Мечты Пайридаэзы

Это глупо. Нет, правда, кому в голову пришли нежно-голубые фартуки с — это что, рюши? — в качестве формы бариста? Эта глупая форма просто непозволительно идет Кавеху. Он оглядывает себя в зеркало контрольный раз и одобрительно улыбается, решая все-таки распустить волосы, чтобы тут же завязать их обратно, вспоминая, где находится — за такое Дуньярзада выпишет… нет, штраф она ему не выпишет, потому что вычитать его можно только из десяти-пятнадцати «спасибо» от Дэхьи, брошенных на прощание, но все же. Все же хвост ему идет ничуть не меньше. Кофе Кавех готовит хорошо, правда по-своему, а, так как научить его местным правилам никто не успел, придется положиться на собственные умения — как-нибудь выкрутится. Ему море сейчас по колено, он так влюблен в этот знойный май, ему так свободно — конечно же, речь про вечные долги, которые внезапно оказались не вечными и месяц назад ему эту свободу даровали — а еще ему одиноко, но одиночество это не давящее, не грустное, скорее меланхоличное, романтичное и приятное. Наверное, потому, что его в любой момент можно скрасить друзьями. Они стали видеться чаще, что стало следствием возвращения Кавеху жажды к жизни, растущего, пусть и не всегда заметно, с каждым днем. Кавех так влюблен в этот май. Потому что несомненно ощущает, что это взаимно. Сегодня — один из теперь многих хороших дней. Привыкнуть к этому после затяжного депрессивного периода сложно, он будто учится ходить заново, только вот упасть теперь не боится. Возможно, стоило бы, но так не хочется. Хочется вставать по утрам, ласкаемым солнечными лучами, смеяться, работать, хочется наряжаться, светиться и встречать задержавшиеся на себе взгляды. Как давно он не был… собой. Как приятно вернуться. Он одаривает одного за другим посетителей приветливой улыбкой, он спрашивает их имена, он говорит им, что сегодня — и только сегодня! — они могут попробовать эксклюзивный напиток с манящим названием «Мечты Пайридаэзы», и улыбка его становится шире, когда их выбор останавливается на нем, но и не угасает, когда ему предпочитают что-то другое. Он принимает и дарит комплименты, готовит, готовит и готовит кофе, а затем утро заканчивается, и получается, наконец, выдохнуть. Как много все-таки людей встает в такую рань! Что-что, а вот с режимом сна у Кавеха все еще также… не плачевно, просто снова — по-своему, и менять это как-то даже не хочется. Просто сегодня — он заразительно зевает — такой день. Кавех уже столько сделал, а обычно в это время он только глаза продирает. Сейчас он их протирает, а, открывшись, они сталкиваются с видом пустой, залитой солнцем кофейни, и дальше все как в тумане — ежедневник, ручка, штрих за штрихом. На фоне ненавязчиво играет плейлист, явно составленный Дэхьей — ей тут такое можно. Ей, наверное, здесь можно примерно все. Он почти заканчивает набросок, и почти тишину разрезает звук уведомления — оно от Тигнари. Ответ улетает незамедлительно. Конечно, он придет к ним вечером на игру. Скетч выглядит очень даже сносным, но совершенно незаконченным, чего-то так очевидно не хватает — нужно обязательно подумать о недостающих детялях позже, потому что дверь кофейни открывается, и Кавеху приходится расстаться со скетчбуком на время. Он мигом оказывается у стойки, бегло встретившись со своим отражением в крохотном зеркальце рядом с кофе-машиной. Он думает, что нужно забежать после этой работы-на-один-день домой, чтобы переодеться перед… У Кавеха трясутся руки. Он хватает ртом воздух, понятия не имея, какие силы удерживают его на ногах. Он боится моргнуть, еще