Я справляюсь

Рояль холодный и скользкий. Джонни успел свалиться с него три раза, и, хоть ничего себе не повредил, мама теперь подкладывает кофту, чтобы он мог лежать на крышке без риска. Когда она наряжается и выходит на сцену, крышка рояля в маленьком ресторане всегда приподнята — впрочем, в эти моменты и Джонни находится поодаль, обычно за занавеской, на барном стуле, и старается сильно на нём не крутиться. Или, если особенно хороший день, в зрительном зале, укрытый отцовской лапой, прижимается к груди под расстёгнутой рубашкой крохотной мордой. В маленьком зале ресторанчика отцу всегда жарко. Джонни пока не думает, почему, если отец пришёл и занял любимое место – с краю второго ряда – никто не садится ни сбоку от него, ни сзади, ни спереди. Получается крохотная вселенная: он, папин запах и папино тепло, мамина музыка; от всего этого в душе успокаивается буря, вечная спутница, если ты горилла и тебе чуть больше двух лет. Маму все слушают внимательно. У неё очень шуршащее платье, десять бумажных пакетов из сэндвичной так не шуршат, но пока мама за роялем, даже коварная блестящая ткань не издаёт ни звука. Платье Джонни подсознательно не нравится, он ещё не может сказать, чем, да и не хочет: если мама раз за разом выбирает его на сцену, пусть уж будет. Хотя бы репетирует в мягкой, растянутой вязаной кофте и брюках с тысячей карманов. В карманах всегда прячется что-то приятное для единственного слушателя: большая перламутровая пуговица, сушёные яблочные дольки, латунный бубенчик. И ещё, когда нет других зрителей, можно немного поучаствовать в музыке. Песню, которую мама репетирует сейчас, на публику она пока не играла – отрабатывает. Мама может провести за роялем часов шесть, оттачивая мелодию, ставя на строгое место каждую ноту. Подписывает что-то в партитуре карандашом, стирает, хмурится, записывает заново. Лучше всего, быстрее всего ей это удаётся, если папы вечером и ночью нет дома. Джонни чувствует: мама очень переживает, когда это так. Потому и спорится дело: рояль, уютная полутьма комнатки, любимое дело помогают отвлечься от тревоги. Сын ещё не понимает, отчего маме страшно, и всё-таки он рад, что мама приглашает его в своё маленькое убежище и разрешает лежать на рояле. Клавиши и партитуру во время игры трогать без спроса нельзя, хоть порой неведомый порыв так и тянет нажать белую или чёрную клавишу именно пока мама играет. Самому, без мамы, не так интересно. Без мамы вместо музыки у него выходит несвязный, неприятный набор звуков, так что, попробовав разок побегать по клавишам пальцами самостоятельно, Джонни перестаёт. Лишь слушает. - И, знаешь ли, я справляюсь лучше чем когда-либо, – мама поёт вполголоса, уделяет больше внимания игре: этот кусок, бридж, ей даётся труднее припева и куплетов. Джонни не шевелится, затаил дыхание. – Перепуган как ребёнок, хотя снаружи льда глыба... Удивительно, какой у песни печальный текст и какая подвижная мелодия. Впрочем, сейчас и музыка замедлилась, из истории, рассказываемой то ли в отчаянии, то ли с усталым облегчением, то ли с торжеством, за которое пришлось дорого заплатить – превратилась просто в работу. Джонни вчера заснул вовремя, не слышал, что у мамы и отца состоялся в таком же духе разговор. Не видел, как отец слишком резко распахнул дверь в комнатку с роялем, как тяжело нахмурился, как раздулись его ноздри. Отец так сердится. Но вчера на взводе были они оба.

