Трещины

Бак всегда был тем, кто светится. Тем, кто заряжает энергией. Тем, кто шутит в самое неподходящее время. Тем, кто тащит всех на пробежку в шесть утра. Тем, кто заставляет улыбаться даже в самые хреновые дни. Но лампочки перегорают. Даже самые яркие.

***

Первый случай. Вызов с ребёнком.

***

Мальчик, восемь лет, застрял в заброшенном здании. Бак нашёл его, вытащил, передал медикам. А потом мальчик посмотрел на него и спросил: —Дядя, а почему вы не пришли раньше? Мне было страшно вообще-то! —Мы пришли так быстро, как смогли, — ответил Бак. —Недостаточно быстро, знаете ли, — вздохнул мальчик. Бак не спал три ночи после этого.

***

Второй случай. Мэдди.

***

—Ты опять не позвонил, — голос сестры в трубке звучал устало. — Я волновалась. —Извини, было много работы. Я недавно только домой зашел. —У тебя всегда много работы. Но другим ты как-то звонишь. Эдди звонишь. А мне — нет. —Мэдди, это не так как каж... —Знаешь, Бак, иногда мне кажется, что я для тебя вообще не существую. Она потом извинилась. Но слова застряли. Не существую. Не существую. Не существую.

***

Третий случай. Кристофер.

***

—Бак, ты придёшь к нам в выходные? — Кристофер смотрел на него с надеждой. —Конечно, чемпион. —Папа сказал, что ты можешь не прийти, потому что у тебя свои дела. Важные. —У меня нет дел важнее тебя, Крис. —А папа говорит, что мы не должны тебя напрягать. —Ты меня не напрягаешь. Вы меня не напрягаете. —Но папа сказал... Бак улыбнулся, но внутри что-то сжалось. Не должны напрягать. Значит, я обуза. Значит, они терпят.

***

Четвёртый случай. Чимни.

***

—Бак, ты не поверишь, что вчера Эдди выдал! — Чимни хохотал, рассказывая историю. — Он такой: «Эй, я вообще-то, пожарный, мисс!»... Он рассказывал. Бак слушал. А потом Чимни сказал: —Ты бы видел своё лицо! Ладно, я побежал. И убежал. Бак остался стоять. Со мной так не смеются. Со мной просто рядом. Потому что я есть.

***

Пятый случай. Эдди.

***

Они сидели в машине после вызова. Эдди говорил по телефону с Кристофером — голос его был мягким, тёплым, любящим. —Да, сынок, я скоро приеду. Да, куплю. Конечно, люблю тебя. Пока. Он отключился и посмотрел на Бака. —Устал? —Нормально, — Бак пожал плечами. —Слушай, — Эдди вдруг замялся. — Ты не думай, что мы тебя используем. С Кристофером. Ты для него важен. Правда. —Я знаю. —Просто я иногда вижу, как ты смотришь... И мне кажется, ты думаешь, что мы тебя терпим. А это не так. —Всё нормально, Эдди. Правда. —Бакли, я серьезно... —Эдс, я сказал. Все. Нормально. Эдди промолчал, отвернулся к окну и не стал продолжать разговор. Но внутри у Бака зазвенело: Видит. Значит, так и есть. Терпят.

***

Это случилось случайно. Бак чистил нож, порезался. Кровь выступила яркой красной линией. И вместе с болью пришло странное облегчение. Как будто всё напряжение, вся тоска, всё одиночество вышли наружу через эту маленькую ранку. — Что за... — прошептал он, глядя на кровь. А через неделю сделал это снова. Уже специально.

***

Шрамов становилось всё больше. Тонкие белые линии на предплечьях. Свежие красные — те, что ещё не зажили. Бак научился прятать: длинные рукава, толстовки, куртки. Даже в жару. —Тебе не жарко? — спрашивала Хен. —Кондиционеры везде, простудиться боюсь. —Странный ты. —Ага. Он улыбался. Улыбка въелась в лицо так глубоко, что уже не отличалась от настоящей.