больше — шевельнуться. Он не хочет, не хочет верить своим глазам, потому что они — и сомнения в этом нет — его сейчас нагло обманывают, потому что подсознание играет с ним злую шутку, как и многие из оставленных в прошлом ночей. Этого не может, совершенно не может быть. Он такой красивый. Он выше, он вымахал минимум на голову. Точеный, чуть нагловатый профиль обрел взрослые, до невообразимого привлекательные черты. У него все еще та же стрижка — не изменилась ни на волосок, ни на миллиметр. Из-под рукавов серой меланжевой футболки не выглядывают, а таращатся бицепсы. Он такой красивый. Кавеху так страшно. — Кофе, пожалуйста. Черный, — звучит знакомый, нет, родной голос, и мгновенно режет Кавеху пополам сердце. В его руках книга — единственный объект, достойный его, ха, внимания, на ушах — наушники, еще и кремовые, они так невероятно сочетаются с его карамельной кожей, а Кавеха сейчас просто напросто от волнения вырвет. Что он там говорил про этот май? Пусть забудет. Кавех не двигается. Он все еще пытается восстановить кажется навсегда потерянную связь с реальностью, а Аль-Хайтам стоит напротив него — руку протяни, и дотронешься — и неотрывно читает. Это точно какая-то шутка. Если это окажется шуткой, Кавех никогда больше не сможет дышать. Сегодня вы можете попробовать наш эксклюзивный напиток, крутится на языке, но с него не слетает. Все слова, идущие в голову, кажутся глупыми и недостаточными, как всегда и бывает, когда говорить хочет сердце, когда душа рвется, а произнести-то и нечего. Как ты, Аль-Хайтам? Как прошли те пять лет, что мы с тобой не виделись? И самое главное. Почему. Ты. Здесь. — Ты уехал, — вырывается. Хочется забрать назад. Аль-Хайтам поднимает глаза. Кавех чувствует, как шатается, как в его глазах тут же собираются слезы. Перед выстрелом не работают никакие предупреждения. Этого выстрела он ждал целых пять лет. — Здесь… — Аль-Хайтам мнется. И это, это успокаивает, он все такой же неловкий, он все такой же, он… — Здесь работает Дэхья, — заканчивает он, и голос у него сдавленный, и это, в целом, худшее, что сейчас можно сказать. Ведь есть столько всего. Между ними — огромная пропасть. Кавех закрывает глаза, делает глубокий вдох и отвечает: — Я сегодня за нее. — Значит, ты не работаешь здесь? Кавеху хочется сорваться в истерику — они что, правда говорят… вот об этом? Сколько раз, сколько сотен, тысяч раз он представлял себе эту встречу. Как же это нелепо. — Нет. Я работаю на себя, у меня много успешных заказов, я так скучал по тебе, я купил себе новую рубашку вчера, она мне так нравится, я все еще помню твой запах, я отрезал волосы, я больше их не крашу, я дружу с нашими общими друзьями, я хожу мимо нашего дома, тебя нигде нет, папы нет, мама уехала, ты уехал, я полюбил красный цвет, в последнее время я засыпаю под странный тру-крайм, я больше не пью, мне так не хватает разговоров с тобой, мне так нравится этот май… Он не говорит ничего. Просто смотрит — ждет — и видит, как в глазах напротив точно также переворачивается весь мир. Аль-Хайтам редко выражает эмоции, но его глаза — Кавех все еще может читать их без единой запинки. Никто из них не слышит, как начинают приходить люди. Как образовывается, какая-никакая, очередь, ведь на часах обед, и, пусть так и кажется, мир не застыл, как бы сильно не хотелось обратного. — Молодой человек, вы будете заказывать? — говорит кто-то сзади, и Аль-Хайтам дергается, он так похож на прежнего себя. Что, если он… не менялся? Аль-Хайтам отходит в сторону, не сводя с Кавеха глаз, а Кавех тщетно пытается собраться, и