Рубины, Сталь, Обсидиан.

Прошло еще два года. К семи годам троица превратилась в негласных хозяев винтерфеллских теней. Они не играли с другими детьми, не гоняли кур по двору и не просили сладостей у повара. Они были похожи на маленьких, сосредоточенных хищников, запертых в детских телах. Никс теперь почти привыкла к весу рубинов на шее. Ожерелье Рейгара стало частью её существа. Оно подавляло девичью пластику, делая её движения резкими и уверенными. Но цена Богов была неумолима: иногда, просыпаясь посреди ночи, Никс в панике ощупывала своё лицо, не понимая, чьи это скулы и почему её голос становится всё ниже. В такие моменты она шептала имена — Эймма, Рейна, Висенья — чтобы не забыть, кем она была когда-то. Джон стал мастером недомолвок. Его паранойя, подпитываемая ценой Богов, превратилась в идеальный щит. Он знал, какой слуга ворует эль, какой гвардеец засматривается на служанок и о чем шепчутся септы в своих покоях. Для него мир был шахматной доской, где каждый мог оказаться предателем. Робб же был льдом. Абсолютным, непроницаемым льдом. Он был идеальным сыном: послушным, сильным, умным. Но внутри него не было ни капли тепла. Он обнимал мать, когда она просила, но чувствовал лишь запах её духов и тяжесть ткани её платья. Настоящим он становился только тогда, когда касался Никс или Джона — кольцо-корона на его пальце жадно впитывало их искры, даря ему короткие вспышки эмоций. И вот, наступил день, когда в Винтерфелле снова раздался крик новорожденного. — Еще одна, — коротко бросил Джон, сидя на полу в библиотеке. Перед ним лежала карта Вестероса, которую он уже выучил наизусть. — Опять девчонка. — Санса уже вовсю строит глазки конюшим и мечтает о рыцарях, — Никс поморщилась, не отрываясь от заточки маленького, но очень острого ножа. — Если эта будет такой же, я лично отправлю её в Старомест в септы. Нам не нужны лишние слабые звенья. Робб молчал. Он смотрел в окно, на падающий снег. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Отец говорит, она похожа на него. Темные волосы. Серые глаза. Никс замерла. Она вспомнила рассказы своего отца, Брандона, в Сумеречном лесе. Он с такой нежностью говорил о своей сестре Лианне — дикой, неукротимой, настоящей волчице. — Пойдемте, — Никс встала, привычным жестом поправив воротник камзола, скрывающий ожерелье. — Посмотрим на «волчью кровь». В покоях леди Кейтлин пахло кровью, молоком и целебными травами. Нед Старк сидел у кровати жены, держа на руках сверток. Когда дети вошли, он поднял голову, и в его глазах светилась странная, почти болезненная радость. — Подойдите, — позвал он. — Это ваша сестра. Арья. Джон подошел первым. Его рука потянулась к обсидиановому гребню, спрятанному в рукаве. Он ожидал увидеть еще одну «Сансу» — будущую королеву-предательницу. Но когда он заглянул в сверток, его сердце, казалось, пропустило удар. Младенец не плакал. Маленькая Арья смотрела на мир огромными, серьезными серыми глазами. В них не было невинности Сансы. В них была искра — та самая, о которой пел Рейгар в Сумеречном лесу, когда вспоминал Лианну. Арья внезапно высунула крошечную ручку и схватила Джона за палец. Джон вздрогнул. Гребень в его рукаве не просто потеплел — он обжег его. Впервые за годы его паранойя не закричала «Предательство!». Впервые за годы он почувствовал… покой. «Она — не Санса», — пронеслось в его голове. — «Она — кровь моей матери. Она — волк». Никс встала рядом с Джоном. Она внимательно изучала лицо девочки. — У нее лицо Старков, — сказала Никс, и её голос прозвучал необычно мягко. — Сильное лицо. Она протянула руку и коснулась щеки Арьи. Рубины на шее Никс пульсировали, передавая ей отголоски дорнийского жара. В этот момент Никс почувствовала странную солидарность с этой малышкой. Арье тоже будет тесно в рамках, которые ей навяжет мир. Арья тоже будет бороться за право быть собой. «Я научу тебя всему, чему меня учили мертвые короли, маленькая сестра», — пообещала Никс про себя. — «Ты не будешь вышивать розы. Ты будешь их срезать». Робб подошел последним. Он коснулся ручки Арьи, и кольцо-корона мгновенно отозвалось. Но это было не то яростное тепло Никс или холодная решимость Джона. Это было тепло настоящего, живого огня. Дикого и неуправляемого. Робб на мгновение зажмурился. Он почувствовал вкус жизни. Горький, острый, настоящий. — Она будет сильной, — сказал Робб, обращаясь к отцу. — Мы позаботимся о том, чтобы она стала мечом Винтерфелла. Эддард Старк нахмурился. — Она — леди, Робб. Ей нужно будет учиться управлять замком, а не… — Нет, отец, — перебил его Джон, не отрывая взгляда от Арьи. — Она — волчица. А волков нельзя запирать в клетках. Мы уже видели, что бывает, когда волков запирают. Нед вздрогнул от того, как многозначительно прозвучали слова семилетнего мальчика. Он посмотрел на троих детей, стоящих перед ним, и впервые за долгое время почувствовал настоящий страх. Они не были детьми. Они были древними душами, которые смотрели на мир свысока. Когда они вышли из покоев, Санса пробежала мимо них, напевая песенку о прекрасном принце. Она даже не взглянула на сестру. — Видите разницу? — тихо спросила Никс, когда они остались одни в коридоре. — Видим, — ответил Джон, его глаза всё еще лихорадочно блестели. — Санса — это лето. Ложное, сладкое лето, которое заканчивается предательством. — А Арья, — Робб посмотрел на свои пальцы, на которых всё еще ощущалось тепло младенца, — Арья — это зима. Настоящая, суровая зима Севера. — У нас есть три года, пока она не начнет понимать слова, — Никс сложила руки на груди, её фигура в полумраке замка казалась пугающе взрослой. — Мы должны подготовить почву. Сансу мы изолируем. Кейтлин мы не дадим влиять на Арью. — И назовем её «Нимерия», когда придет время, — добавил Джон. — В честь королевы-воительницы. Никс усмехнулась. Дорнийская часть её души ликовала. — Да. В честь королевы. В ту ночь в Сумеречном лесу, который всё еще жил в их снах, Рейгар Таргариен коснулся струн своей лиры. Он знал: баланс сил изменился. В игру вступила та, чья кровь была так же чиста, как снег на Стене. И в этот раз три мертвеца не собирались отдавать её на растерзание львам или оленям.