***

—Бак какой-то тихий в последнее время, — заметил Чимни за обедом. —Устаёт, — отмахнулась Хен, хотя сама это замечала, — Работы много. —Я не про работу. Он шутить перестал. —Ну... бывает. —Не с ним. Он всегда шутит. Эдди молчал. Он смотрел на Бака, который сидел в углу с тарелкой нетронутой еды и смотрел в одну точку. —Бак, ты есть будешь? — спросил он. —А? — Бак вздрогнул. — Да, эм, да, конечно. Он поднёс вилку ко рту, прожевал. Лицо его не выражало ничего. Эдди нахмурился.

***

Это был обычный день. Обычный вызов. Обычная суета. Бак снимал снаряжение в общем зале, когда рукав его толстовки зацепился за крючок и задрался. Всего на секунду. Но этого хватило. Хен замерла с открытым ртом. Чимни перестал дышать. Бобби побелел. На предплечье Бака, от запястья почти до локтя, тянулись линии. Множество тонких белых шрамов. И несколько свежих, розовых — те, что заживали. Бак дёрнул руку, быстро поправил рукав, но было поздно. —Бак... — выдохнула Хен. — Что это? —Ничего, — Бак попятился. — Я упал. На вызове. На стекло. —Это не от стекла, — голос Эдди был странно спокойным. Слишком спокойным. —Эдди, не надо... —Бак, пойдём. Нам нужно поговорить. — Я в целом... Не настроен... — Я не спрашиваю. Эдди взял его за локоть — осторожно, но твёрдо. Бак дёрнулся, попытался вырваться, но Эдди держал крепко. —Не при всех, — прошептал Бак. — Пожалуйста, не при всех. —Тогда пойдём. Они ушли в раздевалку. За ними осталась тишина — тяжёлая, гнетущая. —Что это было? — спросил Чимни, ни к кому не обращаясь. — Не знаю, — Хен прикрыла рот рукой. — Но это плохо. Очень плохо.