угораздило же этой встрече случиться именно сегодня, сейчас, когда ну вообще никак нельзя подставить Дэйхью, когда нельзя сорваться с места и убежать далеко-далеко, схватив Аль-Хайтама за руку. Это сюрреалистично. Времени как будто не существует — прошло столько лет, Кавеху казалось, что все в прошлом… чушь полная. Кавеху никогда так не казалось. Он все еще помнит, каково это — ощущать руку Аль-Хайтама в своей. Осознание того, что до Аль-Хайтама и правда можно дотронуться, дурманит разум. Кавеху было больно, Кавех старался с этим справляться и научился с этим жить. Кавех затыкал эту боль другими людьми, а потом эту боль просто сменила другая, превратив ее в бесконечный поток сожалений. А еще, совсем немного, в надежду. На что. На что. — Я… — Черный кофе, — подхватывает Аль-Хайтама Кавех, пытаясь быть сильным за них обоих. Не он один сбит с толку. Не ему одному сейчас вскрыли грудную клетку и так и оставили — мол, живи с этим, делай что хочешь. В конце концов, он старше. Кавех… Кавех делает Аль-Хайтаму кофе. Не черный, а как делал ему всегда — добавляет и сливки, и мед, и ванильный сахар, не жертвуя при этом крепостью, а еще выдерживает идеальную — его любимую — температуру. И сует ему в руку Мечты Пайридаэзы. Кавех надеялся, но они не соприкасаются пальцами. Он благодарит его за заказ и принимает следующий. Глаза стеклянные, лиц он не различает, мысли где угодно, но не здесь, и Кавех просто благодарит свое чувство ответственности, натренированное работать на автомате. Он обжигается и даже не дергается, он открывает новую упаковку миндального молока, и оно прыскает на без пяти минут девственный небесно-голубой фартук. Ох, ну конечно, он все еще в нем, куда ему деться. А потом. — Ты свободен сегодня вечером? Нет. — Да. Но ребята поймут. Кавех пока что не понимает совершенно ничего. Он смотрит на Аль-Хайтама, снова моментально позабыв о посетителях, смотрит и не моргает. Моргать страшно до боли в висках. Этот мираж может исчезнуть также легко, как появился. — После работы. Могу я… — начинает Аль-Хайтам. — Да, — кивает Кавех, не имея ни тени сомнения. Аль-Хайтам уходит, а для Кавеха остаток рабочего дня тянется чуть ли не столько же, сколько эти ледяные разъединившие их пять лет.

***

Кавех думает, что Аль-Хайтам не придет. Он убирается, он моет кофе-машину, он застирывает фартук, он рисует свежие стрелки и думает, что Аль-Хайтам не придет. Аль-Хайтам приходит с букетом из Падисар. — Привет. Кавех застывает. Он планировал, правда собирался — но так и не решился написать об истиной причине своего отсутствия на сегодняшней игре друзьям. Не потому, что не хотел, а потому что. Ну. Он сам до конца в это не верил. И до сих пор не верит, если точнее. Аль-Хайтам, в отличие от него, переоделся — теперь на нем зеленый пуловер, из-под которого торчит белый ворот рубашки, на котором, в свою очередь, расположились наушники. Ого, он их снял. Кавех же просто снял фартук — остается лишь надеяться, что он выглядит если уж не свежо, то хотя бы не отталкивающе. — Привет, — сглатывает он. Все такое хрупкое. Мир вокруг вдруг ощущается не надежнее карточного домика — выдох — и все одномоментно рухнет. Кавех готов больше никогда не дышать. Аль-Хайтам же… делает первый шаг. А за ним и второй, и третий, и вот уже оказывается прямо напротив. И протягивает букет. — Если ты считаешь, что цветы неуместны… — Уместны, — ломано улыбается Кавех. Подумать, было ли это завуалированным вопросом о том, состоит ли он в отношениях, Кавех не успевает. Потому что он принимает букет, и за этим следует тут же: — Пойдем? Нужно