от полумрака в попытках рассмотреть лицо старшего. — К слову, как себя чувствуешь? — На самом деле не лучше, — истина. Тело всë ещë мелко трясется от холода, пробравшего до костей, а голова раскалывается, словно по ней ежесекундно бьют чем-то тяжелым; во рту сухо. Никому не пожелаешь подобного добра. На лице Кирисаки мелькает разочарование. Он откладывает книгу в сторону, а затем подходит к кровати, высясь над больным. Электронный градусник показал все те же рекордные почти сорок градусов, ни больше ни меньше, и разочарование сменилось неверием. Не может быть так, казалось Шидо, чтобы ни на один градус не снизилось за сорок минут. Может, градусник сломался. Так бывает. — Правда? Как странно, — он снимает компресс, а после опускает руку на освободившийся лоб; мизинец едва не задевает левый глаз. Нет, жаропонижающее действительно не подействовало, но в глазах врача совсем другая картина: через толстую кожу он не чувствует жара, только еле ощутимое тепло. — Всë же сработало. Почему ты... — Перчатка, Шидо-кун. — приходится напомнить о ней. На лице Кирисаки проскальзывает осознание, смешанное со стыдом. Он давно перестал замечать, что едва ли не живет в них; может, даже воспринимает их как вторую кожу. Шидо без труда снимает одну и прикладывает тыльной стороной ко лбу, становится уязвимым. Часть тела наконец посещает приятная прохлада, заставляющая прикрыть глаза. Сердце начинает предательски сильнее стучать; надежда лишь на то, что из-за шума за пределами камеры это незаметно. —... Да, действительно. Термометр не барахлит. — он отчего-то не убирает руки со лба, продолжая раздумывать о чем-то, смотря не то на свою ладонь, не то на лицо Казуи. По сравнению с разгоряченным лбом ладонь Шидо мертвенно холодная, обжигающая морозом, как и сам он. Странно, что одно такое прикосновение вызывает и аритмию, и замирание дыхания. — Тогда подождем и, если что, увеличим дозу. Он вспоминает о руке только тогда, когда Казуи соглашается с его словами, снова возвращая еë в кожаную броню. Вместе с тем становится будто недосягаем и далек. А хотелось рассмотреть поближе, даже если всë черты запомнились и успели впечататься в память во время долгих разговоров в курилке. Говорят, беды сплочают людей. Все свободно плавающие буи с приходом второго этапа оказались прибиты к островку суши, застряв там до поднятия уровня воды. А особенно пустил корни в песке седьмой, как привязался к травинке железной проволкой. Без причин они общались и так, исследовали друг друга в разговорах, едва касаясь проблем, как не близкие друзья, видящиеся раз в год; но появилось общее дело, задача сохранить других и себя в непростой ситуации, что вскипятили кровь. Шидо, казалось, такой далекий, неожиданно сам прибился к нему. Цветком, смятым собственными руками, он раскрылся в неглаженной робе и запутавшихся волосах, глазах, в которых сияла решимость помочь каждому, и отрывистых призраках прошлого; в конце концов, в прикосновений рука об руку, когда хотелось тихо утешить. Казуи, наверное, был отдушиной Шидо, как и наоборот. Он верил в это больше, чем в собственное выздоровление; надеялся, что близок к нему и ничего не придумал. Больше надежд было желаний. Казуи хотелось, чтобы Шидо полюбил его встречно. И хотелось, чтобы любил он с тем же рвением, с каким борется каждый день с положившей руки на плечи Шиины смертью. Хотелось, чтобы эти чувства не были ещë одним голым горем, каким является прошлое; не висели бременем, как больные, а уж тем более не были обязательством, как его минимум в три сигареты за заход. Эгоистично — хотеть всего этого, получать что-то взамен за заботу и приложенный лоб к чужому плечу. Хотя, молчаливого позволения выражать странные чувства достаточно. И в этом крылось отличие Шидо от многих — уже его позволения было достаточно. Не хотелось идти дальше по тропе заигрываний без обязательств. Точнее, хотелось, кого он обманывает, но и на меньшее Казуи был готов согласиться, лишь бы быть рядом. Отрицать глупо: влюбленность всегда была на лицо. Мукухара давно перестал бежать от этой мысли, ведь как бы не старался, та всë равно настигала его. Да и смысла в этом бегстве не было: оправдательный вердикт и отрезанность от чужих глаз, чей вес мог представлять значение... — Как думаешь, Новый год — хорошее время для любовных признаний? — в ночь Нового года люди оставляют прошлое за бортом. Не все, но некоторые всë ещë так делают, белым листом возвращаясь к жизни. Шидо на мгновение замирает и в этот же момент, как-то странно вздыхая, оборачивается с полным