Не та, что ты помнишь

Глава 3 1939 год, графство Сомерсет, Поместье Мраксов. — Ещё раз, — строго сказал Морфин, не отводя взгляда от племянника. Тринадцатилетний Том снова поднял палочку. Сосредоточился. Направил на канделябр — и снова из кончика палочки выскочила тощая искра, которая даже до предмета не долетела, рассыпавшись в воздухе. Реддл с раздражением уставился на палочку. Будто это была её вина. — Том. — Морфин встал рядом. — О чём ты думаешь, когда колдуешь? — Что? — Мальчик непонимающе посмотрел на него. — О заклинании. Мракс тяжело вздохнул — с тем терпением, которое даётся не легко. — Том. Что я говорил о магии? Магия — это твои эмоции. Твои желания и воображение. Она неотъемлемая часть тебя. Нельзя думать о заклинании как о слове или формуле — это мёртвая схема. Думай о результате. Думай о том, чего хочешь. Мракс начал мерить тренировочную комнату широкими шагами. — Направь палочку. Представь, как канделябр меняется — из серебряного становится золотым. Если нужно — закрой глаза. Мысленно произнеси заклинание. Не торопись. Том встал. Поднял палочку. Закрыл глаза. Materia Muto. Он произнёс это в голове — не слово, а намерение. Представил, как металл медленно наливается цветом, как серебро тускнеет и тут же вспыхивает золотым. Почувствовал — что-то двинулось. Поток, который шёл изнутри, сквозь руку, сквозь палочку — туда, в предмет. — Хм... Отличная работа. — Морфин взял канделябр в руки, повертел. — Вот видишь. Том открыл глаза. Канделябр был золотым. Внутри что-то горячо вспыхнуло — не гордость, нет, что-то правильнее. Ощущение, когда понимаешь механизм вещи, которую до этого только щупал снаружи. — Чем больше будешь практиковаться — тем быстрее станешь колдовать без слов. А теперь продолжай. Я хочу, чтобы это занимало у тебя как можно меньше времени. Том кивнул и снова поднял палочку.

***

Том сидел в гостиной Слизерина и читал книгу из Запретной секции. Пропуск ему выписали без вопросов — лучший ученик, прилежный, которому можно доверять. Том всегда умел производить именно то впечатление, которое нужно. Сделав очередную запись в дневнике, он пролистал его назад. Седьмой год. Последний. Реддл давно перестал воспринимать Хогвартс в том сентиментальном смысле, который вкладывали в это слово все остальные. Тесты, экзамены, Хогсмид — инструменты. Полезные, пока нужны. Настоящее происходило здесь, в этих залах, между людьми. Среди них — если уметь смотреть — читалось всё. На октябрь было запланировано первое заседание Визенгамота, где он сядет уже не наблюдателем, а представителем рода — рядом с Морфином. Дядя второй год присылал ему документы, связанные с делами семьи. Обычная практика для подобных семей, ничего исключительного. Но Том знал, что у него это получится лучше, чем у остальных. Три раза в неделю — тренировки Рыцарей. Они должны стать сильнее. Надо расширить круг — младшие курсы. Когда он уйдёт из Хогвартса, ему нужны будут глаза и уши внутри. Почва готовится заранее. Он думал об этом с тем спокойным удовольствием, с каким другие думают о каникулах. Квиддич — отдельный вопрос. Два года перерыва. Некоторые уже забыли, что он вообще летал. Он не забыл. Том не забывал ничего. Возвращение в команду на последнем году — это не каприз и не ностальгия. Это демонстрация. Смотрите. Я всё ещё лучший. Я всегда был лучшим. До этого года...