разбудить свою гордость. Это все просто немыслимо и нелепо, как можно, после стольких лет, столь надолго въевшейся боли… — Пойдем. Будь что будет. Кавех берет цветы, а еще берет все вещи, что принес сегодня в кофейню — с собой. И это неудобно, но он не говорит ни слова. Он же тоже неуклюжий, сейчас — особенно, он попытается достать ключи и сделает это так, что в конечном итоге придется ими жонглировать, он… — Может… — осекается Аль-Хайтам. Будто взвешивает. Думает, имеет ли право? — М? — поднимает глаза Кавех. Он и правда сейчас задохнется. — Я возьму? Можно занести к тебе. Можем оставить здесь. Если они пойдут к нему, Кавех закроет дверь и никогда его оттуда не выпустит. Он вот настолько сейчас безнадежен. — Можем занести, — соглашается Кавех. И отдает все Аль-Хайтаму в руки. На улице сумерки. Они идут рядом, они совсем, совсем близко, а Кавех даже близко понятия не имеет, как завести разговор. О, он прекрасно знает, о чем и на каких тональностях хочет поговорить — он говорил бы без умолку, только дай — но понятия не имеет, с чего начать. Это давит так сильно, и вообще, почему на улице так душно, уже ведь вечер! — Подумал, что я теперь бариста? — спрашивает Кавех. — Нет, — без замедления отвечает Аль-Хайтам, — Подумал, что это какая-то благотворительная акция, как только тебя там увидел. — Ты!.. — цокает Кавех. — Я? Ну же, удиви меня, скажи, что тебе заплатят. — Ты!.. Аль-Хайтам, ты не можешь… …Знать меня так хорошо. Все еще. Все еще… — Принимается за «да». И они просто… начинают. Просто разговаривают. Кавех рассказывает не обо всем, но очень даже о многом. Аль-Хайтам слушает, отвечает на вопросы. Снова слушает. Это так просто. Они как будто и не разлучались совсем. Как будто эта пропасть, что, Кавех думал, пролегла между ними — лишь муляж, ничего серьезного. Но так ведь не бывает, да. Да? Аль-Хайтаму, в отличие от Кавеха, кажется, все это не видится таким хрупким — его комментарии по поводу его, Кавеха, жизни, как и раньше обращены в пули, что летят одна за другой — вот только они не ранят. Попадают, куда надо, но лишь легонько царапают, словно их единственная цель не причинить боль, а обратить на проблему внимание. Кавех учится на своих ошибках, поэтому он смакует каждую секунду, проведенную рядом. Старается запомнить каждое слово, что говорит Аль-Хайтам, вплоть до скорости и интонации. Вслушивается в звук его шагов. Смотрит на него каждый раз, как представляется возможность — не украдкой, а прямо — и внимает его едва движимой мимике, прищуру изумрудных глаз. Он не позволит себе упустить ни мгновения, потому что он уже был там — на месте человека, который не предавал значения таким, как тогда казалось, мелочам. На месте человека, который из-за этого остался ни с чем на целых пять лет. Было бы легче, помни он все в таких подробных деталях — засыпая, он бы имел возможность обматываться в старательно сотканное из этих ниточек воспоминаний одеяло снова и снова. Но у него не было почти ничего, кроме тепла кожи Аль-Хайтама, что, спасибо хотя бы на этом, так ярко врезалось в память и там и осталось. Больше он этого не допустит, даже если им отведен всего этот вечер, один единственный вечер. Он возьмет от него все, что только сможет — пусть лишь глазами, лишь ушами. Это сокровище, которое никто у него не отнимет. Кавех будет хранить его в своей памяти бережнее, чем свое собственное имя. — …И когда Тигнари съехался с Сайно, я снял эту квартиру, — кивает Кавех на дом, выросший перед ними. — Она небольшая, но довольно уютная. И это — первая ложь за вечер. Жить одному для