Литургия верных

Вечер в Роткове всегда наваливался внезапно, словно тяжёлое ватное одеяло, но тёплым оно не было. В комнате было зябко, несмотря на то, что старые батареи изредка издавали натужное шипение. Я только что прибежала из купальни — горячая вода была роскошью, которая быстро заканчивалась, оставляя после себя лишь клубы пара и временное ощущение чистоты. Я сидела перед зеркалом, кутаясь в объёмный махровый халат, который помогал мне согреться, и мерно водила щёткой по влажным волосам, которые, видимо, из-за нехватки витаминов и стресса путались и сопротивлялись. А может, они просто впитали в себя всё напряжение сегодняшней проповеди. Я смотрела на своё отражение, глядела в глаза, которые блестели слишком живо для той, кто считала себя лишь инструментом. Раздался короткий, властный стук в дверь, и я тут же выдохнула. Я ждала этого. Весь день я думала только о том, что поговорю с Дмитрием о том, что мне снилось.  — Открыто! Дверь открылась, впуская в комнату запах мороза, дешёвого табака и чего-то съестного. Генерал вошёл, не снимая тяжёлого пальто, лишь расстегнув его у горла. В одной руке он держал потёртый термос, под мышкой были две железные посудины, в свободной руке — пара жестяных банок и пакет с хлебом. Его взгляд на секунду задержался на мне — вернее на том, как капли воды стекают по моей шее, исчезая в ложбинке между грудей. Он быстро отвёл глаза, ставя ношу на стол. — Ужин по расписанию, — коротко бросил он. Его голос звучал хрипло, как и всегда после долгого дня на блоках. — Похлёбка из столовой, ещё горячая. И перцы, это Грег нашёл в закромах. Дмитрий начал по-хозяйски расставлять нехитрую тару. Он действовал чётко, по-спартански: две глубокие тарелки, две ложки, нарезанный толстыми кусками серый свежий хлеб. Я отложила щётку и подошла к столу, чувствуя, как от запаха еды сводит желудок. В этом мире голод был таким же верным спутником, как и страх, наверное.  — Ты сегодня рано, — сказала я, присаживаясь на кресло напротив.  — Дела на пятом блоке утрясли. Пока затишье. Решил, что тебе не помешает нормальная еда перед тем, как мы снова засядем за твои теологические ребусы и инструкции для нововеров. Он отвинтил крышку термоса, и я заглянула внутрь. Еда была простой: какая-то крупа, наверное, кус-кус, немного мяса и много жира, чтобы согреться. Но когда он открыл банку с консервированными перцами, в нос ударил резкий уксусный аромат, который сейчас мне показался слишком хорошим. Наверное, стоит перестать пропускать обеды. И, пусть их готовил Ноа, мне нужно было питаться чем-то более весомым, чем хлеб с маслом и солью. Пока мы ели, я вспомнила, как Анна впервые мне дала попробовать это блюдо. Некоторое время мы ели молча. Слышен был только стук ложек о края тарелок и завывание ветра за окном, который слишком явно проверял рамы на прочность. На прошлой неделе одно в соседнем крыле проверку не прошло, и теперь там всё было наглухо забито фанерой. Дмитрий ел быстро, сосредоточенно, словно заправлял машину топливом. Я же смаковала каждый кусочек перца, чувствуя, как острота возвращает меня в реальность из заторможенного состояния после службы, которая в точности повторяла начало моего сна, отчего становилось всё тревожнее. Наконец, когда тарелки опустели, а термос был закрыт, в комнате повисла тишина, которая требовала либо уйти, либо начать говорить. Дмитрий откинулся на спинку кресла, привычно потянувшись к карману за сигаретами, но передумал и просто положил руки по бокам от себя. Его пальцы, покрытые мелкими шрамами, нервно постукивали по подлокотнику. — Дмитрий, — сказала я тихо, не зная, как лучше начать диалог. — Насчёт вчерашнего… в кабинете. Когда мы возвращались обратно ты сказал, что сны — это просто мусор, гиперболизированные переживания. Помнишь? Генерал прищурился, в его глазах мелькнула тень настороженности, и он вытер уголки рта салфеткой, кивая: — Помню. И своего мнения не изменил. Мозг переваривает стресс, пластину, твой вечный недосып. Выдаёт картинки, которые пугают, потому что они не имеют логики. — Возможно, — я подалась вперёд, сжимая края халата на груди, кусая хрустящую горбушку, и, пережевав, продолжила: — Но раз это гиперболизированные переживания, как ты сам сказал, наверное, нам правда стоит об этом поговорить. Потому что то, что я видела… это не было похоже на случайный мусор. Это было похоже на правду, которую мы оба слишком тщательно прячем под формой и рясой.   