Буду знать, Оливер

Take a long walk through the dark

Turned the wrong way from the start

Secrets solved, the end not far

At all; the good is gone now

Shattered dreams, splintered screams

Playtime starts when someone bleeds

All signs say to keep away

Come and see

All of the broken things, <…>

That hide

All of the broken things, puppets on hopeless strings

All of the broken things inside

Соверши долгую прогулку сквозь тьму;

Ты с самого начала свернул не туда.

Загадки разгаданы, финал близок

Невероятно - но всё хорошее теперь утеряно.

Разбитые мечты, болезненные крики;

Время игр начинается, когда кого-то ранят до крови;

Все знаки говорят: держись отсюда подальше...

Приди и взгляни!

На все сломанные вещи, <...>

Которые здесь прячутся;

Все сломанные вещи, марионетки, безнадёжно запутавшиеся в нитках,

Все сломанные вещи - внутри.

      - …Ну пожалуйста, Доуи!       Фиолетовая косичка цепко обхватила кончиком мою щиколотку. Я вздохнул.       - Лили, ну я же не могу играть с тобой целыми днями. У меня много других дел.       Я согнул ногу, закидывая голень назад, чтобы аккуратно руками отцепить чужие волосы от своей кожи… от поверхности тела, вернее.       - Ну что у тебя за дела такие, что не могут подождать часок?!       Кукольные руки вцепились в край моей футболки.       Я тихо прикусил губу. Милая девочка, дело не в том, что мне нужно быть где-то ещё, дело в том, что мне нельзя оставаться здесь. Я и так засиделся.       Мы буквально стояли в дверях, чего делать не следовало, но я очень торопился.       Я положил одну руку Лили на плечо, а другой пригладил её голову. Я заглянул ей в глаза и постарался напустить на себя самый убедительный вид, такой, чтобы чувствовалось, что я говорю с ней серьёзно.       - Лили, да, сейчас мне пора, но я обязательно приду снова, хорошо? Завтра в это же время. Я обещаю. Я же всегда возвращаюсь. Договорились?       Лили посмотрела на меня грустными щенячьими глазами. Но потом, поняв, что ей это не поможет, насупилась и закусила губу.       - Поклянёшься на мизинчике?       Я рассмеялся.       - Да пожалуйста.       Я сжал кулак, выставив только мизинец, как это принято, и протянул руку Лили. Она сделала то же самое – её пластиковый кулачок был без преувеличения вдвое меньше моего – и мы соединили пальцы, слегка встряхнув руки, как бы пожимая.       Меня всегда забавляло, что в мире игрушек такая клятва была вполне легитимным способом закрепить договор или доказать свою честность. Хотя тем, у кого не было раздельных пальцев или ладоней вообще, приходилось трудновато.       Когда мы разъединили руки, Лили удовлетворённо захлопала в ладоши и захихикала. У меня на душе потеплело. Святая простота. Лили была единственной знакомой мне игрушкой, которая по-настоящему сохранила детскую наивность. Что было особенно грустно, осознавая, что она была единственным ныне живым экспериментом, в котором подопытный не был ребёнком.       Якобы единственным.       - Ладно, увидимся, Сили-Лили, - я усмехнулся и посильнее толкнул скрытую дверь, около которой, немного приоткрытой, мы стояли.       Лили, конечно, давно знала о существовании этих дверей. Но она не то что не осмеливалась выйти – она даже побаивалась выглядывать наружу. Интересно, помнит ли она вообще, как выглядит фабрика – кроме этих нескольких прилегающих коридоров?       - Пока-пока! – Лили активно замахала на прощание, - Я заварю чай к твоему приходу! И-и печеньки приготовлю!       Я усмехнулся.       - Жду не дождусь.       (Печеньки, кстати, были пластмассовыми. Но я всегда исправно притворялся, будто их ем.)       Закрыв наконец дверь, я тяжело вздохнул. Фух. Я ходил к Лили далеко не в первый раз, но уговорить её меня отпустить от этого легче не делалось.       Я просто… Я знал о том, кто эта милая куколка на самом деле – вернее, кем она была – прекрасно знал. И, наверное, я должен был ненавидеть её не только наравне с другими игрушками, но даже больше. Грейси Грин и её Отдел Благополучия и Интеграции – то, что Сойер привёл на смену мне после того, как от меня пришлось избавиться. Понятно, почему он выбрал эту женщину: у мисс Грин даже не было соответствующего образования, но зато она точно так же была равнодушна к подопытным, как и сам Сойер, а ещё знала своё место и не перечила истинным светилам науки. Так что наскоро пройти месячные курсы психолога в какой-то сомнительной конторе – и вперёд.       Я никогда не думал, будто отлично делаю свою работу здесь, но мисс Грин превратила жизнь экспериментов в кромешный ад. Как будто вместо бесполезных, но и безвредных курсов посещала тренинги в стиле «как подчинять себе людей». Вместо жалких, но всё же попыток сохранить рассудок игрушек она выбрала разрушать их личности до основания. Буквально сводила детей с ума, лишь бы получить красивую картинку, за которую начальство погладит её по головке. И я никогда не перестану испытывать к ней злость и презрение за это: хотя я не был активным сторонником Часа Радости, иногда мне казалось, что я не расстроился бы, узнав, что мисс Грин не стало.       Однако, не смотря на всё сказанное выше, я не мог ненавидеть Лили.       Она ведь даже не помнит, что натворила. Она не понимает, за что её наказывают, почему её чураются. Разве не достаточно было Прототипу отплатить Мисс Грейси той же монетой: свести с ума при помощи её же записей? (Может, и это жестоко, но с годами я слишком привык к жестокости, чтобы ужасаться такой мелочи, как психологические пытки из мести.) Однако Лили не просто не приняли в общество игрушек, её фактически держат в одиночном заключении, единственный её социальный контакт – с теми, кто носит ей еду и воду. Но и этого делать никто не хочет, поэтому вызвался я. И… я стал задерживаться на Сладкой Улице немного дольше необходимого.       Я сочувствовал Лили по той же причине, по которой её ненавидел. Она была как я. Только мне повезло, и учёные сами позаботились о том, чтобы скрыть моё прошлое. Иногда я смотрел на Лили и содрогался при мысли о том, что меня ждёт такая же участь, если кто-нибудь узнает правду. А может, для меня всё обернётся даже хуже – получу втройне за предательство, за то, что так долго притворялся «своим».       Я осмотрелся. В коридоре никого не было. Следовало уходить, пока это не изменилось. В эту часть лабораторий незачем ходить, кроме как к Лили, я буду выглядеть подозрительно...       - Хм, какая неожиданная встреча.       Я замер, как вкопанный. Да, я огляделся, но я забыл посмотреть наверх.       Я медленно поднял голову.       - …Доброго дня, - выдавил я. Голос стал глухим от испуга и неудобного положения шеи и звучал жалко.       Прототип сидел, расположившись между несколькими несущими балками и вентиляционными шахтами, как всамделишный паук. Впрочем, удостоверившись, что я его заметил, он принялся степенно слезать на пол, опуская свои огромные лапы, похожие на ножки циркуля, по одной.       - Я бы не рекомендовал тебе ходить здесь, - протянул он озабоченным тоном, - Кто-то может тебя застать и сделать неверные выводы.       Я сделал пару шагов в сторону, чтобы одна из ног Прототипа не пригвоздила меня к полу – потому что, очевидно, он совсем не следил за тем, куда их ставит. Это было ниже его достоинства.       - Я-я просто отнёс Лили еду и воду. Это моя обязанность, - оправдался я, изо всех сил стараясь говорить ровным голосом. Обнажать свой испуг было чревато – это бы означало, что мне есть, чего бояться.       - Так поздно? Нехорошо, - Прототип поцокал языком (или, скорее, воспроизвёл этот звук из записей: чтобы его издать, нужно приоткрыть рот, а рот Прототипа не открывался).       Я позволил себе чуть-чуть выдохнуть. Похоже, я перенервничал: Прототип подошёл уже после того, как я закрыл дверь, и ничего действительно компрометирующего не видел…       - Да, я прошу прощения… Разнимал конфликт между наизнанчиками, они опять не поделили какую-то побрякушку… - пробормотал я, отводя глаза и сочиняя на ходу.       Это было, по сути, моей основной работой в новом мире, построенном Прототипом. Раз прежде я заботился о других игрушках, успокаивал и мирил, то почему бы не продолжать в том же духе? Я разбирался с мелкими ссорами, которые не несли угрозы для игрушечного общества и в которые Прототип не горел желанием лезть сам, считая их безделицами.       - Да-да, разумеется… - Прототип понимающе покивал… но затем его жёлтые глаза вспыхнули ярче обычного, так, что полностью осветили тёмные впадины, - Вот только мне тут птичка напела, что ты зашёл в диораму ещё три часа назад.       Прототип немного подался на меня, и я рефлекторно сделал шаг назад – но он тут же ловко переставил ногу мне за спину так, что, сделай я ещё хоть полшага, непременно споткнулся бы.       Чёрт...       Так, не паниковать. Дышать. Я ведь могу всё ещё отговориться, да? Это чужое слово против моего.       - И кто это такое сказал?.. – осторожно уточнил я.       - Надёжный источник, - Прототип качнул головой, - Мне показали запись этого, Доуи. И того, как вы эти три часа развлекались.       Камеры. Я сжал зубы. Сраный Доктор.       Тонкие длинные пальцы обхватили мою голову, задирая, заставляя смотреть в чужое неподвижное лицо.       Чёрт, чёрт.       - Ты знаешь, почему мы туда не ходим, Доуи. И что я не делаю вторых предупреждений.       Прототип с силой толкнул меня, прямо за голову. Я потерял равновесие и шлёпнулся на пол.       Чёрт, чёрт, чёрт.       - Ты ведь понимаешь, как плохо это выглядит? – добавил Прототип.       Нельзя молчать. Он ненавидит, когда его оставляют без ответа.       - Да, да. Я всё понял, - машинально пробормотал я, аккуратно разминая шею, - Больше не повторится.       Конечно, я не пострадал, но было больно… Только затем я осмыслил, что именно сказал.       