***

- Пожалуйста, – Маркусу трудно сдерживать гнев, слишком многое сейчас на душе. – Я не ожидал, что Моргану и его парням вообще скостят срок, клянусь тебе. Мы с парнями не были к этому готовы. Ты сама понимаешь, он захочет отомстить за то, что мы в тот раз вышли сухими из воды, а они попали за решётку. Их после той перестрелки выжило втрое больше, чем нас. Мы можем не успеть тебя защитить. - И что ты предлагаешь? Дело же не только в том, что я единственная в банде получаю так кое-какие честные деньги, – жена складывает лапы на груди. Маркус видит, как её тоже потряхивает. – Это моя отдушина, я не могу жить без музыки, без аудитории. Ты обещал, что твои дела не помешают моему увлечению. - Вот, чёрт возьми, Никси, – Маркус ударяет по двери со всей силы. – Играй здесь. Без зрителей, но это не навсегда. Или я попрошу парней поставить здесь скамью и слушать тебя, вот и зрители. Пока мы не разберёмся, что они планируют. Пока не устраним угрозу. Морган хорошо знает, где нерв, в который меня можно ударить. Не можешь без музыки? А разве я смогу жить дальше без тебя? - Со мной ничего не произойдёт. В ресторане есть охрана. - Не слишком на неё надейся. Подумай хорошо: меня те охранники остановили бы? Никси отводит взгляд. Она просто не может не помнить, каким громадным Морган был ещё до тюрьмы и каким, несмотря на размеры, быстрым. Вдруг его из камеры не освободили, а выгнали от греха подальше? Тем тяжелее, что Маркус сам без ума от её, Никси, пения и игры. И тоже хотел бы, как прежде, приходить на её выступления без давящих мыслей. Ловить взгляд, спокойный, немного рассеянный — за роялем на сцене она и правда в своей среде. Очень ласковый. Хлопать громче всех. Пусть с недавних пор только одной лапой и по колену. Другие гориллы-папаши не носят сыновей на груди. А он в первый же раз, как Никси вышла после рождения Джонни играть, предложил сам его взять, а не оставлять дома с кем-то из банды. Чтобы не расставаться в такой важный момент, чтобы – всей семьёй, втроём, вместе. Маркус уже достаточно закаменел душой и отточил навыки, чтобы больше не бояться после каждой вылазки не прийти домой, не увидеть её. Но всё же каждый раз, когда не может занять место в зале, хотя бы пару минут казнит и ненавидит себя за это. Он первый хотел бы не позволить Моргану всё испортить. Но Никси должна помочь. Побыть благоразумной, пока он будет разбираться. - Пообещай, – Никси тыкается своим носом в его, – что послезавтра я смогу сыграть в последний раз. Морган ведь ещё не вышел? - Официально должен освободиться через неделю, но лучше не рискуй. Мы заплатим неустойку, – Маркус прижимается и лбом ко лбу. – Останься дома. - Дело не в деньгах. Мне просто нужно, чтобы у меня был этот последний концерт теперь, после… новостей. Чтобы была уверенность, что я вернусь к публике. Несмотря ни на что. Ты сможешь прибыть? Я помню, что ты собирался на дело. Но если это последний раз? Ради меня? Маркус тяжело вздыхает. В такой ситуации он никогда не стал бы думать над выбором. - И ради того, чтобы всё поскорее наладилось. А ты мне пообещай, что будешь осторожной. В конце концов, вечер освобождается у всей банды. Барри будет ждать за рулём, Дэрил возьмёт на себя второй, технический этаж ресторанчика, Эд проконтролирует служебный вход. Маркус подавляет усмешку: на этот раз точно всей семьёй. Обычно парни отмораживаются, мол, не любим ни джаз, ни блюз, ни баллады. Он и сам раньше не любил. Может, музыка до сих пор имеет смысл только если звучит от Никси.