Кавеха сродни пытке, это неописуемо больно, это буквально против его природы, даже теперь, когда все нормализовалось. Аль-Хайтам хмыкает, но эта деталь скрывается за букетом, что он держит в руках всю дорогу. Кавех мнется. Он строит в голове сценарии и останавливается на двух. И первый… первый — безопасный. Он возьмет у Аль-Хайтама вещи, поднимется к себе, оставит их там и вернется. Они пойдут… куда? Наверное, в какое-нибудь кафе с кучей народу и, только не это, живой музыкой, потому что сегодня пятница. Они проведут вместе хороший, почти идеальный вечер. Посидят, как старые знакомые, и так и разойдутся. Может, обнимутся на прощание, и Кавеху удастся коснуться щекой его шеи — получить хоть какой-то контакт кожа к коже. Почувствовать хоть что-то. Может, так им и надо. Они же оба… Ладно. Второй вариант заключается в том, чтобы… — Поднимемся ко мне? Первый вариант не настоящий. Не живой. Не их. Кавех так боится услышать «нет». Аль-Хайтам кивает и заходит внутрь. У Кавеха чисто. Да, присутствует, как и всегда, частичный творческий беспорядок, но в общем целом — чисто. Он пытается предугадать реплику Аль-Хайтама на этот счет вплоть до той секунды, когда они переступают порог его нынешнего пристанища. Не до этого сейчас все же. Кавех не включает свет, он берет у Аль-Хайтама букет и проходит в кухню. Он совершенно растерян и совершенно не понимает, что говорить и как себя вести. Кавех часто, насколько это возможно, принимает гостей — он их любит. Но это. Аль-Хайтам. Что с ним вообще теперь делать. Кавех заходит на кухню, наливает воду в вазу, ставит цветы и хватается за голову. Аль-Хайтам не прошел, он стоит у входной двери. Аль-Хайтам — в паре метрах от него. В его квартире. Из плоти и крови. И по какой-то причине это даже не сон. На голову Кавеха обрушивается лавина из воспоминаний. Одним махом перед глазами проносятся все их ссоры, все длинные, эмоциональные разговоры. Их первый и единственный недопоцелуй. Каким же он был трусом. Как же Аль-Хайтам его потом обидел. Он видит и чувствует все так, будто это было вчера. И этого становится так много, так много, что… — Кавех? Тяжесть руки на плече возвращает его в реальность. Кавех слышит частое, шумное дыхание и совсем не понимает, что оно — его. — Прости, — говорит Аль-Хайтам. Почти шепчет. И кого он боится спугнуть. — Ты долго не выходил. Я… — Все в норме, — мотает головой Кавех. — Мы можем идти. — Нет, — отрезает Аль-Хайтам, — Ты еле стоишь на ногах. Садись, я подам воды. Почему никто из них не включает свет. Кавех оборачивается. Он собирается кивнуть, собирается сесть, как ему и сказали. Глаза Аль-Хайтама блестят в свете уличных фонарей. Кавех делает шаг. Он задевает своей рукой руку Аль-Хайтама. Она такая теплая. У него все такая же нежная кожа. Кавех задыхается. Он не ждет, что ему ответят. Он вообще ничего не ждет. Он… Этот поцелуй — другой. Они все те же. Одной рукой Кавех переплетает их пальцы, другой — притягивает Аль-Хайтама к себе за талию и целует его, целует робко и боязно, но уже по совсем другим причинам. Другим, чем тогда. Аль-Хайтам отвечает, он прихватывает нижнюю губу Кавеха своими губами. Так нежно. Они такие нежные друг с другом сейчас. — Прости меня… — шепчет Аль-Хайтам. — Не за что, — Кавеху так больно от него отрываться. — Я так скучал… Он покрывает лицо Аль-Хайтама маленькими мокрыми поцелуями, он целует его скулы, целует его за ушами — да, вот здесь, Аль-Хайтам так хорошо и явно откликается, когда он целует его здесь. — Уехал… — поцелуй. — Я так скучал… — поцелуй. — Оставил меня… — поцелуй. — Одного