Это не повторится. Мне придётся нарушить обещание, которое я дал Лили… Но так нельзя! Я поклялся! Но… если я не хочу больши́х проблем, мне придётся.       Чем я дорожу больше: собственным долгом или своей шкурой?!       Я не мог ответить. Грудь сдавило и стало нечем дышать от самой необходимости выбирать. В глазах заплясали точки.       Я попытался вспомнить то, чему я учил своих подопечных когда-то. Вдох: два, три, четыре, пауза: два, три, четыре…       - Очень хорошо. Я буду надеяться, что вы меня услышали, мистер Прейер.       Воздух вышибло из моих лёгких без всякого счёта до четырёх.       Я не слышал этого имени уже несколько лет. И думал, что больше не услышу. Надеялся.       - Ч-что? – вырвалось у меня вместо какого-нибудь смыслосодержащего ответа.       Я медленно поднял голову. Неподвижное лицо Прототипа ничего не выражало, но я всё равно надеялся найти в нём подсказку.       Прототип лишь покачал головой – как будто его раздражало, что до меня не доходит.       Идею о том, чтобы играть в дурачка, стоило отбросить сразу. Он назвал мою фамилию, он явно знает всё, что не нужно. Попытки увильнуть лишь раздразнят его.       - Откуда?.. – вырвалось у меня.       Действительно, откуда? Сойер не оставил бы следов, это было бы ему невыгодно, так что никаких спрятанных документов. Разве что…       - Кое-кто подтвердил мои догадки… - Прототип лениво отвернул голову и задумчиво перебрал своими длинными тонкими пальцами.       Действительно. Теперь-то Сойеру нечего бояться. Наказать его сильнее, чем это сделали наши коллеги, уже невозможно. Так что почему бы не рассказать самому? Раз уж представилась возможность лишний раз нагадить мне.       - Твоя внешность и поведение, то, как с тобой обращались учёные, вызывало подозрения, - продолжал тем временем Прототип, - А несколько часов назад игрушки, пока очищали от баррикад дальние коридоры, нашли двух мальчишек, которых почему-то держали отдельно от других подопытных на ранней стадии. Никогда не угадаешь, как их звали.       Прототип прекратил разглядывать свою руку и повернул голову ко мне, его немигающие глаза смотрели в упор, требуя, чтобы я подыграл.       - …Как? – выдавил я.       - Кевин Барнс и Метью Халлард.       Меня словно окатили ледяной водой.       - Я отправился к моему хорошему приятелю, доктору Сойеру, за объяснениями… - закончил Прототип, переплетая пальцы двух рук перед собой, - И он, будучи славным парнем, мне всё рассказал.       Прототип замолчал, словно ожидая ответа. Но я не знал, что сказать. Отпираться? Спросить, почему он доверяет Доктору, нашему мучителю, больше, чем мне, такой же игрушке? Глупо. Я недостаточно умён, чтобы продумать ход этого разговора на сто шагов вперёд, так что нельзя рисковать.       Прототип фыркнул. Может быть, его расстроило, что я не стал ничего отрицать и не дал ему помучать меня вдоволь, не знаю.       - …Кто ещё в курсе? – выдавил я.       Стук сердца отдавался в ушах, но я очень старался мыслить трезво. Прежде всего нужно было оценить ущерб.       - Пока только мы трое, - Прототип присел и наклонился так, чтобы его лицо было прямо над моим (я всё ещё сидел на полу, как идиот), - Но это очень легко исправить. Бывший сотрудник нежничает с другой бывшей сотрудницей… Догадываешься, что тебя ждёт?       Я вздрогнул. Да, если кто-то узнает обо всём и сразу… Тот факт, что я якобы сочувствую мисс Грейси, только усугубит моё положение. Речь будет идти уже не об изгнании из игрушечного общества.       - …Догадываюсь, - я вяло кивнул.       Я не то чтобы много общался с Прототипом до Часа Радости – но за последнее время я хорошо усвоил: как и любому неадекватному индивиду с ножом (или с иглами вместо пальцев), ему лучше не перечить. Он любит, когда с ним соглашаются, подтверждают, что всё поняли, а молчание им расценивается как неуважение.       - Хороший мальчик.       Острые кончики когтей похлопали меня по щеке, слегка впиваясь в пластилин. Я рефлекторно закрыл глаз, боясь, как бы его не выкололи.       - Свободен.       С этими словами Прототип оставил моё лицо в покое и отступил на шаг, давая мне возможность подняться. Я это и сделал, медленно, неловко, от пережитого испуга тело плохо слушалось меня.       - Можешь быть спокоен, я не стану разбрасываться такими ценными сведеньями… - деловито добавил Прототип, пока я пытался подняться на ноги, - Ты всегда был добр к игрушкам и доказал, что ты на нашей стороне. Я не забываю добро.       Я сжал зубы. Ага, конечно. Если бы он доверял мне и верил в мою порядочность – не стал бы угрожать раскрытием моего прошлого вовсе. Сделал бы вид, что Сойер ничего ему не говорил.       Когда я поднял голову, Прототип уже упёрся несколькими ногами в стену, явно готовый забраться по ней наверх и исчезнуть в темноте, из которой и появился.       - Но я не наивен, - продолжил он, подтверждая мои мысли, - Я знаю вашего брата. Даже сейчас, будучи одним из нас, ты найдёшь способ навредить игрушкам… - Прототип посмотрел на меня искоса, - В общем, я настоятельно советую тебе вести себя хорошо, Джеймс.       Мои кулаки сжались. Среди игрушек человеческие имена всегда были табу. Даже те, чья игрушка-прообраз имела много копий, просто придумывали себе новую кличку, лишь бы не слышать упоминаний о прошлом. Мне хотелось бы думать, что я выше таких пустяков, но у меня были свои причины желать забыть людскую жизнь. И Прототип будто специально меня дразнил, провоцировал, тыкал грязными когтями в открытую рану, лишний раз показывал, как велика его власть надо мной теперь, когда он всё знает.       То, что я сказал потом… Позже я ругал себя всеми возможными словами, так чудовищно глупо это было. Но в тот момент эмоции взяли надо мной верх.       Я медленно повернулся, собираясь просто уйти, ещё пытаясь совладать с собой. Смириться, что я ничего не могу сделать, даже огрызнуться в ответ. Просто успокоиться волевым усилием.       Но Прототип не привык принимать отсутствие ответа.       - Ты меня услышал? – проскрежетал он.       И я не выдержал.       - Да. Буду знать, Оливер.       На миг тишина вокруг стала такой, какой я ещё никогда не слышал.       Прежде чем я успел осмыслить, что ляпнул, сильнейшая боль пронзила меня в районе поясницы. Краем глаза я увидел, как сложенные воедино пальцы Прототипа, прошив меня насквозь, вышли со стороны живота. Алое пятно расплылось по белой футболке, как маковый цветок.       Может быть, я закричал, я не уверен. В тот миг я как будто ненадолго перестал что-либо видеть и слышать: точнее, чувства, вероятно, всё ещё были при мне, просто я не смог ничего запомнить из-за боли. Вроде бы Прототип вытащил из меня свою руку и позволил рухнуть на пол.       - Ты не смеешь, - проклокотал он, - Олли мёртв.       Точнее, это то, что, как мне кажется, он сказал, потому что кровь бурлила в ушах.       Я безвольно шлёпнулся на живот, не способный даже опереться на руки. Я мог думать только об одном: больно-больно-больно.       Но… затем боль почему-то начала ослабевать. Сначала я подумал, что просто теряю сознание – и, вероятно, уже не приду в себя. Однако затем я понял: нет, это не оно, боль действительно проходит. Потихоньку стягивается со всего тела обратно в одну точку, откуда началась.       - …Хм, интересно, - пробормотал Прототип у меня за спиной.       Напоминание о его присутствии заставило меня резко подняться – для начала хотя бы на колени. Ошибка: поясницу снова охватила раздирающая боль. Но, тем не менее, я, пусть и не без страха, глянул на себя. Однако снаружи даже ничего не было видно, кроме окровавленной дыры в футболке, так что пришлось закатать её.       Кровоточащее отверстие в животе затягивалось прямо на глазах. Края сходились, словно смятый пластилин восстанавливал форму.       Я… понятия не имел, что моё тело так умеет – просто потому, что до этого не получал таких больших ран. Когда в порядке опытов от меня отрезали небольшие кусочки, эти порезы всегда кровоточили, и доктора решили не рисковать и не пытаться стрелять в меня или что-то подобное. Видимо, Сойер всё же недооценил успешность опытов надо мной. Да, то, что я только что пережил, было ужасно, и мне явно придётся отлежаться где-нибудь в тихом уголке денёк, но я выжил. Я растерянно ощупал своё тело, не в силах в это поверить.       - Хм. В любом случае… Может, тебе чуть сложнее навредить, чем другим, но я всё ещё могу разрушить твою жизнь, если ты дашь мне повод в тебе усомниться. Не забывай об этом.       Я вздрогнул и вывернул шею. Прототип всё так же стоял у стены, словно ничего не случилось, и только вязкая кровь, приставшая к пальцам одной из его рук, позволяла поверить, что это правда произошло, и он только что попытался убить меня.       Я не мог пока ощутить вес этой мысли в полной мере, но тот, кого игрушки зовут спасителем, богом, пытался убить меня.       - …А в случае необходимости я придумаю, как сделать тебе действительно больно, не сомневайся, - добавил Прототип, после чего чистой рукой ловко схватил меня за плечо… и прежде, чем я успел дёрнуться, небрежно вытер окровавленные пальцы о мою футболку.       Мол, ты испачкал, ты и убирай.       - До скорой встречи, - бросил он, уже снова упираясь ногами в стену и, не дожидаясь ответа, ловко забрался под потолок, откуда и спустился.       - …Увидимся, - ответил я уже в пустоту.       Шорохи чужих шагов неторопливо удалились и через минуту стихли. Тем не менее, я ещё некоторое время простоял, слегка согнувшись (поясница и внутренности всё ещё болели, оставалось надеяться, что нужно просто подождать, пока пройдёт) и глядя на кровавое пятно на полу, которое сам и оставил. Я… слишком много разных мыслей было в моей голове одновременно, я не мог собраться. Наконец всё же возобладала здравая идея, что меня всё так же могут застать рядом со Сладкой Улицей, так что я кое-как заковылял в сторону своей комнаты.       