безразличия лица. — Даже не знаю. Почему ты спрашиваешь? — он не из тех людей, кто оставляет всё в прошлом. Казуи прекрасно знал об этом по разговорам в курилке и тем повторяющимся реакциям, которые он не мог контролировать при упоминании болезненных тем. Замирание, глаза в пол, поджатые губы, выдох, безразличное лицо... Даже со слезящимися глазами, умирая от температуры, Мукухара уловил почти все привычные жесты. — Просто интересно. Можно красиво позвать человека в новую жизнь в такое время. Ну, Новый год и новая жизнь из-за отношений... Понимаешь? — Шидо посетила слегка грустная улыбка. Он кивает. — Пожалуй ты прав, — Шидо пододвигает стул ближе к кровати, садясь совсем рядом. Он складывает руки на колени. — Это хорошее время для признаний. Мне оно всегда нравилось. — Да. Я, правда, никогда не пытался признаться в такое время. Такую романтику потерял...— Казуи горько усмехнулся. Голова от этого стала ещё сильнее пульсировать. — Но у меня ещё всё впереди, наверное. — Не сомневаюсь, — заключенный снова снял перчатки, чтобы выжать мокрый компресс и положить его на лоб болеющему. Он был почти не холодным, скорее прохладным, а после руки Шидо и вовсе казался никчёмным. — И у тебя тоже, — повисло молчание. Так и знал, что сейчас скажет что-то не очень нужное, но всё равно открыл рот. Казуи хотелось взмолиться, чтобы его язык отдали на съедение кому-нибудь. — Этого я не знаю, Мукухара-сан, — Шидо улыбается ему одной из неприятно-натянутых улыбок, аккуратно берет в свои открытые руки кисть Казуи, зажимая её между ладоней. Такой простой жест разворошил в сердце всё, что только можно. — Как ты себя чувствуешь? — Может быть лучше. У тебя руки... Холодные. Мне с ними легче. — и улыбается, как идиот. Ему не стало легче, даже на секунду, но удержать этот небольшой контакт хотелось любой ценой. Хотя бы так. — Ясно. Тогда я продолжу так держать тебя. — Шидо-кун, спасибо, что заботишься обо мне, — Казуи смотрит на слабо освещённое лицо выше него самого, задумчиво рассматривающее собственные руки. — Это моя обязанность, как врача. Да, его обязанность. Казуи прекрасно это понимал и не хотел видеть в той же бережно держащей руке хоть какой-то подтекст, кроме сырой и холодной реальности: Шидо со всеми такой, ведь он добрый и обязан заботиться об остальных. Иначе он просто не может. Казуи знал об этом. И всё же, косясь на сосредоточенное лицо, в котором — он знал — проблескивала лёгкая нежность, было сложно не думать о взаимных чувствах. Хотя бы помечтать о них, ощущая холод чужих пальцев. — А с Юзурихой-чан ты тоже так сидишь? — нет, не время для мечтаний. Не когда Казуи должен мыслить трезво, насколько это возможно для болеющего человека. И простой вопрос должен разрушить всё. — Как «так»? — Шидо вскинул брови вверх, чуть склонив голову вправо. — Ну... Как со мной. Как сейчас. — слышится прорезающийся стыд и неловкость. Казуи ничем не отличается от остальных хотя бы в этом, и, возможно, стоит радоваться. А ему впервые от этой мысли грустно. — Думаю, что нет, — не заподозрив ничего такого в этом вопросе, покачав головой, отвечает Кирисаки. — Ясно, ясно, — внезапно для него самого боль начинает потихо сходить на нет, а мысли понемногу проясняются. Этот процесс медленный, но ощутимый. Едва ли это от того, что Шидо ответил ему именно так. Наверкая наконец подействовало жаропонижающее, с огромным опозданием. Казуи с облегчением вздыхает. — Мне кажется, таблетка подействовала, — прокомментировал Казуи спустя некоторое время. Веки тяжелели, и теперь на Шидо приходилось смотреть через сильный прищур и тёмные ресницы. — Отлично,— удовлетворение в голосе сложно не услышать. Казуи едва не проваливается в сон, пускай его сердце беспокойно мечется от такой долгой близости, но его возвращают в реальность шум и суета за дверью. Отсчет секунд до наступления полуночи радостными голосами. — С Новым годом, Мукухара-сан, — Шидо говорит тихо, будто боится, что его услышат за пределами камеры и дарит ему еле заметную улыбку. — С Новым годом. Если будет возможность начать всë с чистого листа, то хотелось бы перестать лгать. Но если так, то прямо сейчас стоило бы сказать о том, как он влюблён и на что готов пойти ради Шидо. — Шидо... — но слова застревают в горле, стоило встретиться взглядом. Сказать о чувствах кажется чем-то неправильным. Это из-за температуры у него развязался язык. — спасибо, что отметил со мной. — Я рад встретить с тобой Новый Год. В другой раз. Обязательно. Может быть, когда анормальная температура сойдёт на нет окончательно.