Точка росы

Следующее утро не было к Оде благосклонно. Темные круги под глазами и общий сероватый тон кожи выдавали бессонную ночь. Ода старался вести себя как обычно – однако он совершенно точно дурно выспался. Провалялся ли до утра без сна или просыпался, Такэмура определить не мог. Состояние сделает Оду более уязвимым в дрифте, но позже это нивелируется, в конце концов для серьезных нарушений в дрифте требуется такая же серьезная депривация сна, а так Ода лишь будет более раздражительным. Например, неодобрительно смотреть на завтрак Такэмуры, пусть тот и был съеден до того, как они пересекли порог блока, на котором с одной стороны висела табличка, что в нем располагается лаборатория исследований дрифта, а с другой располагалась широкая подъездная площадка, распашные двери, короткий коридор за которыми вел к двум экстренным операционным, и вывеска, цветом отвратительно напоминающая кровь кайдзю: "скорая помощь". Второй раз в сьют Ода переодевался с настоящим безразличием. Такэмура нырнул в прохладу дрифта. Горное озеро ненадолго сгустилось мраком, а потом выкинуло Такэмуру в комнату Оды. Сквозь окно светило солнце. Было красиво, и эту красоту Такэмура ощущал чужими чувствами, сам он на свет никогда так не смотрел. В его мире солнце грело – в мире Оды оно было кистью, высвечивающей и выцвечивающей фактуры. Возможно, Ода зря не стал художником. Такэмура воспоминание вернул: теплым весенним днем в Нагасаки. Такэмура ловил солнце на лицо и ладони, свои и… Ода почти заставил его повернуть голову дальше, но Такэмура мягко оттолкнул: нет. Ода если и успел, то увидел только край плеча, которое Такэмура все равно чувствовал своим. Солнце село. Ода попытался вернуться к воспоминанию, но Такэмура не позволил. Ни к тому, ни ко всему, что связано было в его жизни с людьми – теми, что были ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Такэмура не был излишне этичным человеком, потому что в какой-то момент все равно придется решать, чем жертвовать в системе ценностей, но были вещи, которыми он не делился. Воспоминания о любовниках. Побои отца. Смерть в дрифте. Дрифт стал "жарким" – Ода все же успел увидеть на чужом плече лычки Тихоокеанского Оборонного Корпуса, а может, просто узнал от Такэмуры, что они там были, и из того же знания понял, чье это было плечо. – Хмф, – презрительный звук, от которого Ода унаследовал лишь тихое фырканье. – Жить с этим, конечно, можно, но то еще уродство. Голос Оды старшего звучал воспоминанием в воспоминании, едва не оборвавшемся на высокой ноте, но Такэмура не зря десятки лет учился удерживать дрифт на чем угодно, от обожженного кофе языка нынешним утром до самого счастливого дня в детстве. "Уродство" перестало звучать так, словно радио теряло волну, и снова сфокусировалось – точкой зрения Оды на юношу с катаной в руках. Такэмуре юноша казался совсем юным, он был ровесником Оды сейчас, Ода же видел его взрослым и серьезным. Красивым. Юноша смотрел на Оду и говорил, указывая пальцами на собственное запястье, и Ода в соответствии со всеми традициями на это запястье смотрел не так. Прикосновения пальцев юноши к собственному запястью – поправить угол хвата катаны – оставались гореть. Некстати так же горели ладони после прошлого дрифта с Такэмурой, на проверке после. Вот, значит, как? Такэмура, наверное, дальше поступил, с точки зрения Оды, нечестно, за что и поплатился. "Вверх" по времени, как пальцами по предплечью, Такэмура прошелся по тому, что вереницей тянулось за этими касаниями ладоней. Взгляды украдкой – наибольшее, что позволялось себе; брезгливость от того, что иногда взгляды натыкались на прикосновения, в основном мальчиков к девочкам; моменты, которые Такэмура счел бы слишком простыми, чтобы вспоминать потом, и наконец обжигающая стыдом и недостойностью ситуация, в которую Такэмура буквально влетел с такой силой, что, кажется, чуть не выплеснулся из неподходящего ему (пока) по форме и размеру тела Оды. Ода знал, что в коридоре никого нет, и знал, что за дверью, в которой Такэмура запоздало узнал дверь в школьный класс, есть кто-то, совершенно определенный кто-то. Узкие ладони в поле зрения бесшумно приоткрыли дверь – ровно на столько, чтобы увидеть, как в полутемном классе целуется парочка. К этому воспоминанию сам Ода возвращался крайне редко, потому что даже сейчас чувствовался шок от того, что оба в парочке были одного с Одой пола – и хуже того, как Оду ударило осознанием того, что на месте одного из них хотел бы… ни в коем случае!.. мог бы… ни за что!.. оказаться он сам. Голос отца, словно комментирующий именно эту ситуацию, звучал эхом, не состыковываясь своей презрительностью с тем, насколько эти двое игнорировали (бы?) подобное высказывание. – Нет!.. – Ода это почти выкрикнул в лицо парню, что улыбался