ставил… — поцелуй. — Думал, что так будет лучше, — мурчаще отзывается Аль-Хайтам. — Глупый… глупый… не могу с собой справиться, останься, не уезжай, а если уедешь, забери с собой, не уезжай, Аль-Хайтам, я… Аль-Хайтам запускает пальцы Кавеху в волосы, и это невыносимо хорошо. Он целует его — страстно и горько, а Кавех тает, он едва отзывается даже. Он спит, без сомнений это всего лишь жалкий, но такой сладкий сон. Вот бы никогда не проснуться. — Никуда не денусь, если только ты сам не попросишь. — Шепчет Аль-Хайтам губы в губы. — Никогда, — и это, кстати, вторая по счету ложь. Кавех себя знает, он знает, что в сердцах может чего только не наговорить. Но сейчас он об этом не думает, сейчас произнесенное «никогда» толкуется единственно верной истиной в его голове. Впрочем, не один он в этой комнате способен ранить словами со страшной силой. Кавех вновь тянется за поцелуем — кажется, теперь только так он может дышать — но Аль-Хайтам мягко отстраняется. Кавех слышит, как у него по сердцу проходит трещина. — Нам нужно поговорить, — замечает Аль-Хайтам. Он старается звучать спокойно и стойко, но сбившееся дыхание его подводит. — Говори, — щекочуще улыбается ему в шею Кавех. Это отвлекающий маневр — тем временем его пальцы, так невинно гуляющие по спине Аль-Хайтама, его, ой, как невовремя об этом думать, младшего, скользят под мягкую ткань и наконец оказываются там, где мечтали. Видеть новое тело Аль-Хайтама — одно, но трогать эту сильную, теплую спину… — Кавех. — Мне… — Да. Отпусти меня и давай присядем. Кавех недовольно мычит, но повинуется. Он все же включает свет — ладно, только маленькую лампу над столом — и садится. Аль-Хайтам еще с минуту стоит, но потом все же присаживается напротив. Это невыносимо, Аль-Хайтама так хочется сейчас. Глупо, конечно же, в первую очередь, этого еще сейчас не хватало. Но его руки, эти сильные руки, что еще пару мгновений назад гуляли по его телу, были в его волосах… — Ты велел мне никогда больше не показываться тебе на глаза. — Без обиняков произносит Аль-Хайтам. Не в укор, даже не с болью. Просто факт, будто напомнить, вдруг Кавех забыл. Кавех помнит. Поэтому он кивает: — Ты ранил меня. Сильно, на самом деле. Я пытался защититься, как мог. — Все так, — соглашается Аль-Хайтам. Неужели о таком вообще возможно просто сесть и… поговорить. — Но ты здесь. — Но я здесь. Я приехал не к тебе, — а вот это немного больно. — Я не говорю, что не хотел тебя увидеть. Я хотел. Каждый день. Я хотел. Но я дал слово. Поэтому… — Т-ты приехал не впервые? — у Кавеха мокнут глаза. — Я приезжаю примерно раз в сезон, чтобы следить за домом. Дом. Ну конечно же… — Но почему… ты ни разу… — Я старался не попадаться тебе на глаза, как ты и просил, и у меня это даже хорошо получалось. Кофейня Дуньярзады — безопасная территория, я спрашивал у Дэйхьи, ты появляешься там только летом, и то редко. — Нет… — Кавех абсолютно беспомощно машет головой, — Ты не мог… нет. Аль-Хайтам, я… не думал, — и шмыгает носом, — что ты воспримешь мои слова всерьез. Я думал, что ты уехал, потому что… — Потому что больше сам не хотел тебя видеть? Кивок. — Подержи эту мысль в голове чуть дольше минуты и поймешь, что ни в одной из вероятностей я не мог бы сделать подобного. И это… правда. Кавех знает, что это правда, он как сейчас видит перед собой полные чувств — таких еще юных, но уже таких пылких — глаза, те же глаза, что смотрят на него сейчас, но раньше, гораздо раньше… Кавех знает, что Аль-Хайтам никогда не покинул бы его по собственной воле, как бы они не ссорились. Если только. — Ты думал, что