***

      Дорога до безопасного угла заняла больше времени, чем обычно. Наверное, потому, что мне было тяжело идти: внутренности всё ещё ныли при любом неосторожном движении, к тому же, судя по тому пятну на полу, я потерял довольно много крови. Но всё же я почти добрался до бывшего центра переработки. Однако в бойлерной меня ждал небольшой сюрприз.       Я ковылял, уставившись в пол, и ничего не замечал вокруг себя, пока мне на плечо не опустилась тяжёлая тряпичная рука. Только в этот момент я обернулся. На меня обеспокоенно смотрели два больших круглых тёмных глаза.       - О, привет, Чам, дружок, - я постарался, чтобы моя улыбка не выглядела вымученной, - Что-то случилось?       Чам был моим хорошим знакомым – хотя, мне кажется, он был им для всех игрушек. Он постоянно был на виду, что-то делал, но я никогда не видел, чтобы он подолгу проводил время с кем-то одним - и тому были причины. Во-первых, игрушки поговаривали, что многих ещё на ранней стадии опытов насильно заставляли взаимодействовать с Чамом, сажая ему в рот якобы для успокоения (я до сих пор не понимаю, кто решил, что это хорошая идея, настолько извращённым было её исполнение). А во-вторых, тяжело дружить с тем, кто не может сказать ни слова. Далеко не все умели читать и писать, чтобы общаться записками, да и неудобно это, и, хотя сам Чам владел жестовым языком, но не мог в полной мере его использовать без раздельных пальцев, да и наврятли нашёлся бы ещё хоть один эксперимент, кто его понял бы. Ну, может, кроме меня: ещё до того, как Чам стал игрушкой, я выучил несколько базовых жестов, чтобы сделать ему приятно.       Но, хотя близко дружить с Чамом никто не хотел, все периодически к нему обращались, потому что он мог починить всё на свете. Встали часы? Перегорела лампочка в единственном фонарике? Разбилась последняя чашка? Этот парень мог исправить что угодно. Я, собственно, знал Чама ещё до превращения: он и тогда возился с игрушечными инструментами и строил какие-то загадочные конструкции из салфеток, зубочисток и клея с блёстками, а если ему попадало в руки что-нибудь на батарейках, он отчаянно стремился это разобрать и понять, как оно устроено. И теперь я мог только порадоваться за него. За то, что у него оказался такой важный навык, который не позволил ему стать изгоем.       Я старался проявлять к Чаму доброту, если встречал его. Потому что я понимал: он умный парень, он осознаёт, что все его просто терпят и используют, и ему грустно от этого. Когда-то он был лишь инструментом для учёных, затем стал им для игрушек. Поэтому я старался просто быть с ним дружелюбным и по возможности ни о чём не просил – тем более что я сам мог справиться с большинством проблем, которые для детей были катастрофой.       Чам обеспокоенно мыкнул и показал на мою окровавленную футболку.       - А, это? Не волнуйся, пустяк, - я вздохнул и растерянно поправил футболку, - Только придётся, видимо, поискать новую одежду…       Да, это была проблема. Этот комплект, футболку и шорты до колена, сшили специально для меня: он был из какой-то прочной материи и подходил на мой нечеловеческий рост, так что я не представлял, где взять ещё один такой. За всё время жизни в лаборатории мне ни разу не выдали новый: моё тело не выделяло пота и других жидкостей, и, что бы это ни был за материал, он крайне медленно снашивался.       - Придётся, видимо, украсть у кого-нибудь халат, больше ничего на меня не налезет, - я усмехнулся.       Чам сочувствующе погладил меня по тому месту, где была разорвана футболка (кровавое пятно уже давно засохло).       - Да нет, я правда в порядке, дружище, смотри, - я даже приподнял ткань, чтобы показать ему. И впрямь, не осталось даже шрама – разве что пластилиновые узоры немного изменили свою форму и теперь завихрением сходились к зажившей ране.       Видимо, это Чама всё-таки успокоило. Однако он всё равно показал в сторону выхода из бойлерной, мол, туда идём.       - Проводишь меня, да? – я улыбнулся.       Чам кивнул. Всё-таки он очень славный, те, кто не хотят с ним дружить, много теряют.       - Спасибо, дружок.       Мы молча вместе прошли оставшуюся часть пути – я бы прекрасно добрался и сам, но мне было приятно. У входа в мою комнату мы попрощались.       - Ну, увидимся, приятель, - я помахал ему.       Чам молча помахал в ответ, после чего отвернулся и пошёл своей дорогой. Я же протиснулся в лаз, ведущий внутрь.       Комната у меня была довольно большая и обустроенная: я поставил пару кресел и столик напротив подобия окна с недурным видом на пещеру, такой вот кабинет психолога; собственно, только поэтому никто больше и не претендовал на это место, меня не «уплотнили», что называется - чтобы я мог использовать помещение для выполнения своих обязанностей, вести здесь беседы с теми, кто плохо себя ведёт (или кого обижают). Но помимо этого, у меня были и другие удобства: имелся письменный стол, полки с книгами и всякими мелочами, на полу лежало несколько ковриков, сюда даже была подведена вода (я не особенно нуждался в мытье, чаще приходилось мыть вещи). Единственное, чего мне не хватало для полного счастья, так это кровати: на всей фабрике, кажется, просто не было матрасов взрослого размера, даже игрушки большого роста вроде меня вынуждены были ютиться в детских кроватках, так что, хотя я поставил у себя одну такую, я предпочитал спать на полу, на коврах. Зато на этой кровати иногда оставались перекантоваться игрушки поменьше, в том числе очередной временный сосед, который ждал меня дома сейчас.       - Я вернулся, Гиблет, - произнёс я, вставая в полный рост и осторожно потягиваясь, чтобы не потревожить недавнюю рану.       Комок одеяла на постели зашевелился, и оттуда настороженно показался один ярко-розовый глаз.       - …Ох, звон-перезвон, это где это тебя так угораздило, Доуи?!       Гиблет сбросил с головы одеяло и резко сел – насколько мог. Я подошёл и пристроился к нему на край постели.       - Да так, разнимал тут драчунов. Это не моя кровь, не бойся, - так же, как с Чамом, я приподнял футболку и показал, что никакой раны под ней нет, - Ты сам тут как?       - Получше, чем утром, спасибо, - Гиблет почесал в затылке, - Прости, я всё ещё не знаю, как тебя отблагодарить…       - Да брось, это пустяки, - отмахнулся я.       Гиблета вывернули наизнанку меньше недели назад. Я не знал, за что именно, он не хотел говорить, а я решил, что это не так уж важно. Может быть, Гиблет правда это заслужил – Прототип бывал жесток, но не стал бы тратить силы без нужды. Но я не мог бросить этого бедолагу в каком-то закутке, где случайно нашёл: у него кровоточили растревоженные швы, он был очень голоден и слаб: Прототип, очевидно, не дал ему времени на восстановление, просто вышвырнул из операционной в коридор и забыл.       Моя кровь вскипела, когда я это понял. Но что я мог сделать? Пойти учить хорошим манерам самого бога игрушек? Так что я предпочёл просто забрать Гиблета к себе и позаботиться о нём.       - Нет, не пустяки, - забухтел Гиблет, пытаясь подняться на ноги, чтобы выглядеть хоть немного внушительнее. Одеяло свисало с его плеч, как слишком длинный плащ, - Я-я сплю на твоей кровати, ем твою еду, ты обрабатываешь мне швы, и-и…       - Кстати о еде, пора бы перекусить, - перебил его я, демонстративно игнорируя все эти доводы, - Сейчас приведу себя в порядок - и поужинаем. Полежи пока.       