***

-...и я справляюсь, хоть не без труда, – мамины пальцы нажимают на клавиши особенно сильно, она начинает вдруг петь тяжелее, давит на звук. Джонни сжимает кулачок и сосёт сгиб пальца, как новорожденный детёныш. – Я зашил все раны и ослабла вдруг в тебе нужда... Джонни чувствует всем сердцем, как мама в этот момент отстранена. Будь он немного старше, испугался бы: не про папу ли мама поёт? Но в маленькой вселенной будто бы ничего не изменилось. Правда, отца сейчас рядом нет. От него осталось утреннее объятие и прикосновение к затылку – взъерошил начавшую недавно отрастать шерсть на голове. Воспоминаний хватает. Когда мама играет и поёт с таким нажимом, она любит Джонни за двоих, за себя и за отца. «А папа, – приходит в голову странная и почему-то болезненная мысль, – он умеет любить за двоих?" - Я справляюсь, - мама будто борется с невидимым врагом, а Джонни не может даже пошевелиться, чтобы если не помочь, то дать хоть понять, что он рядом, - да, да, да… Одной лапе возвращается подвижность — её опять ведёт знакомый импульс. Джонни опускает кисть на клавиши выше, чем мама играет, нажимает ту, которую она называла "фа". Раз, другой. После шестого мама вдруг бросает игру, встряхивается и начинает хохотать в голос. - Внимательно же ты меня слушал! — мама подхватывает его с рояльной крышки, прижимает к себе. Прерывисто гладит по спине. — Там как раз такой аккомпанемент, только не в левой лапе, малыш! Нет, всё, раз ты научился импровизировать, будем теперь играть вместе. Хочешь? Ты хочешь, сынок? Крохотная вселенная увеличивается в тысячи раз, расцветает новыми оттенками всех возможных цветов. Джонни судорожно трясёт головой, соглашаясь. Мама опускает его на пол, и Джонни, не веря, что скоро будет и вправду можно играть с мамой, что она сама это предложила, отступает назад. Чуть не запинается о старый скейтборд, неизвестно, чей, он много раз пытался встать на него сам, но мама останавливала. И сейчас грозит пальцем: - Нет-нет, не всё сразу. Выбирай что-нибудь одно. Скейтборд, конечно, очень соблазнительный, но ему пока нет места в крохотной вселенной.

***

Вопреки строгому наказу выбрать, мама разрешает взять скейтборд с собой в ресторан вместо игрушки-канатика, который Джонни иногда любит завязать-развязать или пожевать, если скучно. Она успевает быстро, по верхам, как сама это называет, сыграть перед ещё пустым залом какую-то другую песню, не ту, что так усердно репетировала, переодеться в платье, натянуть перчатки. Джонни сидит в уголке гримёрной, катает ладонью скейтборд по полу рядом с собой. Перед глазами странная пелена, ему будто хочется то ли спать, то ли, наоборот, бежать куда-то со всех ног. В зале, судя по звукам, собирается публика. Джонни не видно животных. Не видно и отца, и вдруг он понимает, что очень хотел бы сейчас его увидеть. Прикоснуться, услышать густой успокаивающий бас. От папы своя музыка. Не такая волшебная, как мамина, но Джонни её тоже очень любит и тоже внимательно слушает. Вдруг со стороны чёрного входа, где почему-то сегодня притормозил дядя Эд, раздаются два громких коротких хлопка, а потом жуткий, продолжительный, болезненный рёв дяди Эда. Джонни зажимает уши лапами, мотает головой, зажмурившись: этих звуков он ещё не знает и потому боится. Тем более, мама подскакивает из-за гримёрного стола как ошпаренная на все четыре лапы. Она мечется взглядом от двери к занавеске, смотрит в зал, словно ищет и не находит там кого-то. По коридору всё ближе тяжёлый топот, и когда он превращается в настоящий грохот, мама хватает Джонни в лапы. Перепуганный ребёнок со всех сил сжимает скейтборд своей лапкой, но мама почему-то сейчас не против, не отнимает. - Молодец, - она распахивает шкафчик над гримёрным столом. Очень маленький, тесный. — Держись даже двумя, да покрепче. И пой песенку. Помнишь, какую ты мне помогал играть? - Я справляюсь, - шепчет Джонни, пока мама, раскидывая тряпки из шкафа, подсаживает его внутрь. - Да, да, да, - допевает мама. Она улыбается во всю пасть, но Джонни не становится спокойно, как это обычно бывает от её улыбки. — Повторяй эти слова, но ещё тише, одними губами. Только себе самому, никто другой пусть не слышит. И ничего не бойся. Настоящий музыкант ничего не должен бояться. Сможешь? По двери снаружи начинают колотить. Пожалуй, даже у папы не такие тяжёлые кулаки, а Джонни сто раз видел и слышал, как он лупит боксёрскую грушу. Почему папы сейчас нет здесь? Трещинки расчерчивают крохотную вселенную тут и там. Где папа, самый необходимый на свете зверь? Где? Мама в спешке засовывает тряпки назад, закидывая ими Джонни. Захлопывает шкафчик. Джонни не видит, как дверь наконец выламывают. Он толком и не слышит, потому что лопочет беззвучно, но для себя — оглушительно громко: - Я справляюсь! Да, да, да… Где-то на краю слуха раздаётся мамин рык, яростный и безжалостный. Джонни всегда думал, что она только играть так умеет. Судя по звуку, мама смело бросается на врага, на настоящего, но всё так же для него, Джонни, непонятного. Тот, кто пытается вторгнуться в крохотную вселенную, точно враг. Джонни сжимает губы — от злости и отчаяния. Упрямо повторяет мысленно, потому что немеет язык: "Я справляюсь… да, да, да…" Оглушающий хлопок всё-таки перебивает в сознании спасительную песню, второй заглушает, третий затыкает окончательно. Мама коротко и высоко, совсем не музыкально взвизгивает, визг переходит в клёкот, влажный и хриплый. Остальных звуков Джонни уже не слышит: от духоты и ужаса у него мутится в голове, и последнее, что он успевает запомнить — откуда-то издалека возвращается наконец отцовское тепло. Оно ещё не рядом. Может, отец по ту сторону занавески, а кажется, что в другой вселенной, далеко-далеко от их крохотной.