делаешь это ради… меня? Почему. Почему эта очевидная истина пришла к нему только сейчас. Почему он не задумался об этом раньше. Как же так. Какой же ослепляющей бывает гордость. Кавех роняет голову в свои дрожащие руки. Рука Аль-Хайтама, протянутая через стол, гладит его по голове. — Я здесь, — напоминает он. — Я сейчас здесь. — Д-да, — не собирается спорить Кавех, — Но если бы я… если бы я подумал, если бы… пять лет. Он поднимает на Аль-Хайтама красные — ну, целиком то есть красные сейчас — глаза. — Аль-Хайтам. Пять лет. — Но мы все еще здесь. — Это так много… — Отнюдь, — пожимает плечами Аль-Хайтам, — Я бы так не сказал. Это довольно приличный срок, и, хоть сейчас я и говорю только за себя, я не чувствую, что время что-то серьезно между нами изменило. — Ты говоришь так, потому что стал старше, — улыбается Кавех. — Я говорю так, потому что мое сердце при виде тебя замирает одинаково — что тогда, что сейчас. Кавех ловит ртом воздух. Никогда, даже в самых своих иллюзорных снах, он и помыслить не мог, что когда-то услышит от Аль-Хайтама что-то и близко похожее. — Ты выглядишь удивленным, — замечает Аль-Хайтам. — Я просто… — Для тебя это не новость, Кавех. Кавех шумно сглатывает: — Я просто не думал. Не ожидал, точнее, что ты еще… Что ты вообще способен говорить подобные вещи. — Пришлось научиться, — да как ему удается оставаться таким невозмутимым! — Я не хочу провести остаток жизни в сожалениях. И если судьба подарила мне такой шанс, я только за то, чтобы им воспользоваться. Кавех хмурится: — Так уж? А если я, не знаю, был бы против? — Ты меня поцеловал. Вот здесь, примерно пять минут назад. Если я истолковал твои действия неверно… — Нет-нет, — Кавех начинает активно махать руками, — Я шучу. Прости. Неуместно сейчас. — Пойдем домой? У Кавеха внутри все переворачивается. Конечно же он кивает.

***

Дома Кавех узнает, что его комната все эти годы стояла нетронутой. Точнее, не так. Он узнает, что у него есть комната. Он узнает, что Аль-Хайтам каждый раз, что приезжал сюда, писал ему письма и оставлял на его, Кавеха, столе. Конечно же, он их читает. Не все сразу, по одному — в день, такова просьба Аль-Хайтама. Конечно же, он много плачет. Но и смеются они не меньше. — Я останусь на ночь, — заявляет Кавех в один из июльских вечеров. И остается насовсем. Они ссорятся, но учатся слышать друг друга и, самое главное, стараются вовремя остановиться. Чаще говорят друг другу «прости». — Я люблю тебя, — а затем и это тоже. Они лежат на кровати в комнате Аль-Хайтама, которая технически теперь стала их общей комнатой. Кавех рассказывает — много и громко — о том, как прошел его день. — …И я это зарисовал, а потом… Точно! — неожиданно для них обоих вскакивает он. Аль-Хайтам смотрит на него своим таким редким удивленным взглядом. — Я мигом! — Только и успевает пояснить Кавех перед тем, как выбежать из комнаты. Возвращается он весьма быстро, в его руках — скетчбук и ручка. Он садится на кровать, наспех завязывает волосы и рисует — быстрыми, уверенными движениями. — Вот оно! — Выдыхает Кавех. Он наклоняется к Аль-Хайтаму и нежно целует его, свободной рукой гладя по обнаженной груди. — Недостающая деталь. Самая важная, — шепчет он ему в губы. Кавех не показывает Аль-Хайтаму скетчбук, он целует и нежит его всю ночь. А на следующий день переносит набросок на холст. И дарит картину Аль-Хайтаму. О том, насколько криво она висит — вот совсем не криво! — они будут спорить долгие десятки лет. Аль-Хайтаму, на самом деле, все равно, виси она хоть вверх ногами. Но Кавеху этого знать не обязательно.