Гиблет был одержим идеей, что он что-то должен мне за спасение. Я же так не считал. Да, я использовал драгоценные по меркам игрушек медикаменты, и запас консервов кончался быстрее, чем хотелось бы, но это был такой пустяк. Кто бы бросил этого парня умирать? И в любом случае, это было моё решение, сам Гиблет ведь ни о чём меня не просил.       Гиблет, кажется, что-то ещё хотел сказать, но только молча хватал ртом воздух. Очевидно, хотя ему и казалось глупым, что я трачу на него ресурсы, есть он тоже хотел. Я беззлобно усмехнулся и осторожно потрепал его по голове, после чего встал и пошёл к раковине в углу.       Я снял с себя футболку и попытался отмыть её. Кровь по большей части даже не въелась в ткань, а просто засохла коркой, так что надежда, что одежду получится спасти, ещё оставалась. Но, хотя бордовые пятна (на груди и на спине, когти ведь прошли через меня насквозь) быстро превратилось в едва заметное коричневатое, дырки от того, как я мял и дёргал ткань, только разрослись. Моя одежда и так была не в лучшем состоянии, поношенной и с въевшимися пятнами - видимо, пришёл её срок. Наконец я вздохнул, признавая поражение, и, отжав испорченную футболку по мере своих сил, просто натянул её обратно. Ну, придётся носить такую, не ходить же голым.       После этого я налил воду в две чашки и вытащил пакет, в котором держал консервы. Гиблет, услышав шуршание пластика, без лишних слов сам подошёл, всё ещё с одеялом на плечах, и при небольшой моей помощи забрался на одно из кресел. Я открыл ножом банку томатного супа сначала ему, затем себе. Воткнул в каждую банку по ложке.       - Приятного аппетита, - бросил я, садясь во второе кресло.       Гиблет что-то неразборчиво промычал: его рот уже был занят.       Мы молча ели холодный суп (у меня была зажигалка, но разогревать над ней банку?), оба слишком голодные, чтобы болтать за едой. Только ложки клацали о зубы. Я назвал этот приём пищи «ужином», но это была скорее условность: не знаю, как учёные это сделали, но мы не слишком нуждались в нескольких приёмах пищи в день, а ресурсы фабрики теперь были ограничены - в общем, поэтому с тем же успехом можно было сказать, что мы сейчас завтракали.       Но через пару минут, когда мы уже заканчивал с едой, я услышал три громких стука в вентиляционной шахте. Это был знак, что кто-то со стороны центра переработки просит разрешения войти.       Я быстро вылил остатки супа себе в рот и встал. Это могло быть что-то важное, банку можно вылизать потом.       - Я сейчас, - бросил я.       Гиблет опять только угукнул. Я прошёл через комнату и залез в вентиляцию. Несколько метров по шахте – и я буду снаружи… Около входа я увидел знакомые жёлтые лапы и красный плюшевый мех.       - Чам! – воскликнул я, вылезая из лаза и поднимаясь, - Давно не виделись, целых десять минут!       Я это сказал без сарказма или злобы - Чам понял шутку и глухо захихикал (это скорее угадывалось по крупной дрожи его тела, чем по звуку).       - Что-то случилось, или?..       Я не успел закончить вопрос, когда Чам достал из-за спины какой-то свёрток, который, надо думать, держал там всё это время, и протянул мне.       - …О, это для меня? – с удивлением уточнил я.       Чам несколько раз кивнул.       - Ого, спасибо, приятель.       Я аккуратно взял свёрток. Это был пакет на молнии, весь из прозрачного плотного пластика, а внутри, похоже, лежала какая-то свёрнутая ткань. Поверх неё внутри пакета имелась записка. Пришлось немного покрутить свёрток, чтобы пластик не бликовал от ламп на потолке и я смог всё прочитать. Этикетка начиналась с крупной надписи: «Формальный костюм для экс. 1322» и следом уже мельче: «Состав комплекта: футболка без рукавов – 1, брюки – 1, жилет…» Я не стал читать всю этикетку до конца.       - О боже… Спасибо тебе большое, Чам! Где ты это достал? – я с благодарностью прижал пакет к себе.       Подумать только, мне не придётся ходить в рваной футболке! (Которая ещё и норовила распуститься в местах разрыва.)       По глазам Чама было понятно: ему приятно, что я рад подарку. Он подумал немного и показал, как будто забивает гвоздь.       - На складе? – уточнил я.       Он закивал.       Я знал, что в лаборатории есть большой склад со всякими нужными вещами: инструментами, запасами одноразового оборудования, консервами, комплектами для сбора мебели. Но я в жизни не подумал бы искать там одежду. Тем более специально сделанную для меня, судя по этикетке.       - Спасибо ещё раз, дружок, я у тебя в долгу.       Я протянул Чаму ладонь для рукопожатия. Он отмахнулся, мол, ничего ты мне не должен, но руку всё же пожал. А затем показал несколько жестов: сначала сжал одну руку так, чтобы это было похоже на вытянутый указательный палец, и над ней провёл другой рукой, сжатой в кулак, потом показал открытую ладонь, над которой провёл по кругу сжатым кулаком. Этот набор знаков я знал: вообще это означало «время закончилось», но Чам, очевидно, хотел сказать, что ему нужно идти.       - О… Ладно, бывай. Я тогда пойду примерю обновку, - я подмигнул ему и похлопал по плечу.       Чам помахал мне и снова потопал по своим делам. Он всегда был такой: тихо появлялся, неловко взаимодействовал со мной минуту и так же тихо уходил – словно стеснялся подолгу навязывать мне своё общество. Слишком привык, что его зовут лишь тогда, когда он нужен. Я пытался дать Чаму понять, что совсем не против, когда он рядом, но пока что особого прогресса, кажется, не добился.       Я залез обратно в вентиляцию, прижимая к себе пакет с одеждой. Когда я выбирался обратно в комнату, то чуть не поставил руку прямо на Гиблета, который, очевидно, тоже покончил с супом и подошёл послушать, кто это к нам пришёл. (Ради такого он даже оставил в покое импровизированный плащ, который остался висеть на кресле.) Он вообще очень внимательно относился к тому, что происходило у наших дверей, хотя обычно предпочитал прятаться под любимым одеялом и подслушивать с безопасного расстояния – чувствительные уши ему это вполне позволяли.       - Ты слышал? – я показал ему свёрток, - Я пожаловался Чаму, что испортил одежду, и он принёс мне новую!       Мне было чисто по-человечески ужасно приятно. Я не ждал ничего взамен, когда помогал другим игрушкам, но это не значит, что я не был рад и смущён, когда эта доброта вернулась ко мне же. Да, наверное, новая футболка – это мелочь, но сам факт того, что кто-то достал её и принёс мне!       - О-о-о! – протянул Гиблет, с любопытством рассматривая пакет, - Откроем?       - Конечно.       Я сел на ковёр рядом и расстегнул молнию. Достал и развернул вещи. Они все были из ткани, похожей на одежду, которую я носил сейчас, только голубого цвета. В свёртке оказались длинные штаны (наконец-то, я устал ходить в шортах, как мальчишка), майка без рукавов, жилет без пуговиц, зато с парочкой карманов … А ещё, когда я разворачивал всё это богатство, что-то со стуком выпало на пол.       Гиблет схватил это что-то первым. У него, как и у многих маленьких игрушек, на которых обычно пускали самых младших детей, была огромная страсть ко всяким необычным мелочам.       - Ого! – воскликнул он и протянул мне эту вещь.       Я даже не сразу понял, что это и что оно забыло в свёртке с одеждой – но когда понял, по моему лицу разъехалась дурацкая улыбка.       Это была синяя пластиковая шляпка-котелок. Такая, как у маскота-Доуи.       