***

Маркус мчится по коридору, отталкивая официантов, неспешных гостей, заскакивает на сцену на всех четырёх лапах и отдёргивает занавеску. Дверь, скрипя, качается туда-сюда, зеркало упало, половина лампочек разбились, баночки с косметикой раскатились по углам. Никси лежит на животе, раскинув лапы в разные стороны, среди шерсти выше кромки платья — три чёрно-багровых пятна. Не заботясь, не попадут ли осколки под ладони, Маркус падает на колени рядом. Становится глухо, между виском и лбом пульсирует тупая боль. Тяжело раненый Эд доползает до гримёрной по коридору, находит в себе силы поднять голову, встретиться с боссом взглядом и только тогда теряет сознание. Маркус не знает, слышит ли он на самом деле встревоженные голоса остальных, кажутся ли они ему. Он приподнимает Никси голову, сжимая сильнее, чем было бы нежно — лапы неверны, не слушаются. Дыхания нет. Маркус сам едва не забывает дышать. Но когда кислород обжигает наконец лёгкие, он подскакивает, раздавливая несколько осколков тяжёлым ботинком. - Джонни! Где Джонни? Сынок, где ты?! Проклятье... Один из реквизитных шкафов закрыт криво, между дверцей и косяком торчит кусок какой-то ткани. Маркус дёргает дверцу, выламывая щеколду, раскидывает барахло. При виде живого сына горло перехватывает: Джонни вцепился в тот дурацкий скейтборд, неизвестно чей, Маркус дома задолбался об него спотыкаться, но Никси выбросить не дала — поставила зачем-то к себе в комнату. Губы сына дёргаются, словно у больного, но Маркус не в силах разобрать, что он бормочет, и не придаёт значения. Вытаскивает наружу, прячет на груди, прижимает голову, не давая повернуть. Увидеть. Застывает на месте, будто весь мир сейчас — одна огромная опасность, и только если не шевелиться, то выживешь. Джонни тоже послушно замирает, то есть, пытается. Его бьёт крупная дрожь — отец не в силах скрыть от Джонни ни страшный запах, ни отсутствие звука. Маркус всё-таки смотрит за занавеску. Официантка-лань подобрала выроненный им огромный букет розовых лилий и в недоумении рассматривает. Маркусу хочется разорвать самого себя. Последний концерт должен был стать самым запоминающимся, чтобы ей не было потом так уж горько не выходить на сцену. И он позволил себе выскользнуть в соседний цветочный магазин всего на пару минут. Только чтобы поддержать, дать почувствовать себя настоящей примой. Теперь принесут кучу цветов, думает он, лихорадочно гладя сына по спине. Может, как мировой артистке…

