Ритм одного сердца

27 ноября 2022 Pov Илья Раннее утро 27 ноября пахло мокрым асфальтом и металлом. В четыре часа утра Рестон выглядел как декорация к фильму-катастрофе: пустые улицы, редкие огни фонарей, отражающиеся в лужах, и тяжелое, низкое небо, которое, казалось, вот-вот рухнет на крыши домов.  Я стоял в прихожей нашего дома, затягивая молнию на огромной спортивной сумке. Внутри лежали мои коньки — продолжение моих ног, мой рабочий инструмент и моё проклятие. Родители уже были на ногах. Мама — короткими, отрывистыми движениями проверяла мои документы, а папа  — допивал крепкий кофе, глядя на часы.  — Илья, ты взял запасные лезвия? — голос мамы звучал по-деловому сухо. Для неё этот выезд был очередным этапом в нашем бесконечном марафоне к золоту. — В Колорадо лед жесткий, учти это.  — Взял, мам. Всё взял.  — Лиза еще спит, — заметил папа, кивнув на лестницу, ведущую в комнату моей младшей сестры. — Не буди её. Мы вернемся через три дня, она под присмотром бабушки.  Я кивнул, но мои мысли были за пределами этого дома. Я смотрел на входную дверь, и в моей голове, как заезженная пластинка, прокручивались события вчерашнего вечера. Свет фонаря. Бледное лицо Юли. Её губы, до которых мне не хватило какой-то доли секунды. И эта резкая вспышка боли в её глазах, которая прервала всё.  В груди ворочалось что-то тяжелое и холодное, похожее на комок нерастаявшего льда. Это не был мандраж перед сборами — я привык к давлению, я жил в нем с пяти лет. Это было другое. Какое-то животное, инстинктивное чувство опасности, которое заставляло мои ладони потеть, а сердце — сбиваться с ритма.  — Поехали, — скомандовал папа, подхватывая ключи от машины. — До Даллеса ехать минут двадцать, но трасса может быть скользкой.  Мы вышли на улицу. Я намеренно задержался у машины, глядя в сторону дома Юли. Он стоял всего в паре кварталов от нас, белый и безмолвный в предрассветных сумерках. Окно её комнаты было темным. Спит ли она? Или снова мучается от той головной боли, которую так отчаянно пытается скрыть от своих родителей-врачей?  «У неё просто переутомление», — твердил я себе, усаживаясь на заднее сиденье нашего внедорожника. — «Она сильная. Она справится. А когда я вернусь, я закончу то, что начал вчера».  Но внутренний голос — тот самый, который всегда подсказывал мне момент группировки в прыжке — сейчас просто орал: «Останься!» Машина тронулась. Серая лента шоссе уходила в туман. Папа что-то говорил о графике тренировок, о том, что мне нужно поработать над приземлением со второго четверного сальхова, но его слова долетали до меня как сквозь слой ваты.  Я прижался лбом к холодному стеклу. Пейзаж за окном расплывался. Вирджиния в это время года была депрессивной — голые деревья, бурая трава, бесконечные офисные здания из стекла и бетона. Всё казалось каким-то... ненастоящим. Искусственным.  — Илья, ты меня слышишь? — мама обернулась с переднего сиденья. — Ты какой-то заторможенный. Не выспался?  — Всё нормально, — соврал я, стараясь придать голосу твердость. — Просто настраиваюсь.  — Настрой — это хорошо, — одобрил отец. — Ты теперь взрослый парень, почти восемнадцать. Должен уметь контролировать эмоции. Лишние чувства на льду — это лишний вес. Помни об этом.  «Лишние чувства». Если бы они знали, что эти «лишние чувства» — единственное, что заставляет меня вообще выходить на лед. Что каждый мой успех — это попытка стать достойным той девочки, которая сейчас спит в своем доме и считает меня «заботливым братом».  Тревога нарастала. К тому моменту, как мы подъехали к терминалу аэропорта Даллес, меня начало подташнивать. Это было физическое ощущение — сжимающий спазм в районе солнечного сплетения. Я вышел из машины, вдыхая резкий запах авиационного керосина. Огромный футуристический купол терминала, сегодня казался мне пастью гигантского зверя, готового проглотить меня и унести за тысячи миль от того места, где я действительно был нужен.  — Удачи, сын, — папа крепко обняла меня,она очень редко была со мной и отцом на сборах, она не любила смотреть мои прокаты вживую, боялась и слишком волновалась за меня. Я остался с отцом среди суеты улетающих и прилетающих людей. Вокруг слышался смех, объявления рейсов, грохот чемоданов, но я чувствовал себя так, будто находился в вакууме. Воздух в аэропорту был тяжелым, спертым, пропитанным чужой спешкой и равнодушием.  Я прошел досмотр, механически выполняя все действия: снять ремень, выложить телефон, пройти через сканер. Внутри меня всё кричало о неправильности происходящего. Это чувство было знакомо мне — так бывает, когда заходишь на прыжок и в долю секунды понимаешь, что толчок был неверным, что ось смещена и падение неизбежно. Но сейчас я не мог исправить траекторию. Я был зажат в этой системе: билет куплен, сборы назначены, родители ждут результата.  Я сел у гейта, глядя на огромные панорамные окна. Начинался дождь. Крупные капли разбивались о стекло, оставляя длинные, похожие на слезы, следы.  