Это было глупо, но я обрадовался, как ребёнок. В этой шляпе не было никакого смысла, она была скорее смешной, чем практичной, но… В этом новом игрушечном царстве, где жизнь совсем не сладкая (как бы Прототип ни желал утверждать обратное), я научился искренне радоваться маленьким глупостям.       - Примерь-ка! – Гиблет, который, кажется, был в таком же восторге, пыхтя, забрался ко мне на колено. Я немного наклонился, и он с размаху прилепил шляпу мне на голову. Набекрень, опять же, как в рекламе – но она приклеилась к пластилину и неплохо держалась.       - Что скажешь? – я гордо выпрямился, уперев руки в бока.       - Выглядит круто, - Гиблет восхищённо закивал, - Я-то думал, почему у тебя нет шляпы, как положено!       - Ну, наверное, в лаборатории она бы только мешала, - я пожал плечами и начал аккуратно вставать на ноги, давая Гиблету время слезть с меня, - Примерю-ка всё сразу.       Я отошёл за шторку душевой кабины, чтобы переодеться (у «нормальных» игрушек отсутствовали, кхм, внешние половые признаки, а следовательно, и принципиальная нужда в одежде, но мне было, что скрывать). Пока я был этим занят, то лениво размышлял, зачем вообще сшили эти вещи и почему мне ни разу их не выдавали. Наверное, как раз потому, что они были менее практичными: короткие штанины и простая футболка оставляли больше тела открытым, позволяя чуть ли не в любой момент поставить мне укол или взять образец пластилина, не раздевая меня, а на белом цвете лучше видно грязь – не говоря уж о жилете и шляпе, которые явно были только для красоты. Этикетка в пакете описывала этот костюм как «формальный»: наверное, имелось в виду, что он предназначался для каких-то официальных мероприятий, может быть, на случай, если на меня захочет взглянуть кто-то из высшего руководства или инвесторов… В целом это было не важно, главное, что теперь я мог поносить эти вещи.       Покончив с одеванием, я взглянул в маленькое зеркало над раковиной рядом (зеркала в рост у меня не было, да и зачем?) То, что я мог увидеть, выглядело здорово, вот только на щеке я заметил несколько маленьких отверстий – как будто кто-то втыкал с меня иголки… Хотя почему «как будто»: они, видимо, появились, когда Прототип трогал моё лицо.       Настроение сразу испортилось. Воспоминания о том, как я только что чуть не умер, не позволяли больше радоваться такой глупости, как новая одежда.       Я поморщился, пальцами заглаживая следы чужих когтей (удобно всё-таки быть пластилиновым, раз – и царапин нет). И главное… ради чего я чуть не отдал жизнь? Ради того, чтобы подколоть существо, которое мокрого места от меня не оставит, если действительно захочет? Единственная причина, почему Прототип не довёл дело до конца и не занялся поиском способа уничтожить меня на месте, а позволил жить – он был немного зол и только, причинённая физическая боль показалась ему достаточным наказанием за мою дерзость, к тому же позволила спустить пар, и я перестал быть ему интересен.       Вообще-то, наверное, если кто-то из ныне живущих и имел право называть Прототипа человеческим именем, так это я. Я… знал Олли. Немного. Мы жили в Плейкер в одно время – до того, как его усыновил Элиот Людвиг, с тех пор я Олли не видел и ничего о нём не слышал. Мы не были близки – но я бы сказал, что у Олли вообще не было друзей: он не был плохим мальчиком, но был очень замкнутым, обычно просто тихонько отсиживался по углам и играл один, припоминаю, что он любил головоломки и часто возился с кубиком Рубика. Я иногда пытался наладить с ним контакт: мне казалось, что ему грустно одному, я хотел помочь. Однако я скоро понял, что в том, что Олли вечно один, виноват он сам, а не другие дети. Хотя особой враждебности при по пытке пообщаться Олли не проявлял, да и вообще, он придумывал очень интересные игры и мог быть весёлым, у него была неприятная особенность. В играх, которые он выдумывал, обычно всем была отведена чёткая роль, а если кто-то играл не так, как он считал правильным, или «недостаточно старался», Олли демонстративно обижался и больше с этим ребёнком взаимодействовать не хотел. Помнится, я сказал, что ему стоило бы прощать людям больше, если он хочет завести друзей, на что Олли скрестил руки на груди и ответил, что ему не нужны друзья, которые ему не нравятся, лучше уж одному. После этого со мной он тоже общался неохотно – и я перестал к нему приставать, решил, что, раз Олли сам не хочет, то причинять ему добро не стоит. Наверное, всё это было как-то связано с его жизнью до приюта, не знаю.       Но никогда бы я не подумал, что этот спокойный тихоня, пусть и с причудами, превратится в безжалостное психопатичное чудовище через несколько лет.       Впрочем, я почти уверен, что это учёные постарались: Прототип попал в руки начальства компании ещё до моего возвращения в Плейтайм. Но даже когда меня наняли, Прототип был тем экспериментом, к которому меня практически не подпускали. Более того, решения по поводу опытов над ним даже не проходили через мои руки: я много раз поднимал этот вопрос, но мне тыкали в лицо моим же контрактом, где было чёрным по белому написано, что эксперименты тысяча шесть и тысяча семь и всё, что с ними связано, не входят в зону моей ответственности. Пару раз, впрочем, мне давали разрешение пообщаться с Прототипом, правда, по бумагам я проходил не как специалист, а как подопытный, мол, они запускают меня в камеру и смотрят на реакцию тысяча шестого. У нас происходили довольно обстоятельные и философские разговоры о чувствах и человеческой психике, но Прототип всегда увиливал от ответа, когда я спрашивал о чём-то, что касалось лично его. Вопросы вроде «что ты чувствуешь по этому поводу» всегда оставались без ответа – скоро я это понял и перестал настаивать на том, чтобы меня пускали к Прототипу, потому что не знал, как помочь тому, кто осознанно этому сопротивляется. Но Прототип, похоже, запомнил меня, хотя, видимо, не осознавал, что мы были знакомы и раньше. Или же ему просто было всё равно. Да и в любом случае, даже тот факт, что я запомнился ему как неплохой человек, не мешал Прототипу угрожать разрушить мою жизнь за малейшее неподчинение.       Я сжал зубы. Прототип, кажется, остался ребёнком, мелочным и безответственным – он был им двадцать лет назад, но так и не смог по-настоящему вырасти. Может, в этом частично были виноваты учёные, но это не снимало с Прототипа ответственность за его поведение в настоящем. Теперь его игровой площадкой стала вся фабрика, а товарищами по играм - сотни экспериментов, но «критерии отбора» остались такие же. И Прототип всё так же не желал слушать никого, кто хотел бы изменить эту систему, только теперь в его распоряжении были рычаги воздействия посерьёзнее, чем простой бойкот.       За этим невольно следовал вопрос: должен ли я позволить этому великовозрастному ребёнку определять мои решения? По здравой логике – ни за что. Конечно, добровольно совать голову в пресс и смотреть, что будет, было бы глупо. Я не стану в открытую пренебрегать приказами – так что, видимо, мне придётся нарушить обещание, которое я дал… Но могу ли я как-то смягчить удар? Сделать что-нибудь, чтобы Лили не было так обидно?..       Шестерёнки в моей голове начали крутиться.       - Хей, Доуи, ты там в слив не утёк? – послышалось снаружи.       Я усмехнулся. Да, кажется, я слишком задумался. У меня будет время решить этот вопрос до завтра, а пока можно отвлечься.       - Не-не, я тут, - усмехнулся я и убрал шторку.       