***

Эдди закрыл дверь и прислонился к ней спиной, загораживая выход. —Покажи руки. —Эдди... —Покажи. Руки. —Там ничего нет. —Покажи, черт возьми, руки! Я видел, Бак. Я не слепой. —Это не то, что ты думаешь. — А что я думаю? А? Бак молчал. Он стоял, вжавшись в стену, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Глаза его бегали, ища путь к отступлению. —Я думаю, что ты режешь себя, — голос Эдди дрогнул. — Я думаю, что ты делаешь это уже давно. Я думаю, что мы все пропустили это. И я хочу знать — почему? —Потому что я долбаный псих, — выдохнул Бак. — Потому что я сломанный. Потому что внутри так больно, что я не могу дышать, а когда режу — становится легче. Всего на минуту. Но легче. —Ты не сломанный, — Эдди шагнул к нему. —Не подходи! —Бак... —Не подходи ко мне! Ты не понимаешь! Ты не можешь понять! У тебя есть Кристофер, у тебя есть семья, у тебя есть всё! А у меня — никого! Я один! Я всегда один! Даже когда вы рядом — я один! Даже когда Мэдди рядом — я один! Даже когда ты! —Это неправда, Бак. —Правда! — Бак почти кричал, и голос его срывался. — Я видел, как ты смотришь! Как вы все смотрите! Терпите меня, потому что я рядом! Потому что я прилипала, который не понимает намёков! Потому что... —Замолчи, — Эдди схватил его за плечи. — Замолчи, слышишь? Ты не прилипала. Ты не обуза. Ты — моя семья. Ты понял? Семья! —Неправда... —Правда. Кристофер называет тебя дядей Баком. Я... — Эдди запнулся. — Ты для меня важнее, чем ты думаешь. Но ты должен показать мне руки. —Зачем? —Потому что я должен увидеть, насколько всё плохо. Потому что я должен знать, с чем мы имеем дело. Потому что я не отпущу тебя, пока не увижу. Бак смотрел на него. Долго. Очень долго. Потом медленно, дрожащими руками, стянул толстовку. Эдди ахнул. Руки Бака были испещрены шрамами. Тонкими, белыми, старыми. И свежими, красными, воспалёнными. Они шли полосами от запястий почти до локтей. Некоторые были совсем неглубокими, другие — глубже. Некоторые уже заживали, некоторые ещё кровоточили под пластырем. —Боже... — выдохнул Эдди. — Бак... сколько? — Не знаю, — прошептал Бак. — Я не считал. —Как давно? —Месяца два. Может, три. —И ты молчал? —А что я должен был сказать? «Привет, я режу себя, потому что внутри пустота»? Чтобы вы испугались? Чтобы вы отвернулись? —Мы бы не отвернулись. —Отвернулись бы. Все отворачиваются. —Я не отворачиваюсь, — Эдди взял его руки в свои, осторожно, словно они были хрустальными. — Смотри на меня. Я здесь. Я держу твои руки. И я никуда не ухожу. Бак смотрел на их сплетённые пальцы — здоровые пальцы Эдди и свои, в шрамах, в порезах, в крови. И вдруг что-то внутри него сломалось окончательно. Он заплакал. Не красиво, не тихо — громко, отчаянно, навзрыд, как ребёнок, который потерялся и наконец нашёлся. Всё, что копилось месяцами, выходило наружу вместе со слезами. Слёзы текли по щекам, капали на грудь, на руки, на пол. —Прости... — всхлипывал он. — Прости... я не хотел... я не специально... я просто не знал, как ещё... Эдди... —Тише, тише, — Диас прижал его к себе, обнял крепко, чувствуя, как трясутся плечи Бака. — Я здесь. Я рядом. Ты не один. —Я думал... я думал, вы все устали от меня... что я надоел... что я только мешаю... —Нет. Никогда. Ты нужен нам. Ты нужен мне. —Правда? —Правда. Бак уткнулся лицом ему в плечо и разрыдался ещё сильнее. Эдди гладил его по спине, чувствуя, как под рукой вздрагивают мышцы, и сам с трудом сдерживал слёзы. Они стояли так долго. Минуты. Часы. Неважно. Когда Бак наконец затих, Эдди отстранился и посмотрел ему в глаза. —Завтра мы идём к врачу, — сказал он. — К психологу. Я с тобой. —Не надо... —Надо. Это не обсуждается. Ты болен, Бак. Депрессия — это болезнь. И её лечат. Как простуду, как перелом, как всё остальное. Ты же лечишь переломы? —Лечу. —Вот и это будем лечить. Вместе. —А если не поможет? —Будем пробовать, пока не поможет. У нас есть время. У нас есть мы. Бак шмыгнул носом и слабо улыбнулся. —Ты упрямый. —Знаю. Иди сюда. Он снова обнял его, и они простояли так ещё несколько минут. Потом Диас открыл дверь и вывел Бака в общий зал. Там их ждали — Хен, Чимни, Бобби. Все бледные, встревоженные. —Я всё расскажу, — сказал Эдди. — Но сначала — ему нужен отдых. И еда. И чтобы никто не задавал вопросов. —Конечно, — Бобби кивнул. — Бак, садись. Я согрею суп. —Я не голоден... — Съешь ложку. Для меня. За папу. Бак посмотрел на них — на своих друзей, на свою семью, которые смотрели на него с такой любовью и тревогой, что у него снова защипало в глазах. —Ладно, — прошептал он и слегка улыбнулся. — Ложку. Он сел за стол. Хен села рядом, взяла его за руку. Чимни сел напротив и попытался улыбнуться — вышло криво, но искренне. Бобби поставил перед ним тарелку с супом и положил руку на плечо. А Эдди сел рядом и просто был. Этого было достаточно. Пока что — достаточно.