И вечный бой, покой нам только снится

Ночь за окном вагона была привычно чернильно-густа. Поезд мерно шёл через тайгу, унося в своём стальном корпусе давящую тишину, напряжение, охватившее всех пассажиров без исключений, и несколько человеческих жизней, которые теперь уже ничего не значили на фоне предстоящих событий. Парень стоял в тамбуре, безысходно пытаясь разглядеть мелькающие во мгле деревья, стараясь занять свой разум хотя бы чем-то помимо тревожных мыслей. Стекло отражало его лицо — почти мертвецки бледное, с залегшими под глазами тенями от, кажется, бесконечного отсутствия сна и перенапряжения. Рана на боку отдавала тупой болью, растекающейся по всему телу, напоминая о недавней стычке. Хорошо, что пуля прошла по касательной, но гимнастерка всё равно была безнадежно испорчена, а под тканью уже алел не так давно наложенный бинт. Мимо приоткрытой двери бесшумно скользнул темный силуэт. — Геройствуете, Артём? — раздался слегка насмешливый голос за спиной. Светлов не обернулся, позволив себе лишь устало свести брови и сжать губы. Он, к собственному огорчению, узнал бы этот голос из тысячи. Всего несколько дней нежелательного знакомства, а уже способен по интонации определить. “Кошмар” — думает чекист. — Спать идите, Гарин. Концерт окончен. Николай Гарин, в расстегнутом темном пиджаке с неизменно крутящейся между пальцев сигаретой, подошел ближе. Как всегда, вместо выполнения просьбы уйти, он встал рядом, тоже задумчиво уставившись в темноту. От него привычно пахло табаком, явно недешевым, и, как ни странно, ощутимо одеколоном — среди пропитавших, казалось, всё вокруг запахов пороха и крови это явственно выбивалось из уже привычной картины, как и весь офицер в целом. — Ошибаетесь, милейший. Самый интересный концерт только начинается. — Мужчина поднес сигарету к губам и спустя мгновение выпустил струю дыма в стекло, и та поползла вверх витиеватым облаком. — Вы, например, почему не спите? Переживаете о чём-то? — с явной иронией в голосе проговорил он. Артём резко повернул голову, впервые взглянув на собеседника. В полумраке его глаза казались почти безумными. И неясно, от невыносимо мерзкой пульсирующей боли, вселенской усталости или надоедливого человека рядом. — Товарищ Гарин, — злостно процедил Светлов, — я переживаю, что вы до сих пор находитесь в одном пространстве со мной. Идите в купе. Я должен обеспечить вашу... безопасность пассажиров до прибытия, а вы её подрываете, шастая по составу в такой час. — О, так вы за меня волнуетесь? — Николай картинно прижал руку к сердцу, — Тронут. Прямо до глубины души. Но не извольте беспокоиться, под горячую руку чаще попадаетесь всё же вы. Даром, что чекист... — на грани шёпота пробормотал он. Он говорил легко, но взгляд его был цепким. Он видел, как собеседник чуть заметно повёл плечом, сжимая зубы в попытках сдержать то ли раздраженный, то ли болезненный выдох. Видел капли пота на виске, которые в промозглом воздухе тамбура не могли объясниться ничем, кроме... — Вы ранены? — вдруг сказал Николай, почти обеспокоено, и насмешка вмиг испарилась из голоса. — С чего вы взяли? — солдат выпрямился, словно по команде, лишь бы не выказать одолжения этому белокрысу, вечно сующему нос не в своё дело, не дать слабину. Уж перед кем, перед кем, но точно не перед ним. — Вы, товарищ чекист, конечно, картина маслом, но сейчас больше навеваете мысли о скорейшем вызове лекпома, — офицер щелчком отправил окурок в отсутствующую часть разбитого окна, не заботясь о его дальнейшей судьбе. — Пойдёмте, у меня в купе есть бинты и йод. Вы, конечно, человек-кремень, но если свалитесь с заражением крови мы все, боюсь, не справимся с потерей нашего бравого защитника. Светлов хотел было возразить, но острая боль кольнула в боку, напоминая, что гордость сейчас будет излишней. “Просто перетерпеть. Ничего ведь ужасного не случится?” — горестно подумалось ему. Купе парня оказалось таким же, как и он сам — по-солдатски чистым и каким-то безжизненно пустым. Кровать застелена, занавески не тронуты. И лишь шинель в углу выдавала наличие у комнаты владельца. Всё выглядело так, словно в помещении никто не числился вовсе. — Раздевайтесь, — скомандовал офицер, роясь в саквояже, который по пути захватил из своего купе. Обнаружив тишину в ответ, он обернулся и в привычной манере усмехнулся. — Боже мой, товарищ, какая стеснительность. Я вас в загс не зову. У меня руки из нужного места растут, уж первую помощь оказать я в силах, всё-таки не первый день на службе. Артём медленно, морщась, стащил с себя верхнюю часть формы, оставаясь в одной нательной майке, на что Николай тихонько присвистнул себе под нос. Чекист был красивым. Настолько, насколько вообще таковым может назвать один мужчина другого. Но сейчас тело было испещрено