***

      Я медленно вдохнул и выдохнул, собирая волю в кулак. Мне предстоял непростой разговор.       Я так и не придумал, как обойти приказ Прототипа и при этом не вляпаться в новые неприятности, а значит, мне придётся объяснять Лили, почему я больше не могу проводить с ней время. А я ведь не мог ни назвать ей настоящую причину, ни даже рассказать, что случилось вчера.       По всем законам, я осмыслил, как близок был к смерти, гораздо позже, чем может предположить кто-то, кто в такой ситуации никогда не бывал. Осознание накрыло меня только после отбоя, когда я пытался уснуть. В эту ночь мне не светил отдых. Но зато, лёжа без сна, я придумал, что мне делать с Лили. По крайней мере, это было лучше, чем просто сказать «извини, я больше не буду с тобой играть» и уйти.       Я решил, что довольно рассусоливать - невозможно ведь откладывать это вечно – так что наконец толкнул дверь, ведущую на Сладкую Улицу.       Тотчас в просвет вылетели все три фиолетовых косы и схватили меня за руки, втягивая внутрь.       - И-и-и! Ты пришёл, пришёл!       Лили запрыгала на одной ножке. Она всегда встречала меня с таким восторгом, будто мы не виделись месяц. Жаль, что я могу так её обрадовать в последний раз…       - Воу, воу, полегче, - я усмехнулся и протянул ей пакет, - Вот, твоя еда, как обычно.       Это всегда был один и тот же набор: две бутылки с водой и пара сладостей или снеков, что-то в упаковке, которую Лили могла бы открыть без острых предметов. Что ж, по крайней мере, мне не запретили носить ей еду вообще. Потому что кто-то другой на моём месте, скорее всего, ограничился бы сырым мясом из Погребальной Ямы. А Лили даже не знала бы, откуда оно берётся.       Я очень старался к этому месту даже не подходить. Не выносил запаха.       Лили забрала у меня пакет и повесила его на одну из своих косичек, потому что ей нужны были свободные руки, чтобы повиснуть у меня на шее.       - Ну что, пойдём?! Печеньки уже наверняка готовы, ты опоздал!       Я прикусил губу. Ну, понеслась.       - Лили… - я аккуратно взял её руки и отцепил от себя, опуская её на пол, - Извини, но я не могу с тобой посидеть, - я подумал и решил всё-таки выложить всё сразу, - Больше не смогу. Завтра тоже. Прости.       Лицо Лили грустно вытянулось.       - Как это?!       Я вздохнул. «Почему ей нужно всё усложнять?» - подумал я, хотя этот вопрос был очень глупым.       - Ну, вот так… У меня теперь много дел, и я не могу оставаться здесь подолгу.       Собственно, я не собирался рассказывать ей правду.       - Но-но ты обещал! – Лили жалобно заломила брови.       - Я обещал, что приду сегодня, но не обещал, что мы будем играть, - я вздохнул. Мне не нравилось, что пришлось прибегнуть к таким грязным трюкам, обходя собственные слова.       Губы Лили задрожали.       - Но-но!..       - …Зато я принёс тебе подарок! - поспешил я вставить, пока она не расплакалась, - Чтобы… тебе не было без меня так грустно.       Я снял со спины детский рюкзак на завязках – в таких носят спортивную одежду или сменную обувь – и открыл его. Лили всё ещё выглядела очень расстроенной, но, похоже, её заинтересовало это что-то, что я ей принёс, и слёзы были поставлены на паузу.       Я присел на корточки, чтобы быть примерно одного роста с Лили, и высыпал из рюкзака несколько игрушек – неодушевлённых, естественно. Обычных, с какими играют все дети. Малыш-Длинные ноги, кукла Даски и медвежонок Бобби. Я выбрал их, потому что мне показалось, что они лучше всего подойдут Лили по размеру: достаточно большие, чтобы играть в чаепитие за её столиком, но достаточно маленькие, чтобы их удобно было носить по дому. Возможно, нужно было поискать кукол, которых можно переодевать, или даже маленькие копии самой Лили, но у меня было не так много времени: Кетнеп не любит, когда кто-то, кроме Зверят, шатается по территории приюта, и уж наверняка он не позволил бы мне ничего оттуда вынести. Вот уж точно, кошки – звери территориальные.       Лили тоже присела и с любопытством взяла в руки Даски. В диораме не было неживых игрушек. Наверное, мне нужно было подумать об этом раньше, тогда Лили не скучала бы так…       - Это для меня?.. – на её лице отразился чистый детский восторг.       - Конечно, для тебя, - я усмехнулся и погладил Лили по макушке, - Разумеется, они не могут разговаривать, но зато будут очень внимательно тебя слушать. С ними тоже можно пить чай и играть в прятки, или кататься по Сладкой Улице на фургончике с мороженым, правда, тебе придётся научиться водить самой, но, думаю, ты уже большая девочка, справишься.       Лили захихикала и прижала куклу к себе – но потом всё равно грустно вздохнула.       - Но это не будет как с тобой…       - Это правда. Но это лучше, чем ничего, верно? – я положил руку Лили на плечо, - К тому же они, эм, будут напоминать тебе обо мне. Что скажешь?       Я отвлёкся на секунду и залез в рюкзак, потому что одна игрушка из-за размеров там застряла.       - …Ещё вот, - добавил я, выкладывая на пластиковую траву Кенди Кет.       Лили в это время вытянула руки перед собой, как будто заново взглянула на куклу.       - …Она рыжая, как ты, - вдруг сказала она и хихикнула.       Я на секунду растерялся, но потом понял, что она имеет в виду. Распределение цветов по коже у меня не совсем совпадало с маскотом-Доуи: каждый раз после операций, травм, или когда я просто менял форму тела, пятна будто немного переползали; так у меня слева на голове появилась большая оранжевая клякса, и со временем она только разрасталась, вытесняя голубой фон. А у Даски, ну, были рыжие волосы.       Я тоже усмехнулся.       - И правда, - подтвердил я. Мой взгляд остановился на других игрушках, лежащих между нами, - Хм, смотри-ка…       Я начал складывать игрушки рядом.       - Малыш жёлтый, эта голубая, а у Бобби красный мех.       Честно, я сделал это не специально, но игрушки и правда повторяли мою цветовую палитру. Лили засмеялась и прикрыла рот ладошками.       - Хи-хи, точно!       После этого она сгребла все четыре игрушки и прижала к груди, слегка покачиваясь из стороны в сторону.       Я вздохнул. Мне… нравилось видеть других игрушек по-настоящему счастливыми. Это бывало так редко, но от этого я лишь больше ценил моменты, когда мне удавалось обрадовать этих детей хотя бы ненадолго.       Однако я не мог насладиться этой минутой тишины. В моей голове тикали часы. Нельзя, нельзя здесь долго оставаться. Кто знает, может, за мной опять следят?! Мне предстояло разрушить этот момент.       Я заставил себя медленно подняться на ноги.       - Ну ладно… Ты тут играй, а мне надо идти.       Настроение Лили изменилось в то же мгновение. Она забыла об игрушках, уронив их на пол, и с испугом вскинула голову ко мне.       - Нет!       Косичка схватила меня за руку, которую я протянул к двери.       На миг я даже растерялся – потому что я сам не хотел уходить, и, хотя я себя заставил, внутри это нежелание сохранилось.       - Нет-нет-нет! Останься, пожалуйста!       Лили потянула меня прочь от двери.       - Лили, мы же договорились… - начал я, аккуратно пытаясь отцепить от себя кончик косы.       Но Лили не слушала.       - Почему ты не хочешь больше со мной играть?! – закричала она, - Почему никто не хочет играть со мной?!       У меня заныло сердце. Почему я вынужден так с ней поступать?! Почему кто-то считает, что я должен так обращаться с кем бы то ни было?..       - Нет, Лили, я хочу, просто… - вяло возразил я, не в силах придумать ни одной причины, почему действительно обязан уйти.       - …Я что, была плохой игрушкой?!       Голос Лили дрогнул.       Тут уж я не мог остаться глух.       В тот момент я заколебался. Ещё не поздно было поступить по совести.       - Нет, нет, Лили, ты не плохая, всё хорошо…       Я повернулся к ней и взял её личико в ладони. Лили зажмурилась и начала громко хныкать, а я почувствовал, как все её косы оплетают меня, словно связывают.       - Тогда почему я тебе больше не нравлюсь?..       Я помотал головой.       - Конечно, нравишься, что за глупости. Если бы мне было всё равно, я бы просто не пришёл сегодня, так? Просто исчез и ничего бы тебе не объяснял, тем более не принёс тебе игрушки, правда?       Лили громко глотнула воздуха.       - Правда… Наверное…       - Просто бывают обстоятельства, которые сильнее нас, понимаешь? - вздохнул я.       Я никак не мог решиться. Не мог ни оттолкнуть её, ни остаться. Это ощущалось ужасно.       А Лили уткнулась лицом мне в живот.       - Ну что там снаружи такого?.. – жалобно протянула она.       Я снова вздохнул.       Снаружи может ждать мой ночной кошмар.       - У меня много дел. Меня ждут другие игрушки…       Я погладил Лили по затылку. Бедняга… Как могут остальные с такой ненавистью относиться к этому нежному существу только из-за её прошлого? Наверное, они просто не дают себе труд узнать Лили получше и понять, что, что бы ни было раньше, сейчас она совсем не тот монстр…       Но кольца волос на мне вдруг сжались теснее.       - …Но никто не сможет тебя обвинить, что ты не пришёл, если я тебя не отпущу, - медленно проговорила Лили.       Я опешил и рефлекторно попытался выпутаться, податься назад, но косы сцепились на мне только крепче. Что-то, что со вчерашнего дня ныло глубоко внутри моего тела, просто взорвалось болью.       - Ты останешься здесь и будешь играть со мной! Каждый день, всегда! – закричала Лили и попыталась, кажется, поднять меня.       Впрочем, не сказать, чтоб у неё получилось, вместо этого она просто сама приподнялась над полом (не удивительно, я весил как минимум в восемь раз больше).       - Лили! Отпусти, так нельзя! – в тот момент мне не пришло в голову ничего поумнее.       Я испугался, и всякие моральные дилеммы тут же испарились из моей головы – вот так просто. Я был слишком занят тем, что пытался освободить руки. К счастью, я мог просто по собственной воле сделать их немного тоньше и частично выскользнуть из чужой хватки.       - Я не дам тебе меня бросить! – закричала Лили вместо ответа.       Мне стало больно от этих слов – но в тот момент я уже не мог сочувствовать Лили: от боли физической у меня включился инстинкт «бей или беги», меня связали, и я не думал о том, кто это и что движет этим существом, мне нужно было освободиться.       Я потянулся и открыл дверь: косы Лили всё ещё были запутаны вокруг меня, и она не успела меня остановить. Я сделал несколько шагов назад, чтобы оказаться в коридоре…       - Прости, Лили!       …И резко захлопнул створку. Косы оказались зажаты между створками двери, и, мне кажется, я даже слышал хруст кости. Лили громко закричала, но хватка тут же ослабла. Косы отпустили меня. Я приоткрыл дверь на несколько сантиметров, и волосы в секунду втянулись назад. Изнутри раздался громкий, почти истерический плач – непонятно, от боли или от обиды.       Мне самому стало больно. Почему я это делаю?! Почему причиняю кому-то столько страданий?!       Я замер, не решаясь войти обратно, но и не закрывая дверь. Пару секунд я ещё боролся со своей совестью. Но потом…       - А-а.       Я вскинул голову так резко, что стало больно плечам.       Прототип сидел, как и в прошлый раз, под потолком. Его неподвижная улыбка казалась издевательской, и он предостерегающе покачивал пальцем. Мол, вспомни, что на кону.       И я закрыл дверь.       Я испугался. Струсил. Я не прекращу себя ругать за это решение никогда, но так же никогда, наверное, не перестану искать себе оправдания. Да, я не смог помочь Лили, но скольким другим игрушкам смог, потому что я остался в живых и они могли доверять мне…       Но это всегда будет звучать жалко.       - Хороший мальчик.       Прототип говорил чуть слышно, но я дёрнулся от его слов, как от пощёчины.       После этого, судя по звукам, Прототип удалился – я опустил голову и не видел. Он даже не остался проверить, чтобы я не передумал. Прототип знал, что победил.       Я… всё обернулось даже хуже, чем я это себе представлял. И я повёл себя, как полный урод. Но мог ли я что-то исправить? Нет. Даже если бы я сейчас вернулся, было бы поздно: я уже причинил Лили боль, этого не исправишь.       Я привалился спиной к двери. С той стороны всё ещё раздавался отчаянный плач. Я стоял и внимательно слушал – словно наказывая себя, мол, полюбуйся, что ты наделал.       Я не понимал, как я оказался здесь. В какой момент я растерял остатки человечности и стал таким же напуганным ребёнком, как и все вокруг меня.       Я никогда не был героем. И Плейтайм только укрепляла все эти нейронные цепочки, каждый день ломая меня об колено: каждый день заставляя совершать маленькие, но преступления против детей, которых я так хотел защищать прежде, думая, что мне это по плечу. Каждый день я подписывал решения о новых опытах и говорил себе: это не худшее, что может быть, это можно допустить, тогда ко мне прислушаются, если я однажды всё же скажу «нет». Если слишком часто кричать «волки!» - никто не станет меня слушать, когда волки действительно явятся. Поэтому нельзя поднимать бучу по пустякам. И за всеми этими предосторожностями я не заметил, как просто превратился в бесхребетную тряпку. Как «молчать и терпеть» стало опцией по умолчанию.       А когда я всё же осмелился подать голос – меня заставили замолчать насовсем.       Я стиснул кулаки. Мне хотелось себя ударить, сильно, больно, так, чтобы и так нывшие внутренности напоминали о себе подольше.       …Но это был тот момент, когда я понял, что мои мысли свернули куда-то не туда. Надо… надо отвлечься. Сделанного не воротишь, надо просто не думать об этом…       Это… напомнило мне дни моей работы ещё до превращения в игрушку. Когда после каждого сеанса я выходил, ненавидя себя, независимо от того, чем этот сеанс закончился.       Я вздохнул, заставляя себя отстраниться от двери. Надо покурить. Да, надо… Это всегда помогало. Побыть одному в спокойной обстановке, медленно дышать… Хорошо, что в моём новом жилете есть карманы, куда можно положить пару сигарет и зажигалку.       Я медленно пошёл прочь, запрещая себе прислушиваться к звукам за отдаляющейся дверью.       