ему открыто и даже с некоторым вызовом. – Не заинтересован. Ода до сих пор ощущал стыд и страх, замешанные на том, что о нем после такого поведения подумают, и том, какое его поведение уже заставило кого-то подумать, что он такой. Он-то надеялся, что из всех его уродств и недостатков хотя бы этот ему успешно удавалось скрывать. Эмоции ощущались ярко, но незрело, сильно отличаясь от того, как ощущал себя Такэмура. И словно в ответ Ода потянулся к тому, где Такэмура чувствовал, чтобы узнать – как. Ответ хранился глубоко и давно – Такэмура еще задолго до Фудзимори, Егерей и даже вообще кайдзю, осознал, что привлекают его люди своего пола, но история была с плохим концом, и ее Такэмура избегал так сильно, что мог бы сказать, что забыл, если бы это не было ложью. Ответы были и другие, но даже среди них нужно было подобрать правильный, тот, что не вызовет в утонченном мозгу отвращения своей телесностью, но будет понятен. Оде следовало показывать то, чего Такэмура не так-то много и имел. За два часа до заката над Нагасаки, еще под теплым солнцем, ладонь в ладони, рукав форменной куртки с лычками – да-да, были лычки, были – губы горят от поцелуев. Как-как, как обычно и бывает, если целоваться и… как не знакомо? Чужая воля – любопытная и напористая – отмотала время еще назад, сильновато, когда губы еще не горели, зато горели ладони и предплечья от касаний, а щеки – не только от солнца, но и от того, что эти касания обещали. Ну же, дальше? Дальше закрытые глаза и поцелуи – торопливые, потому что не о поцелуях речь вообще, потому что Такэмура даже помнил, что они забились куда-то от посторонних глаз, потому что приперло нестерпимо… Что? Руки… Где? А вот это уже лишнее. Слишком личное – грязное даже, неуместное и не совсем принадлежащее Такэмуре. Он удержал, мягко оттолкнул, но эффект это возымело похуже призыва успокоиться: Ода надавил, затем попытался продавить, и хотя Такэмура был уверен в том, как закрывался, Ода был сильнее, чем можно было ожидать от человека, второй раз переживающего полноценный дрифт. Такэмура попытался вести, но желание Оды, подкрепленное его железной волей, не оставляло возможности ответить отрицательно, и в отсутствии опции договориться в дрифте, Ода сделал то, что делал в бою: инстинктивно атаковал. Объятия жаркие сменились холодными. Такэмура открыл глаза, но вместо лица напротив посмотрел вверх, где свет неясным пятном таял в толще озерной воды и понимал, что захлебывается – слишком быстро, чтобы смочь всплыть, и слишком сильно, чтобы это происходило только в дрифте. Его вывернуло нейропроводящим гелем прямо на пол. Ода стоял, сжав в руках шлем и глядя на то, как едва не утонувшего в геле Такэмуру приводят обратно в чувство, бледный, как смерть – которой едва не стал. Такэмура покорно посмотрел в фонарик. Реакция зрачков техника, очевидно, устроила. – На ногах стоять можете? – Нор-.. Гм, нормально, – Такэмура на мгновение пошатнулся, но только на мгновение. Тело по привычке среагировало чуть замедленно, как среагировало бы тело Егеря, подчиняющееся физике в большей степени. Нестерпимо хотелось высморкаться. Что ж, у нейропроводящего геля был безусловный плюс, заключавшийся в том, что от слизи из собственного носа он отличался только цветом. Он оглянулся на Оду – потерянного, словно вышвырнутого за пределы крохотного шторма из быстро двигавшихся вокруг Такэмуры людей. Такэмура вытер лицо. – Ода. Ты в порядке? – тот потерянно кивнул, даже не посмотрев ни на Такэмуру, ни на техника, опомнившегося, что реакцию зрачка нужно проверять у обоих пилотов, вышибленных из дрифта. Такэмура приблизился. Способность Оды смотреть сквозь была невероятной. – Нам нужен перерыв, – Такэмура знал, что звучит легко, однако реакция всех присутствующих была более чем красноречива. Ода покорно поплелся следом за Такэмурой. Вероятно, он допускал, что с равной вероятностью его казнят – или вышвырнут из пилотов. Неизвестно, что хуже. Возможно, рассматривал вариант по-быстрому добыть если не ритуальный кусунгобу, то хотя бы дос, и совершить сэппуку – единственный способ гарантированно смыть свой позор. Такэмура ощутил потребность снова пойти с ним в дрифт, увидеть и услышать, что чувствует его пилот, но к свои мозгам драматичный и сложноорганизованный Ода его теперь не подпустит – и это может стать проблемой. Уединение посчастливилось найти почти рядом – в так называемой комнате физиотерапии, куда пилотов оттаскивали отлежаться после неудачного "стыковочного" дрифта. Ода прошел, куда велено, встал посередине. Плитками выложенный пол и стены навевали мысль, что все здесь сделано, чтобы легко отмываться (это, кстати, было правдой, именно в такой комнате Такэмура однажды демонстрировал техникам свой завтрак.) – Нам нужно продолжать. – Вам нужно, Такэмура-сан. Я