синяками и ссадинами, а на боку сквозь бинт угадывался свежий порез — пуля лишь чиркнула, но достаточно глубоко, чтобы не оставлять без внимания. — Садитесь, — офицер кивнул на кровать, а сам устроился напротив, слегка наклоняясь, вооружившись йодом и бинтами. — Держите, — он сунул опешившему Светлову в зубы конфету, непонятно откуда вдруг появившуюся в руках. — Чтобы не скулить. Темный шоколад, очень полезно для нервов. Артём поражённо уставился на мужчину, разбинтовывающего старый бинт, но спорить не стал. Пальцы Николая, вопреки ожиданиям, оказались прохладными, на удивление аккуратными и очень уверенными. Они касались его кожи с профессиональной осторожностью, обрабатывая края раны. — Как вы вообще дожили до своих лет? — Гарин покачал головой, промакивая ткань в йоде. — Прёте напролом, как будто у вас в запасе десять жизней. — Хватает одной, — глухо ответил чекист, сжимая зубы. — Одной для чего? Для того, чтобы превратиться в решето, едва перешагнув двадцатилетие? Ведешь себя как... как мальчишка, которому есть что доказывать, — игнорируя уважительное “вы” и практически прошипев последние слова, Николай хмуро склонил голову над раной, лишь слегка приподняв глаза, с немым укором глядя на собеседника. — Я выполняю свой долг, и вас это не касается, — с нажимом проговорил Артём. Голос звучал приглушенно и слегка неуверенно. Чекист хотел было инстинктивно прикрыть рану от неприятных ощущений и настойчивых, хоть и заботливых, рук импровизированного медика, как его запястье перехватили на полпути, давая понять: не стоит. Светлов не пытался вырвать руку, их лица оказались слишком близко. “Чересчур близко” — вновь недовольный голос совести в мыслях. В тусклом свете ламп карие глаза мужчины казались почти медовыми и непривычно теплыми — так он почему-то смотрел только на Артёма. Сменив гнев на милость, тот слегка приподнял уголки губ, вновь глядя как-то снисходительно. — Касается, Артём. Ещё как касается. От того, как мы делаем свою работу, зависит, доедут ли люди до столицы живыми. А мне, уж поверьте, крайне не хотелось бы подвергать нас всех опасности, — “особенно тебя” осталось не озвученным. — Предпочитаю видеть вас в добром здравии. Живым, — Гарин слегка коснулся холодной кожи запястья уже теплыми пальцами перед тем, как отпустить и приступить к бинтованию раны. — Вы могли остаться в своём купе, — тихо произнёс парень, чувствуя, как его окружает непривычное, будто в самом сердце, тепло от близости другого человека, — я бы перевязался сам. — Всё сам да сам... — с улыбкой произнёс Николай. — Мог, — легко согласился он, закрепляя конец бинта. Пальцы на мгновение задержались на бледной коже чуть выше повязки, — но, помилуйте, как же я могу оставить без присмотра такое ценное государственное имущество, самого отважного солдата. Это же почти измена родине. Считайте, решил побыть в роли спасителя. Офицер не спешил отстраняться. Светлов, на удивление, тоже. Повисшая в купе тишина лишь сильнее нагнетала атмосферу. — Да какой из вас спаситель, — сдавленно выдохнул Артём, глядя куда-то в район чужого воротника, лишь бы не в глаза. Несмотря на желание говорить строго, голос предательски сел. — Обижаете, — губы Гарина тронула та самая кривоватая усмешка, но глаза оставались серьёзными, какими-то усталыми. Он протянул руку и медленно, давая возможность отпрянуть, убрал прядь волос, прилипшую к влажному виску Светлова, — я сегодня прямо-таки сама добродетель. То конфетку вам выдам, то рану обеззаражу, то... — он внезапно замолк на полуслове. Взгляд его опустился ниже, задержался на линии сжатых, от неясных самому обладателю чувств, губ. Артём перестал дышать: кислород наотрез отказался поступать в лёгкие. Это было неправильно. Всё это: что Николай сидит так близко, что пахнет дорогим парфюмом, а не потом и кровью, как всё вокруг; что его рука всё ещё находится в непозволительной близости от его кожи, согревая даже через тонкую ткань майки; что внутри, в районе груди, разливается странное, томящее тепло, не имеющее к температуре в помещении никакого отношения. — Вы... — начал Светлов, но закончить не вышло. — Вы ведь понимаете, что ничем хорошим это не кончится? — прозвучало в ответ без тени насмешки. — Понимаю, — шепнул чекист, не глядя в глаза. Он словно не до конца осознавал, о чём вообще идёт речь. Или пытался убедить разум в собственной неосведомленности. Вновь тишина. Гарин приблизился. — Артём, — снова позвал он. И снова по имени. Названный медленно перевёл взгляд на собеседника, теперь уже не смея того отвести: — Чего вы хотите? Николай приподнялся, смотря теперь сверху вниз. Жалкие сантиметры. Он поднял руку и медленно коснулся пальцами щеки Артёма, провёл по разбитой скуле, заставляя парня едва залиться краской, остановился на