по ощущениям

Слышать его имя ощущалось как выстрел из пистолета напрямую в сердце. Каждый раз он ощущал на своей шее петлю и просто думал о том, как его тело безвольно висит на ней, покачиваясь из стороны в сторону от потоков лесного ветра. Пальцы холодило невидимым снегом, хотя в помещении была комфортная плюсовая температура. Голова начинала идти кругом, как при легкой стадии опьянения, которая обычно приносит эйфорию и лёгкие радостные эмоции. Но вместо них на душе появлялся камень и цепи, которые невидимым грузом тянули все конечности, голову и веки вниз, заставляя его неистово этому сопротивляться и не показывать никому вида. Именно такие ассоциации вызывало лишь одно его имя. Видеть его лицо повсюду ощущалось ещё хуже. Он не мог смотреть в эти глаза, эти чёртовы глаза, изученные вдоль и поперёк за долгие годы вместе, в те глаза, которые улыбались, смотря на него, а потом закрывались в блаженстве, когда он целовал их. С этих глаз он сцеловывал самые горькие слёзы, самые сильные страхи, самые ужасные кошмары, и всегда находил в них ответы на все свои вопросы. Эти глаза были отражением его души, они были окном в неё, в самый красивый мир – его внутренний мир. Эти глаза он мечтал видеть, просыпаясь каждое утро с ним в одной постели, целуя его с пожеланием доброго утра, щурясь вместе от утреннего солнца, так кстати заглядывающего в их спальню, дополняющего их идиллию своим ярким светом. Когда он смотрел в эти глаза, ему всегда казалось, что он сам начинал светиться изнутри, как солнце, а может даже сильнее, как самая яркая звезда во вселенной, а эти глаза отвечали ему тем же светом. Он сам не заметил, как он из звезды превратился в сверхновую. Не заметил, как в огромной череде унылых дней они теряли свой свет, отдалялись, теряя при этом собственные орбиты. Видеть вместе с лицом его тело он просто не мог. Он был точно уверен, что стоит ему лишь на секунду взглянуть на когда-то родные нежные руки, он замертво упадёт прямо на месте от объёма нахлынувшей на него тотчас же волны воспоминаний. Эти руки, что нежно гладили его по волосам, когда он усердно учился, что перебирали его прядки, когда они лежали вместе в их общей постели, что трогали его шею, точно зная, что за этим последует бурная реакция, что изучили полностью всё его тело, все его самые откровенные места. Руки, которые он целовал так нежно, что хотелось заплакать только от этого приятного чувства на душе, а потом заглядывал в эти глаза, смотрящие на него в ответ с теми же невысказанными словами. Эти ноги, выдерживающие тяжелейшие тренировки и сотни четверных прыжков, всегда уставшие и болящие, но восхищающие своей стойкостью. Это тело, которое он знал лучше, чем кто-либо другой на этом свете. По крайней мере, он хотел верить, что это всё ещё было правдой. Прошло столько времени, а Женя всё ещё любит его. Любит своего Петю Гуменника. Сколько бы дней не прошло, он не забудет ни его, ни того, что было между ними. Что согревало в самые лютые морозы, что дарило силы в самый жуткий час, что принято называть любовью. Он сам разрушил её, поломал всё, вплоть до фундамента, разобрал на клетки и молекулы одним монологом в обычный четверг. Сколько бы времени не прошло с тех пор, он каждую ночь будет прокручивать его в голове, помня наизусть каждое сказанное тогда слово, вспоминать каждую эмоцию на тогда ещё родном лице, каждый раз подмечая новую складочку на его коже, корить себя с каждым разом всё сильнее. Жизнь без него оказалась хуже ада, и Женя продолжал каждый день откровенно издеваться над собой, вспоминая события того дня, когда его душа умерла и была послана в ад, почти искренне начиная верить, что это поможет ему искупить вину перед ним. Ни одного слова, ни одной фразы, ни сообщения, ни объятий, они ничего не сделали с того момента. Только формальные рукопожатия и сдавленные комментарии на вопрос о нём, вызывающие жгучее желание сбежать, окунуться в ванну с ледяной водой, а потом броситься в горящий костёр, а ещё лучше просто выйти в окно на самом высоком этаже. Слышать его имя с каждым разом, с каждым отвратительным днём становилось всё страшнее. Всё становилось настолько плохо, что приходилось зажмуривать глаза перед толпой людей, смотрящих только на него, и видеть в разноцветных кругах перед глазами его очертания, а в ушах вместо очередных вопросов слышать только имя, повторяющееся набатом всё громче и громче: "Петя, Петя, Петя.." Женя продолжал искренне любить. Он выступил на олимпиаде, он завоевал на неё путевку, он был