***

Слизнорт начал урок. Том скользнул взглядом по лаборатории — привычно, почти машинально: кто с кем, кто напряжён, кто не выспался. Рефлекс, выработанный годами. Полезная привычка. Люди думают, что прячут то, что чувствуют. Почти никому не удаётся. — Итак — кто расскажет мне о мази «Тихая рука»? Том уже открыл рот. — Мазь «Тихая рука» была разработана в конце восемнадцатого века зельеваром Освальдом Пенни… Том закрыл рот. Грейнджер. Он смотрел на неё — секунду, не дольше. Голос ровный. Никакой запинки, никакого «если я правильно помню», никакой интонации, которая просит одобрения. Прямо. Чисто. Точно. Что за чертовщина. За лето что-то изменилось. Он заметил это ещё на балу — она держалась иначе, двигалась иначе, смотрела иначе. Тогда он списал это на настроение, случайность, что угодно — потому что это была Грейнджер. Предсказуемо влюблённая, с дневником, который она считала хорошо спрятанным. Том имел привычку знать о людях больше, чем они предполагали. Но сейчас — это было любопытно. Неприятно любопытно. Как заноза, которую не замечаешь, пока случайно не нажмёшь. Слизнорт передал слово ему. Том ответил — исчерпывающе, в своей обычной манере. Гораций расцвёл. — Побочный эффект всё же есть. Том посмотрел на неё. Она меня перебила. Меня. Это было настолько неожиданно, что первой реакцией стало что-то похожее на изумление — редкое, почти физически ощутимое. Реддл закатил глаза — рефлекторно, потому что нужно было что-то сделать с лицом — и ответил. Она парировала. Он ответил снова. И с запоздалым раздражением осознал, что они спорят на уроке, как два первокурсника, которым нечем заняться. Какого хрена вообще происходит. Том не спорил на уроках. Никогда. Это было ниже его достоинства и, что важнее, бессмысленно. Все знали, что если Том сказал — так и есть. Публичные перепалки — для тех, кому нужно доказывать. Тому Реддлу не нужно было доказывать ничего и никому. И тем не менее — он спорил. И она не отступала. И, что было хуже всего — она была права. Случай 1921 года. Том знал о нём. Просто счёл незначительным — практически незначительный. Но формально она права, и они оба это понимали. Чёрт. Слизнорт милостиво присудил им обоим по десять очков и объявил начало работы. Том взялся за котёл. Работал методично — температура, последовательность, время. Без суеты, без лишних движений. Так он делал всё. Гораций подошёл к его столу. Остановился. Понюхал. — Том, как всегда идеально. Да, я знаю. Том кивнул с вежливой улыбкой. Он выучил её давно — она означала благодарность, не требуя ничего чувствовать. Потом Слизнорт переместился к столу Грейнджер. Том не смотрел. Убирал инструменты, складывал свиток. Но слышал — паузу. Дольше обычной. Потом ещё одну. — Это просто великолепно, мисс Грейнджер. Вы меня удивили. Пять очков Слизерину за лучшую работу. Том поднял взгляд. Лучшую. Пять секунд он просто смотрел на её стол. На коробочку. На Горация, который нюхал содержимое с таким видом, будто обнаружил исторический артефакт. Потом перевёл взгляд на собственную работу. Безупречная. Он знал это без чужих слов. Том, как всегда идеально. Как всегда. Как будто это само собой разумеется. Как будто это уже не считается. Злость была неэффективным чувством — Том решил это давно и в целом придерживался. Но сейчас внутри что-то качнулось — тихо, резко, как маятник, которого толкнули нечаянно. Не злость. Что-то холоднее. Ты серьёзно, Гораций. Серьёзно — «лучшая». Лучше моей. Он убрал это. Аккуратно, как убирают лишнее со стола — не выбрасывают, просто кладут в сторону. Грейнджер взяла коробочку и пошла к выходу. Спокойно. Прямая спина, ровный шаг. Не оглядываясь. Как будто ей было совершенно всё равно, что только что произошло. Том смотрел ей в спину. Что с тобой случилось за это лето, Грейнджер. Не вопрос. Констатация. Он умел отличать одно от другого. Что-то изменилось — фундаментально, не поверхностно. Не настроение, не случайная удача с мазью. Что-то другое. Том не любил вещей, которые не мог объяснить. Не потому что они его пугали — а потому что необъяснённые вещи создавали слепые пятна. А слепые пятна были опасны. Он закрыл учебник. Грейнджер требовала пересмотра. Как гипотеза, которая перестала соответствовать наблюдениям. Том умел пересматривать гипотезы — без сожаления, без привязанности к тому, во что верил раньше. Это было одним из его немногих подлинных достоинств. Интересно. Слово прозвучало внутри тихо и без интонации. Он встал и вышел из лаборатории. Защита от Тёмных Искусств стояла последней в расписании. Том шёл по коридору рядом с Абраксасом, который что-то говорил — про Слизнорт, про очки, про Грейнджер. Том слушал вполуха и кивал в нужных местах. Лучшая работа. Он убрал это. Уже убрал. И всё равно оно возвращалось — как заноза, которую вытащил, но место укола всё ещё помнит. — Том, ты слышишь меня вообще? — Слышу. Слизнорт сентиментален, это не новость. Он просто рад, что внучка его старого приятеля вдруг сделала что-то годное. Наверняка уже строчит письмо Гектору. Абраксас согласно кивнул. На этом тема была закрыта — по крайней мере вслух. Кабинет Защиты встретил запахом старого дерева и пыли, которую никогда не убирают до конца. Профессор Кроу уже стоял у кафедры. Том изучил его ещё год назад: бывший аврор, отставка по ранению, левая рука не разгибается до конца. Опасный человек в прошлом. Возможно, всё ещё. Том относился к нему с осторожным уважением — единственным видом уважения, который считал оправданным. — Итак. Должен сообщить: каждую пятницу я буду проводить дуэли. Недовольный ропот прокатился по кабинету. Том не издал ни звука. Внутри что-то тихо оживилось. Вот это уже интереснее. Дуэли он любил — не в том смысле, в каком их любят люди, которым нравится чувствовать превосходство. Хотя и это тоже. Он любил думать быстрее противника. Угадывать следующий ход прежде, чем тот сам его знал. Читать движение раньше, чем оно становилось заклинанием. Это был единственный разговор, в котором думать быстро не считалось странным. — Сегодня дуэли тоже будут — но без оценок. Я хочу посмотреть, как вы работаете. Разбивайтесь. Том скользнул взглядом по кабинету. Расстановка сложилась мгновенно — кто с кем, кто побоится, кто будет изображать уверенность. Предсказуемо. Он выбрал Абраксаса — Малфой был один из немногих, кто умел хотя бы иногда его удивить. Абраксас рядом чуть напрягся. Реддл, заметив это, чуть усмехнулся про себя. Совсем недавно Малфою хорошо досталось на тренировке Рыцарей — ещё не забыл. Хорошо. Злость, правильно направленная, делает человека быстрее. Они вышли на подиум. Кабинет притих. Том это почувствовал спиной — два слизеринца, два наследника. Люди любили смотреть на такие вещи. Том встал в позицию — расслабленно, почти небрежно. Не потому что недооценивал Абраксаса. А потому что напряжение в теле замедляет реакцию, и любой, кто дрался по-настоящему, это знал. — Начинайте. Абраксас ударил первым — быстро, без предупреждения, Reducto прямо в центр. Агрессивное начало. Том уклонился на полшага, не ставя щита — незачем тратить силу на блок, если можно просто не быть там, куда летит заклинание. Хорошо. Ты не ждёшь поклона. Он ответил — Expelliarmus, намеренно медленно. Приманка. Абраксас отбил без труда и послал Impedimenta. Том поставил щит, позволил заклинанию разбиться, сделал шаг вперёд. Думать о зрителях во время дуэли — значит думать не о противнике. Том отметил это и выбросил из головы. Абраксас сменил тактику — три заклинания подряд, быстро, с минимальными паузами. Том уклонился от первого, отбил второе, третье принял на щит. И в момент, когда Малфой делал вдох между сериями, послал Depulso — не в него. Мимо, чуть левее. Абраксас инстинктивно прыгнул вправо — туда, куда Том и ожидал. И уже туда, в то место, где Малфой оказался через полсекунды, прилетел Incarcerous. Верёвки опутали его аккуратно. Абраксас устоял на ногах — молодец, — но палочка была уже выбита Expelliarmus, пока верёвки ещё летели. Тишина. — Достаточно, — сказал Кроу. Том опустил палочку. Абраксас освободился от верёвок и посмотрел на него — без злости. Скорее с тем выражением, которое бывает у человека, когда он пытается понять, в какой именно момент его переиграли. — Финт с Depulso, — сказал Том негромко. — Ты слишком привык уходить влево. — Заметил, — процедил Абраксас. — В следующий раз учту. — В следующий раз я придумаю что-то другое. Отработаем на тренировках. Малфой согласно кивнул. Том сошёл с подиума. Краем глаза поймал момент, когда Кроу делал пометки — профессор смотрел в свиток, не на него. Но что-то в паузе перед тем, как перо снова двинулось, говорило о том, что он видел всё. Хорошо. Пусть видит. Потом настала очередь Грейнджер — с Поттером. Том сел, скрестил руки и приготовился к тому, что будет скучно. Не стало. Он смотрел, как она поставила щит — чисто, без лишнего, — потом запустила в Поттера ближайшим стулом. Буднично. Без театра. Как будто это было очевидным решением, которое просто первым пришло в голову. Потом выбила палочку. Потом подвесила его под потолком вверх ногами — Incarcerous и левитирующее следом, одно за другим, почти без паузы. Всё это заняло секунд двадцать. В кабинете повисла та особая тишина, которая случается, когда никто не ожидал именно этого. Какого хрена. Том не шевелился. Смотрел, как она спускается с подиума — ровная спина, лёгкий шаг, даже дыхание не сбито. Поттер висел под потолком с таким лицом, что сам, похоже, не понимал, что произошло. Она не просто выучила заклинания. Это было другое — совершенно другое. Знать зелья — это библиотека, время, усердие. Том мог бы объяснить это прилежанием, подготовкой за лето. Но то, что он только что видел, — это не зубрёжка. Это рефлекс. Это опыт, который приобретается не за лето и не за год. Это опыт, который оставляет след в теле — в том, как принимаешь решения раньше, чем успеваешь их осознать. Откуда у неё опыт. Гектор учил её? Зачем? С чего вдруг девчонка, которая в прошлом году не могла нормально атаковать в учебной дуэли, вдруг стала вот этим. За один чёртов день. Мысль была неприятной. Реддл не любил людей, от которых не знал чего ждать. Это было именно так — слепое пятно там, где раньше всё было прозрачно. Грейнджер была понятна. Предсказуема. Удобна в своей предсказуемости. А теперь она стояла внизу — и он, чёрт возьми, не мог сказать наверняка, что она сделает в следующий раз. За один день: лучшее зелье на курсе, перебила его на уроке, оказалась права насчёт побочного эффекта и подвесила Поттера под потолок. Даже не запыхалась. Грейнджер. Имя прозвучало внутри с интонацией, которую он сам не смог бы точно назвать. Не угроза. Не раздражение. Что-то среднее между вопросом и предупреждением самому себе. Что с тобой произошло за это лето — и почему я об этом не знаю. Это было проблемой. Не потому что она была опасна — пока. А потому что он привык знать. Он всегда знал о людях вокруг достаточно, чтобы не удивляться. И сегодня — дважды за один день — она его удивила. Том этого не любил. Совсем.