подбородке. — Хочу, — голос снизился до полушёпота, будто их могли подслушать, — чтобы ты хоть на минуту забыл про свои большевистские принципы и устав. — Не могу, — обреченно выдохнул чекист. — Понимаю. Ничтожные миллиметры испарились в мгновение ока вместе с остатками некого подобия приличия. Их губы встретились. Сначала осторожно, Гарин словно сам испугался такого внезапного порыва, но Светлов не двигался — только выдохнул прерывисто в чужие губы и вдруг сам потянулся навстречу, хватаясь рукой за отворот пиджака, сминая дорогую ткань. Поцелуй вышел неловким, до ужаса неумелым со стороны Артёма. Сказывалось непрекращающееся напряжение последних дней, и, конечно, отсутствие опыта в подобного рода вещах. Николай, словно ощутив внутренние метания парня, притянул того ближе; настойчиво, но аккуратно и так правильно углубил поцелуй, одной рукой скользнул на затылок чекиста, перебирая короткие влажные волосы, другой — сжимая его плечо, удерживая от желания отстраниться. Светлов замер на мгновение, чувствуя, как жёсткая ткань пиджака колет кожу, как от Гарина веет непоколебимой уверенностью в совершаемых действиях, и как его собственные пальцы начинают мелко подрагивать на лацканах, что он не в силах разжать. “Под трибунал попрут” — неумолимо билось в голове страшное опасение. Но отступать было поздно. Николай отстранился первым, всего на несколько миллиметров. Его дыхание сбилось, и глаза сверкали как-то восхищенно, но в тени не разобрать; смотрел в чужие с таким торжеством и удивлением, что Артём на миг испугался: никогда он не видел его настолько довольным. Титаническим усилием чекист всё же отпустил чужую одежду. Нервная дрожь в руках всё не унималась. Он отстранился, оседая обратно на кровать, и, опершись ладонями в колени, уставился в пол. Сердце заполошно билось в груди, а мысли были непривычно пусты: позади остались все тревоги о долге и уставе, о том, что он — солдат, прилежный коммунист, а человек рядом — бывший царский агент. Осталась только глухая тишина. Вдруг на макушку опустилась чужая ладонь, снова перебирая пряди: — Ну что же ты, Артём... — в голосе его не было ни капли былой насмешки или иронии, а лишь участливость и капелька самодовольства. Светлов дернулся, продолжая тем не менее рассматривать очень интересный в данный момент паркет. — Вы ведь снова надо мной издеваетесь, да? — слова вырвались быстрее, чем он смог их обдумать, и звучали до того жалко и уныло, что скулы пуще прежнего залило краской от стыда и злости на самого себя. Сверху послышался задушенный смешок, а затем перед чекистом появилось ехидное лицо офицера, опустившегося перед ним на корточки, который, по всей видимости, не видел в сложившейся ситуации ничего предосудительного или неправильного. Слегка наклонив голову парня так, чтобы тот смотрел ему в глаза, Гарин картинно вздохнул, словно сейчас будет в очередной раз разжевывать общеизвестные догмы неопытному молодняку: — Послушайте, товарищ Светлов, если бы я действительно преследовал умысел злостно издеваться над вами, то выбрал бы более изящный вариант, а это как-то... некрасиво. Слишком даже для меня, знаете ли, — по мере того как он говорил, ладонь с волос переместилась обратно на щеку понурого солдата, а пальцы, едва касаясь, оглаживали кожу. — Да и какой мне резон в таком случае заштопывать вас посреди ночи, м? Пораженный откровением, Артём замер, не в силах произнести ни звука: никогда ещё Николай не говорил с ним так серьёзно. Это не может не... “Радовать?” — участливо заканчивает кто-то в голове. Светлов хмурится, отгоняя всезнающий голос то ли разума, то ли сердца. В это время Гарин следит за чужими муками совести с интересом ученого, явно наслаждаясь представившейся картиной и даже того не скрывая. — Ну что, я был достаточно убедителен? — едва не мурлыча проговорил он, вновь сокращая дистанцию. “Что за мания у него вечно врываться в моё личное пространство” — возмущается про себя Артём, но не пытается предпринять и одной попытки что-либо для возвращения этого самого личного пространства сделать. Вновь глаза в глаза. Вновь чужое тёплое дыхание на губах. И вновь ни одного достаточно убедительного аргумента, чтобы прекратить этот балаган. Все законопослушные граждане давно разбрелись по комнатам, опасаясь за свою безопасность, пока тот, кто должен её охранять, забывая себя, беззаветно целует некогда царского агента, некогда ненавистного и невыносимого, а сейчас до боли в груди нужного. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять табельного оружия, сейчас слабо впиваются в обтянутые плотной тканью чужие плечи, стараясь быть ближе, хотя, казалось бы, куда ещё: Артём намертво прижат к кровати чужим телом — захочешь, не сдвинешься, и, к собственному ужасу, его такой расклад более чем устраивает.