Я достал телефон. Мои пальцы замерли над иконкой мессенджера. Юля.  Последнее сообщение от неё было вчера: «Удачи на сборах, Илюша! Привези мне какую-нибудь глупую открытку с горами». Я начал печатать, потом стер. Снова начал. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Я хотел написать: «Я люблю тебя». Хотел написать: «Бросай всё и иди к врачу». Хотел написать: «Мне страшно за тебя».  Но я не мог. Между нами всё еще стояла эта прозрачная, но непробиваемая стена «почти родства». Её родители — Азамат и Екатерина — были врачами, они бы высмеяли мои предчувствия. Мои родители — Татьяна и Роман— сочли бы это слабостью.  Я посмотрел на время. Посадка через десять минут.  — Черт, — прошептал я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.  В голове всплыли её вчерашние слова о том, что свет фонаря слишком яркий. Разные зрачки. Бледность. Азамат, её отец, великий невролог, но сапожник всегда без сапог. Он видит в ней только здоровую, амбициозную спортсменку.  Я снова открыл чат. Мои пальцы быстро застучали по экрану. Я не мог улететь, не сказав хоть что-то. Хоть какой-то якорь, который удержит её от безумия на тренировках.  «Юлька, не задерживайся сегодня поздно. Обещай мне. Приди домой пораньше, поспи. Твое выступление в декабре будет идеальным, только если ты будешь живой. Я серьезно. Напиши мне вечером, как ты». Я нажал «отправить». Синяя галочка появилась почти мгновенно — сообщение доставлено. Но она не была в сети.  — Рейс 452, приглашаем на посадку пассажиров первой группы, — раздался голос из динамиков.  Я встал. Ноги казались свинцовыми. Я шел по телетрапу, чувствуя, как с каждым шагом связь с Рестоном, с Юлей, с привычным миром истончается. В самолете пахло старым пластиком и дезинфекцией. Я нашел свое место у окна, забросил рюкзак на полку и сел, глядя на то, как техники на летном поле суетятся в своих ярких жилетах.  Дождь превращался в ледяную крупу. Крылья самолета начали обрабатывать противообледенительной жидкостью — ярко-оранжевая химия стекала по металлу, как кровь.  Я снова проверил телефон. Ответа не было.  «Она на репетиции», — успокаивал я себя. — «Она вышла из дома, поцеловала Амину, махнула рукой маме и ушла в свою студию. Она сейчас в зале, под музыку Чайковского или кого-то еще, крутит пируэты. Она в безопасности. С ней ничего не может случиться в тихом Рестоне, пока я лечу над облаками».  Но тревога не уходила. Она трансформировалась в глухую, ноющую боль в груди. Я чувствовал себя предателем. Я уезжал в тот момент, когда должен был быть рядом.  Стюардесса прошла по проходу, проверяя ремни безопасности.  — Пожалуйста, переведите ваши устройства в авиарежим, — улыбнулась она мне.  Я в последний раз посмотрел на экран. Сообщение так и осталось «прочитано», но ответа не последовало. Возможно, она просто не успела. Возможно, она забыла телефон в раздевалке.  Я нажал кнопку «авиарежим». Экран погас, отразив моё собственное лицо — напряженное, с темными кругами под глазами. В этот момент я почувствовал, как самолет вздрогнул и начал медленное движение от гейта.  Связь прервалась.  Я закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Гул двигателей нарастал, превращаясь в ровный, гипнотический шум. Самолет разогнался, и я почувствовал, как меня вдавливает в сиденье. Земля ушла из-под ног. Мы пробили слой облаков, и внезапно нас ослепило яркое, холодное солнце. Здесь, наверху, всё было спокойно и красиво. Белоснежная равнина облаков казалась надежной, как лед на катке.  Но там, внизу, под этим ватным одеялом, остался Рестон. Осталась Юля.  Я не знал, что в эти самые минуты в танцевальном зале музыка в наушниках Юли звучит слишком громко. Я не знал, что её головная боль перестала быть просто фоном и превратилась в пульсирующее чудовище. Я не знал, что 27 ноября станет датой, которая разделит нашу жизнь на «до» и «после».  Я просто сидел в кресле самолета, сжимая в кармане пустую ладонь, и молился всем богам, в которых не верил:  «Пусть она просто придет домой. Пусть она просто ляжет спать. Пусть моё предчувствие будет всего лишь паранойей влюбленного идиота».  Самолет летел на запад, обгоняя время. А в Вирджинии время для Юли начинало свой обратный отсчет. И моё последнее СМС — «не задерживайся сегодня поздно» — так и осталось висеть в цифровом пространстве как немой крик, на который уже никто не мог ответить.  Я погрузился в тяжелый, тревожный полусон под гул турбин. Мне снился лед. Но он был не гладким, а покрытым трещинами. Я пытался перепрыгнуть через одну из них, чтобы дотянуться до темноволосой девочки на другом берегу, но лед под моими ногами крошился, превращаясь в воду.  — Юля! — позвал я во сне, но мой голос утонул в реве ветра.  Когда я проснусь через три часа в Денвере и включу телефон, мир уже будет другим. Но сейчас я еще был тем Ильей Малининым, у которого была надежда. У которого была Лисичка. И у которого было впереди целое небо — холодное, чистое и бесконечно одинокое.