Дмитрий замер. Постукивание пальцев прекратилось. Он смотрел на меня в упор, и я видела, как в его взгляде медленно возводятся новые баррикады. — И что же ты там увидела, Лэйн? — его голос стал тихим, и мне никогда не нравился этот полутон. — Очередной конец света? Монстров? — Я увидела тебя, — выдохнула я, не отводя глаз. — Не генерала. Не командира отряда. Я увидела мужчину в мятой футболке на американской кухне в тех домах, где аренда подешевле. Я видела женщину, которую ты не любил, но с которой делил постель. Стефани… Кажется, так её звали в моём сне.  Дмитрий резко выдохнул, и это было похоже на удар. Он не вскочил, не закричал, но всё его тело напряглось так, что, кажется, он ждал выстрела в упор. — Откуда ты… — он осекся, желваки на его челюсти заходили ходуном. — Блядь, это имя… Аня знает только её первое — Лусия. — Мелководье не спрашивает разрешений, Дмитрий. Оно просто срывает замки, — мой голос звучал пугающе ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я видела твою пустоту. Ту пустоту, которую ты заливал каким-то пойлом ещё там, в Штатах, прежде чем всё это началось. И знаешь, что самое страшное? В этом сне я была не одна. Там была вторая я. Другая. Та, у которой багряные глаза и которая знает о твоих желаниях больше, чем ты сам готов признать. И ты… Ты не прогнал её. Я думаю, это приснилось мне из-за того, как долго я прятала собственные чувства. Особенно после полугода этой мёртвой тишины. Я видела, как его пальцы сжались на ткани кресла. Тишина в комнате стала такой плотной, что мне стало труднее дышать. А может дышать стало трудно из-за переизбытка эмоций. За окном выл ветер, но здесь, в тусклом свете лампы, время замерло. — Злишься? — мой голос дрогнул, но я не отвела взгляда. — Злюсь, — честно ответил он, и в этом коротком слове было столько подавленной ярости, что я невольно сжалась. — Злюсь на то, что это чёртово Мелководье копается в моих кишках через твою голову. И на то, что ты… — он замолчал, подбирая слова, — что ты смотришь на меня так, будто я тебя предал. — А разве нет? — я почувствовала, как внутри закипает горькая обида, которую я давила, но не решалась заговорить об этом. — В лаборатории было слишком одиноко, Дмитрий. Пока я пыталась выжить, ты поверил Авелю. Поверил его словам о предназначении, вместо того чтобы просто поговорить со мной. Или хотя бы попытаться. Полгода, Дмитрий. Полгода меня для вас не существовало. Мужчина тяжело выдохнул. Он медленно поднялся с кресла, и его тень, огромная и ломаная, накрыла половину стены. Он не подошёл ко мне сразу — сначала он сделал круг по комнате, словно зверь в клетке, а потом остановился у окна, глядя на бушующую снаружи метель. — В тебе был коктейль из разных успокоительных и транквилизаторов, Лэйн. Даже Аня не до конца знала, что в тебе намешано, — заговорил он, не оборачиваясь. — Мы боялись вызвать у тебя эмоциональный отклик, который Донован пророчила как «точку невозврата». Боялись, что ты навсегда уйдёшь в психозное состояние. Я пытался с тобой говорить, Аня пыталась, Ян пытался, Грег пытался. Все пытались. И пытались мы каждый раз, когда тебе становилось чуть лучше, когда зрачки переставали быть размером с монету. Но ты вряд ли это вспомнишь. Дмитрий резко развернулся и в два шага оказался у кровати. Сухой, металлический щелчок кобуры, которую он привычным жестом повесил на спинку кровати, прозвучал в тишине комнаты как предостережение, которое я точно должна была воспринять всерьёз. Он опустился на свою