Со дна

Сначала я почувствовала холод. В тот самый момент, он облепил моё тело и сковал движение. Затем влагу. Такую тяжёлую и тягучую, что я невольно распахнула руки, чтобы оказать хоть немного сопротивления её могучей силе. Осознание того, что я упала в воду, настигло меня гораздо позже. Я бы сказала, слишком поздно. Когда лёгкие уже не смогли пропустить через себя и грамма воздуха, когда свет, пробивавшийся сквозь глубину, стал еле заметен, когда меня утягивало в темноту, лишь тогда я ясно ощутила, что мне не выбраться. Хоть что-то, хоть немного, я же должна была пытаться. Пытаться, пока силы меня не покинут. Пытаться выбраться. Но нет. Никакого инстинкта самосохранения. Жизнь ведь одна и дана нам лишь раз, так почему я даже не попыталась? Гребаное тело даже просто на уровне инстинктов не попыталось. Как же так? Как так вышло? Почему? Не то, чтобы я была святой или идеальной и не заслужила. Нет. Вполне обычной. Среднестатистической - вот, скорее правильное слово. Но умирать? И так рано? Задохнуться в чертовом озере посреди глухого леса, когда тебя не услышит за километры ни одна живая душа? Конечно сперва бы выбраться из воды, чтобы хоть как-то докричаться, а потом уже думать, что тебя никто не услышит, однако, в данную секунду, это не особо важно. Мне всегда говорили, что у меня такой вид, будто я устала от самой жизни. В действительности же, о смерти я не задумывалась ни разу за все недолгие шестнадцать лет жизни. Хотя тётя Роза часто упоминала, что моему возрасту прощаются побеги из дома, поздние прогулки под луной с благоверным, может даже не с одним, перепалки с домашними, а порой и суицидальные мысли, но я была не такой. Я любила маму, несмотря на её замкнутость и нелюдимость, которые были свойственны её натуре, а после смерти папы, а потом и бабушки с дедушкой, отчаяние и вовсе поглотило её. Она была немногословна, бывало, я неделями не слышала от её больше двух фраз. Поначалу я злилась, жизнь ведь не закончилась после его смерти, у тебя ведь было, для кого продолжать существать. Я, Итан, малышка Нана. Мы нуждались в ней. Со временем, когда боль утихла, я начала понимать, что с уходом отца, её жизнь будто бы выцвела. Она была с нами, но лишь телом. Душа же её всегда стремилась к нему. Она скучала. Мы все скучали. Роберт Кроу - был центром этой семьи. Я бы даже сказала, что лишь он один заставлял всех нас, ужасных домоседов по своей сущности, переступить порог дома и выйти наконец в жизнь, в люди. Он был нашим светочем, проводником и другом для всех нас. Удивительно, никто из оставшихся в живых из Кроу, как бы это жутко не звучало, не был на него похож. Увы, никто из нас не унаследовал его гены. Он был лучшим. Я искренне им восхищалась всю свою жизнь, а он безмерно любил всех нас. Немногие девочки из моего окружения могли похвастаться настолько включенным в их жизнь отцом. Он всегда вникал в проблемы каждого из нас. Меня беспокоило, нормально ли вообще человеку быть настолько погруженным в чувства других? Да, семья, да - любимые люди, но я не могла похвастаться таким умением. Первое время, когда его не стало, я пыталась заменить его, но это оказалось невозможно. Только тогда я поняла, каким трудом он удерживал этот дом от превращения в кладбище. Он освещал его своим присутствием, и вся темнота и зыбь исчезали, стоило ему вихрем ворваться в дом после изнурительного рабочего дня. Его смех отражался от стен дома, и все снова начинали жить. Я любила малышку Нану. Как сейчас могу вспомнить её первые шаги, её смех на весь дом, стоило мне или Итану упасть и удариться во время наших игр на выживание. Она ещё такая маленькая, не хочу их покидать, я столько ещё не увидела. Итан меня не простит, если я исчезну. Это я знаю наверняка. Он надует щеки и убежит в свою комнату, смотреть на плакаты с супергероями, подаренные мной, пока я не приду слёзно умолять простить меня с его любимым какао. Он будет делать вид, что думает над прощением, но по его едва заметной ухмылке будет понятно- он давно не злиться, а злился ли вообще? Тётя Роза всегда звала его большим талантом нашей семьи. Возможно, она видела в нём потенциал и считала, что из него выйдет что-то стоящее. Она всегда видела больше, чем говорила. Года два назад, как раз перед смертью отца, она долго не сводила с меня глаз, окруженных возростными морщинками и неумело подкрашенных зеленоватыми тенями, всё- таки со зрением у неё были проблемы. Тогда мы долго сидели в гостинной  прямо напротив друг друга, и этот взгляд казался мне жудким, вырачиваюшим всё внутренности наружу. Тишина давила на меня со всех сторон, я поспешила закрыться от её навязчивого внимания, сложив руки на груди, но меня это не успокаивало. Дышать с каждым разом становилось труднее, каждый вздох начинал даваться тяжелее, чем предыдущий. Вокруг ведь один воздух, так что было не так? Долгое время она молчала, просто глядя на меня в упор. Я же не могла пошевелить ни одним мускулом. Захотелось закрыть глаза и убежать прочь, но я была будто прикована к дивану. Меня всю сковал холод, мурашки покрыли руки и ноги. На улице стояло жаркое лето, но в пот бросило явно не поэтому. Медленно, словно наслаждаясь моим ужасом, старушка подняла правую руку, и её кривой, изогнутый палец потянулся к графину с водой, стоявшему на небольшом столике в центре комнаты. Я смотрела на ее лицо и не узнавала, будто передо мной не сидела та женщина, которую я знала, сколько помню себя. Она была жуткой, почти не живой. Тени залегли под её морщинистыми веками, кожа казалось прозрачной. Я могу поклясться, что это было не игрой моего воображения. Я всё помню в точности до секунды. Этот случай навсегда врезался в мою память и ещё две недели мучал меня после, не давая уснуть. А затем не стало папы, и этот случай забылся вместе со словами, что мне тогда сказала тётя Роза. Тогда она открыла почти беззубый рот в мерзкой ухмылке, и будто тоже чувствуя нехватку воздуха, как и я, прошептала одними лишь губами: "Берегись, дорогая Энни, вода бывает не только спасительна, но и губительна". Стоило тогда прислушаться к её словам.