***

Джонни медленно ставит заветный сундук на пол. Глаза сами находят надпись на досье: прирождённый певец Он не пару дней пытался себя убедить: ничего нет в музыке хорошего, уж тем более не может музыка быть смыслом жизни. Обрывал себя, начиная петь, до недавнего времени зависал у груши, с гантелями, на брусьях часами, лишь бы устать и не мочь сказать ни слова, не то что спеть. И всё равно то и дело, сторожа отца с парнями, отвлекался, начинал напевать. Всё подряд, от рока до слащавых радиокомпозиций о любви. Отец ещё давным-давно вырвал дома радиоточку. И когда пришлось сняться с места, обосноваться на газовой станции, не подключил заново. Только всё это не помогло. Удивительный энтузиаст Мун нанёс три сокрушительных удара попыткам Джонни отрешиться от себя. Выбрал его, почти не сомневаясь (всё-таки, злорадно думал потом Джонни, голос у меня интереснее, чем у того жирафа), вздумал учить играть на пианино и подсунул в репертуар именно ту песню, которую Джонни перематывал в плеере или по телевизору всякий раз, как слышал. Отец только что сказал, что между ними нет ничего общего. Больно, но Джонни терпит, ведь хорошо помнит: это не так. Отец погорячился. Кое-что одинаково ценное для них было и есть, несмотря ни на что. И раз всё так вышло, лишь от Джонни зависит, будет ли дальше. Он пролистывает партитуру, качает головой. Сам, без мисс Ползли, всё-таки не разберётся. Надо слушать её внимательнее, не психовать. Джонни находит, прежде чем постучать к игуане, на фортепиано одну клавишу. Нажимает, держит. Записывает звук в память. Не чистое "фа", хотя, блин, самое чистое, какое может быть, и всё равно это не просто нота. Вместе с ней слышен в памяти чудесный довольный смех. Довольный им. Мама тогда похвалила. Джонни почти счастлив: он сохранил для себя способ ещё раз вспомнить момент.

***

- Ты чего такой грустный? — Розита искренне за него радуется. — Это успех! Джонни не отвечает. Совсем вымотан. Ему чуть-чуть, кроме всего остального, жаль, что не хватит сил попрыгать под выступление Эш: песню она наверняка написала крутую. Он не слышит ни возмущений со сцены Джудит, ни бешеных аплодисментов, ни как мистер Мун объявляет внезапно вернувшегося Майка. Мир становится для него беззвучным. Сейчас через глухую пелену смог бы пробиться лишь один мотив. И Джонни пытается петь себе его сам. В голове, даже губами не шевеля. Чтобы никто не услышал. "Я справляюсь, да, да, да…" Лишь тот, кто хорошо, лучше самого Джонни знает Джонни, мог бы догадаться сейчас не позвать, а кинуть камушком. Джонни оборачивается и срывается с места навстречу отцу. Отец всё такой же тёплый и мягкий, как много лет назад, и пусть Джонни больше не может висеть на лапе, как в детстве — запах успокаивает его, как когда-то маленького, успешно. Крохотная вселенная никогда не затянет свои трещины до конца, но теперь отец наконец услышал, что Джонни пытался донести ему — с той самой ночи, как мамы не стало. Он, гори всё огнём, справляется. У Джонни значительно окреп голос, и так как он сам над этим поработал, выходит, сам сделал свой шаг к их семейному "будет"? Или это маминой любви хватило, чтобы он во второй раз в жизни решился наконец нажать клавишу и всё изменить?