половину и коротким, властным жестом поманил меня к себе. Я помедлила, намеренно затягивая эту паузу. Медленно доела последнюю острую перчинку, чувствуя, как уксусная горечь оседает на корне языка, странно рифмуясь с тем горьким признанием, что уже жгло горло. Когда я наконец встала и подошла, матрас натужно скрипнул и ощутимо прогнулся под моим весом, лишая возможности отступить. Я села на самый край, отчаянно цепляясь за хрупкую иллюзию дистанции, но она рассыпалась в прах: от Дмитрия всё ещё веяло колючим, въедливым холодом внешнего мира, словно мороз Сибири пропитал не его пальто, а саму кожу и тяжёлые, лежащие на коленях руки. — Ты лежала как овощ, Лэйн. Ты даже не могла говорить. Смотрела в потолок и шептала какие-то слова на латыни. Я сидел рядом часами, пока отряд спал, и думал: что от тебя осталось? И стоит ли мне пристрелить тебя сейчас, чтобы ты не мучилась там одна. Гладил тебе спину, когда ты переворачивалась на бок, но руку ты всегда скидывала. Потом мы выходили прогуляться, чтобы ты хоть чуть-чуть размяла ноги, но тебе быстро становилось плохо, и обратно в твою «палату» я нёс тебя на руках. Оказывается, к такому честному разговору я готова не была. Слова Дмитрия ударили под дых сильнее, чем любая галлюцинация. По щеке покатилась слеза, и я тут же отвернулась, яростно смахивая её ладонью. — Значит, ты смотрел на меня как на труп, — прошептала я. — Я смотрел на тебя как на единственное, что ещё имело смысл в этом грёбаном Роткове, — отрезал он, и в его голосе промелькнула грусть. Его рука легла мне на плечо, и эта тяжёлая, тёплая ладонь сжала его так, словно он боялся, что я снова исчезну. Я прикрыла глаза, впитывая это давление, которое ощущалось почти заземляющим. — Моё молчание после того, как ты очнулась… Это было трусостью. За каждый день этой немоты я успел снова возненавидеть себя. Думал о том, что из-за моего решения поверить тебе тогда мы отправились в Ротков, едва не погибнув. Возможно, всё было бы иначе. Я сглотнула от упоминания собственной лжи, и положила руку на его предплечье, мягко сжимая. — Всё было предначертано, Дмитрий. Ты ни при чём. — Предначертано? — Дмитрий горько усмехнулся, и я почувствовала, как его пальцы на моём плече напряглись, а затем нежно огладили кожу. — Это слишком простое оправдание, Лэйн. Небеса не принимали за меня решений. Я сам выбрал верить тебе, а не здравому смыслу. Я сам потащил отряд в эту дыру. — Если бы ты не пришла в себя, — его голос стал совсем низким, — я бы хотел заставить этот город ответить за каждый день, который ты провела в бреду. — Но я пришла в себя, — я перехватила его ладонь, переплетая свои пальцы с его. — И я здесь. Хватит считать себя виноватым в том, что мы всё ещё дышим, генерал. — Просто ты единственная причина, по которой я до сих пор не сошёл с ума в этом месте, Лэйн. И я не хочу тебя потерять. Он редко так открывался, и в груди снова защемило. Сильно переживать мне было противопоказано, потому что голова начинала раскалываться, и я просто смотрела на мужчину, думая, как сгладить это неловкое молчание. Но Дмитрий сделал первый шаг: подался вперёд, сокращая расстояние. Его рука переместилась мне на затылок, а пальцы зарылись во всё ещё влажные волосы. Он осторожно потянул меня на себя, заставляя склонить голову, и я почувствовала его горячее дыхание на своей шее, когда мужчина прижался губами к моему плечу, оставляя сухой поцелуй и вдыхая аромат моего геля для душа. Прикосновение не было нежным — в нём была сухая, почти болезненная потребность убедиться, что я здесь, что я тёплая и живая. Его щетина обожгла кожу, и я вздрогнула, чувствуя, как по телу прошла электрическая искра. — Расскажи мне, — прохрипел он, не отстраняясь от моей кожи. — Расскажи всё, что сделала с тобой та, вторая Лэйн в твоём сне. Потому что, кажется, я начинаю ненавидеть себя за то, что меня там не было на самом деле.

За теологические ребусы мы взялись лишь ранним утром. Ну а дописывал их генерал.