выбран из множества российских фигуристов ради этой миссии. Женя гордился, радовался каждому его успеху, каждому получившемуся чисто прыжку, даже если это был самый лёгкий тройной, но никогда не смотрел это специально. Одна лишь мысль снова пересмотреть его прокат ощущалась как взять в свою руку заряженный пистолет и выстрелить себе точно в висок, не оставляя ни малейших шансов выжить. Сейчас это было до жуткого страшно, а раньше он без этого не представлял свою жизнь. Первое время после своей смерти и попадания в ад он справлялся только тем, что жил под музыку из его программ. Это было концептуально, это было профессионально, это было его отражение, и в каждой ноте тех мелодий он видел его, снова рядом, снова его Петю. А потом музыка в наушниках прекращалась, наступала оглушительная тишина, и Жене всегда начинало казаться, что его барабанные перепонки могут от неё лопнуть, как лопнуло его сердце после расставания с ним. На соревнованиях они были рядом, их имена всегда находились где-то в опасной близости. Города сменялись, но всегда оставались они. Раньше он бы прыгал от счастья, а теперь отворачивался от списков, заметив в них лишь первую букву "П". Находиться рядом с ним без возможности подойти, прикоснуться, обнять, поцеловать снова, как прежде, ощущалось как невероятная пытка, пострашнее многих средневековых. Женя завидовал самой злой и чёрной завистью каждому, кто мог быть рядом с ним, он мечтал лишь о том, чтобы снова оказаться на их месте. Он ненавидел каждого, кто оказывался с ним рядом. Но больше всех их вместе взятых он ненавидел самого себя, ведь он самолично, своими же словами, лишил себя возможности быть рядом. Он переворачивает экраном вверх телефон, что надоедливо звенит уже третий раз, и замирает в неверии. Звонок от контакта "Петенька", который он так и не решился переписать с того дня, который так ни разу и не открыл, хотя так мечтал об этом каждую ночь. На экране ярко горит их фотография с тех счастливых времён, когда он был жив и они были вместе. На ней Петя аккуратно целует его в щеку, глаза его прикрыты в наслаждении, а он сам счастливо улыбается и смотрит в камеру с нежным прищуром и улыбкой. Они тогда только начали встречаться, это была первая фотография с поцелуем, сделанная самим Женей на старый телефон и поставленная им в тот же день на аватарку контакта любимого, чтобы при каждом звонке видеть такой важный для них снимок и радоваться, что они есть друг у друга. Сейчас же видеть эту фотографию ощущалось, как видеть снимок в учебнике истории из очень-очень далёкого года, где изображены давно умершие люди, у которых наверняка была печальная судьба от того, что они не смогли умереть вместе в один день. Он дрожащим пальцем со второго раза еле-еле попадает на значок "Ответить". Сердце, которое, по ощущениям, не билось всё это время, снова начало неистово колотиться в груди, грозясь вот-вот сломать ребра, чтобы сейчас снова остановиться, на этот раз, похоже, навсегда. Год полного молчания, совместного игнорирования, наверняка новых романов, и просто звонок в среду вечером? –Жень, привет. Я всё понимаю, но можешь, пожалуйста, перестать смотреть на меня так? И перестань делать вид, что когда слышишь мое имя, тебе становится физически плохо. Ты же сам всё закончил, Жень. Ничего не вернуть. Забудь меня уже. Звонок сбрасывают, а вместе с тем падает его пульс, что уже не оправдаешь болезненными ощущениями. Женя медленно сползает на холодный пол, пытаясь вздохнуть, но почти физически ощущает, как его горло сжато теми самыми когда-то родными руками, а те, кажется, совсем недавно родные глаза смотрят на него с жуткой яростью и кристально чистой ненавистью. Вздохнуть не получается, закричать - тоже. В голове вместо тишины окружающей его комнаты снова звучит набатом его имя вперемешку со сказанными только что в звонке словами. Он раскрывает глаза в немом ужасе, понимая, что это не ощущения, это конец. И только закрывая в последний раз глаза, наконец ощутив, что на последнем вздохе он может произнести хотя бы одно слово, он шепчет только его имя. Тихое "Петя" растворяется в тишине квартиры, вмиг ставшей ничейной и пустой. В документах напишут "Причина смерти – самоубийство", но перед этим врачи и приехавшая в его квартиру полиция долго будут спорить и дискутировать, мог ли человек задушить себя собственными руками. Рядом с его бездыханным телом будет обнаружен телефон, в котором последними вызовами будет контакт "Петенька", и все из них окажутся только исходящими. Без ответа.