***

      - Ну так… Что ты решил, Доуи?       Я тряхнул головой, приходя в себя. Воспоминания слишком поглотили меня. Та история… она правда очень на меня повлияла.       Я никогда не забуду, что Прототип заставил меня сделать. Что я сделал, потому что боялся его.       Поппи сидела на стопке книжек, которую мы положили на кресло, чтобы я вообще мог её видеть, и выжидающе смотрела на меня, беспокойно комкая подол своего платьишка. От моего решения сейчас как будто зависела вся её жизнь.       Не дождавшись ответа, она добавила:       - Прости. Я не могу тебя заставить, если ты не хочешь, просто… я знала, что ты не побежишь на нас доносить.       Это была правда. Чтобы игрушки охотнее ходили ко мне за помощью, я всегда повторял, что всё, что сказано в моей комнате, тут и остаётся.       Я нахмурился я выдохнул.       - …Да. Да, ты можешь устраивать встречи… сопротивления у меня.       И Поппи решила воспользоваться моим кодексом чести, чтобы попросить разрешения собирать в этой комнате членов какого-то кружка бунтовщиков против Прототипа. Ну и ещё это место идеально подходило, потому что попасть сюда можно было лишь по вентиляционным шахтам, и сам Прототип не смог бы этого сделать, даже если бы очень захотел.       Мне не нравилась вся эта затея, очень сильно не нравилась. Я был уверен, что эти повстанцы (это слово даже звучало слишком серьёзно для них) хорошо не кончат. Но, зная Поппи, если бы я отказал ей, она бы всё равно собирала своих единомышленников, просто где-нибудь, где их могли поймать в любой момент – так что я даже не стал пытаться её уговорить прикрыть лавочку в целом.       Поппи вздохнула с облегчением.       - О, Доуи… Ты представить себе не можешь, как много это для нас значит!       Поппи кое-как перелезла со своей стопки книжек на столик, чтобы подойти ко мне и с энтузиазмом потрясти мою руку (хотя учитывая разницу в размерах, она просто двумя ручками взялась за мой палец).       - Я буду тебе очень обязана!       Я усмехнулся.       - Брось, не о чем говорить. У меня есть… свои причины недолюбливать Прототипа.       За то, что он желает контролировать каждый наш вздох. И за то, что, если кто-то дышит не по команде, Прототип закатит истерику, как ребёнок, которым и является – не слишком достойно для правителя игрушечного царства. Да и последствия эмоциональной нестабильности шестиметровой машины для убийств с интересом к карательной хирургии намного страшнее, чем у замкнутого приютского мальчишки. «Недолюбливать» - звучит по-дурацки в таком контексте, но я никогда не любил слово «ненавидеть», оно мне всегда казалось слишком… радикальным.       - Беги, обрадуй своих друзей, - усмехнулся я и аккуратно подхватил Поппи на ладонь, чтобы помочь спуститься на пол.       - Непременно! – она активно закивала своей большой головой.       Я остался сидеть в кресле, наблюдая, как Поппи забавно семенит к выходу.       - Пока! Мы придём завтра в три! – бросила она, уже забираясь в вентиляцию.       - Договорились. Просто заходите, если что, я могу быть у Лили в это время, - отозвался я.       Я больше не задерживался на Сладкой Улице подолгу, но всё ещё носил туда еду. Правда, Лили уже не выходила меня встречать. Обычно я вовсе не видел и не слышал её. Просто оставлял пакет с едой около двери и стыдливо уходил.       С полминуты было тихо, слышался только стук фарфоровых ножек в вентиляции. Затем Поппи выбралась наружу, перебросилась с кем-то парой слов (должно быть, с большим телом-Кисси, с которой она часто ходила вместе), и они, похоже, удалились.       Ещё пару секунд было совсем тихо. Но потом…       - Доуи?..       Я вздохнул. Я ещё минуту назад услышал, как Гиблет зашёл через другой вход, за стеллажом, но не стал обозначать его присутствие: Поппи могла испугаться, что нас подслушали. В её опасном деле даже одна пара лишних ушей – конец света.       - Да, ты всё правильно понял.       Раздалось пыхтение, Гиблет выбежал из-за стеллажа (его длинные уши забавно развевались позади) и подскочил ко мне. Я снова наклонился и протянул руку, чтобы подсадить его к себе на колени.       С того момента, когда я нашёл Гиблета, прошло несколько месяцев, он уже полностью восстановился, но всё равно почему-то остался жить у меня. Кажется, он всё ещё пытался придумать способ вернуть мне долг и не собирался уходить, пока не отплатит за помощь – сколько бы раз я ни говорил, что он ничем мне не обязан и не должен брать на себя ответственность за моё решение. Гиблет всё равно бегал где-то целыми днями, а потом в нашей комнате исправно появлялась еда, лекарства, иногда самодельное оружие или какие-нибудь мелочи для обстановки. Это было приятным бонусом, но я в любом случае не возражал против компании, да и привык к обществу Гиблета, мы хорошо ладили. Честно говоря, мне было даже неловко, что он пытается поделиться со мной всем, что находит – в конце концов, я же раньше как-то обеспечивал себя сам, и вообще: Гиблет – ребёнок, как ни посмотри, а я взрослый, и я чисто физически больше и сильнее. Но я не мог открыто с ним поговорить об этом, ясное дело.       Гиблет обеспокоенно заглянул мне в лицо.       - Ты… правда пустишь сюда этих ребят?!       Я кивнул.       - Пущу. Тебя это беспокоит?       Да, комната была моя, но Гиблет ведь тоже тут живёт – его мнение должно учитываться.       - Ещё бы! – Гиблет возмущённо скрестил руки на груди, - Ты тут хозяин, и всё такое, но я… Это опасно! А если их накроют?! Ты же понимаешь, что тебе тоже влетит по первое число?! Ну и мне за компанию…       Я вздохнул и приобнял его – буквально обхватил ладонью. Конечно, я всё понимал.       - …Тебе страшно?       Гиблет ничего не ответил, только открыл и закрыл рот. Вид у него был обиженный. Конечно, ему, как любому ребёнку, хотелось со мной поспорить: нет, не страшно – но он знал, что я прав, и не мог.       - Всё в порядке, приятель, мне тоже, - я слегка погладил его по плечу, - Мы, я ввязался в опасную затею, и не могу тебе пообещать, что всё будет хорошо.       - Тогда… зачем? – растерянно спросил Гиблет.       Я вздохнул. Я сам не до конца понимал, для чего полез на рожон. Жизнь меня научила, что лучше не впутываться в то, что тебя не касается. В последний раз, когда я рыпнулся и попытался восстановить вселенскую справедливость, меня превратили в четыре центнера пластилина. А сейчас я зачем-то снова бросаюсь на амбразуру.       - …Понимаешь, даже если ты боишься – важно делать, что можешь, - я вздохнул, - Мы не собираемся поднимать бунт сами, безусловно. Я не готов, мне страшно. Но я помогу по мере сил тем, кто не боится. Обществу игрушек… нужна встряска, так я считаю. Кто знает, может быть, у Поппи правда что-нибудь выйдет. Но если бы я отказал – её затея наверняка бы провалилась, прямо сто процентов. Понимаешь?       Вот оно. Я сам этого не понимал, пока мне не пришлось сформулировать эту мысль для кого-то другого.       Гиблет задумчиво посмотрел на свою вывернутую наизнанку руку. Конечно, где-то внутри он был со мной согласен: Прототип – не лучший лидер, а его методы Гиблет прочувствовал на себе гораздо острее, чем я сам. Но я не собирался заставлять его проговаривать это…       - …Тогда я с тобой, - решительно заявил Гиблет и схватился за мою жилетку, заглядывая мне в глаза, - Я… Будем бояться вдвоём, да?       Я усмехнулся. Всё-таки он очень славный мальчишка.       - …Будем бояться вдвоём, - согласился я и погладил его по голове.       …Тогда я ещё понятия не имел, чем закончится эта эпопея. Не мог даже подумать, что скоро перестану быть молчаливым слушателем на собраниях повстанцев, что начну правда видеть в идеях Поппи выход и свободу. Что обрету семью в лице её последователей, больших и поменьше. А если бы кто-нибудь мне сказал, что через десять лет это я буду сражаться с Прототипом врукопашную, защищая то, что осталось от этой семьи – я бы и вовсе посоветовал этому кому-то проспаться.

***

Disconnected little souls

Toys detested and disowned

Hugs that never feel like home

At all; grow cold as good as gone now

Shattered dreams, splintered screams

Playtime starts when someone bleeds

All signs say to keep away

Come and see

All of the broken things, <…> that hide

All of the broken things, puppets on hopeless strings

All of the broken things inside

It’s all just good, clean, fun, if you

Hide the bodies and run, but these

Still undead memories; in the toy chest bleed

Broken things

Разъединённые маленькие души,

Игрушки, которых презирали и которых бросили,

Объятия, которые никогда не ощущаются, как дом,

Совершенно - но всё хорошее теперь утеряно.

Разбитые мечты, болезненные крики;

Время игр начинается, когда кого-то ранят до крови;

Все знаки говорят: держись отсюда подальше...

Приди и взгляни!

На все сломанные вещи, <...>

Которые здесь прячутся;

Все сломанные вещи, марионетки, безнадёжно запутавшиеся в нитках,

Все сломанные вещи - внутри.

Всё это хорошо, чисто, весело, только если

Ты спрячешь тела и сбежишь, но эти

Воспоминания ещё живы; в игрушечной груди истекают кровью

Сломанные вещи.

Конец.