не в силах исправить то, что произошло. Исправить себя. – Ты действительно не можешь исправить то, что не было сломано. Ты мой пилот, ты уже мой пилот, и все, что мы можем сделать – продолжить. Формально пилотом Ода не был и не будет еще до тех пор, пока не пройдет все тесты и не принесет присягу, но если так думать, какой смысл вообще к чему-либо стремиться? – Поэтому еще три человека с отбора все еще в Шаттердоме? – Они здесь на случай, если ты умрешь, – Ода осекся и даже моргнул, не в силах скрыть удивление ответом. – Или не пройдешь все тесты. Ода пару секунд думал, что хуже, но продолжил уже без былого запала: – Вы могли умереть. – Посмотрел бы я, как ты убил бы меня в дрифте, – звучало почти бахвально, но они оба знали, что Ода вообще-то мог. Но Такэмура мог допустить такую осечку, как сегодня, только один раз – и самого страшного уже не случилось. Ода, впрочем, больше тоже подобного не допустит. – Со мной всегда так, – Ода не собирался жаловаться, но искренняя горечь в голосе выдавала мысль, которая отравляла его изнутри гораздо дольше, чем последний дрифт. – Я ничего не могу нормально, – Такэмура голову бы на отсечение дал, что это фраза отца, прямая или косвенная цитата. Разбираться в отношениях Оды с семьей Такэмура не собирался. Ода сумел дорасти до своих лет и выбраться в пилоты, значит, сил ему хватало – достаточно было лишь поддержать сейчас. – Ты же видел табличку на двери? Это комната на случай, если случается экстренный разрыв дрифта с побочными эффектами. Никто не обходится без происшествий. Но мы должны продолжить. – Думаете, я смогу пойти в дрифт? – Оде сложно было за короткое время пройти путь от уверенности, что его сейчас вышвырнут с территории Шаттердома и отправят служить в самый отдаленный и захудалый гарнизон, до осознания, что нужно вернуться и продолжить. – Уверен, что сможешь. Ода не выглядел слишком убежденно, но, похоже, возражать старшим не привык – а в глубине души еще и хотел, чтобы с ним поступили именно так, не дали ему самоуничижаться, а попросту приказали идти дальше, дали второй шанс. Возможно, Такэмура был первым, кто Оде его вообще давал. – Да, Такэмура-сан, – в поклоне было больше покорности, чем содержалось в самом Оде. Не стоило забывать, что атаковал он Такэмуру как раз за отказ сделать так, как Ода хотел. Повисла тишина. Сейчас их никто бы не побеспокоил – это могла сделать разве что сирена, но два дня подряд выход кайдзю был бы равносилен Апокалипсису. Немало людей в мире, кстати, считали, что это он и есть. Количество сект и культов росло какими-то запредельными темпами. По мнению Такэмуры, если это и был Апокалипсис, то последнее, что стоило делать – это молиться о спасении души. Душе Такэмуры больше нравились те культы, что проводили вудуистские ритуалы, втыкая иглы в самолепные фигурки кайдзю и поливая кровью фигурки Егерей. Последнее должно было придать им сил. Учитывая, что официальная наука вменяемого объяснения тому, откуда появились кайдзю, дать пока так и не могла, доказать, что эти ритуалы не помогали, тоже было невозможно. Такэмура приблизился к Оде. Тот выпрямился. Всегда держать спину, смотреть прямо и никогда не ронять свою честь, так ведь воспитывали этого потомка самураев? Возможно, Такэмура немного жалел, что не показал ему грязь Тибы. Теперь в разрезе того, что в сравнении с ней мало что может впечатлить и мало что может по-настоящему обидеть. – Давай, – Такэмура поднял руки ладонями к Оде на уровне плеч. Ода смотрел на то, как их руки при разности костяка отлично совпадают. – Насколько важно, чтобы пилоты были… похожи? Одинаковы? – Сопоставимы, – подсказал Такэмура. – Важно. Гораздо важнее, чем кажется. Сопоставимы или совместимы, от случая к случаю. Ода запоздало заметил, что его ладони переняли тепло рук Такэмуры, но отнять их теперь не мог. – Такэмура-сан… – Готов? – Ода был скорее в смятении, зато Такэмуре удалось вытянуть из-под грязной прибойной пены самобичевания то же, что он испытывал сам: желание вернуться в дрифт. О том, что дрифт – это зависимость, не упоминал никто. Этот секрет хотелось хранить, не деля ни с кем. Кроме своего пилота. Ода неуверенно кивнул. Их встретили так, словно не было вылета из дрифта, словно все так, как должно быть. Словно Такэмура должен был не бояться снова тонуть в нейропроводящем геле. Такэмура никогда до этого по-настоящему не тонул. Если бы работе пилотов Егерей необходима была реклама, там обязательно должны были бы быть слова о том, что пилоту гарантированы новые ощущения. Такэмура нырнул в свое озеро. Оно было мутным, желтоватым, словно шлем разбился, и гель вытек в воду, и пилоты должны были утонуть, потому что не получается отстегнуться от шаговой платформы, а воздуха уже нет. Даже "Ронину" уже поменяли модуль на водозащитный – слишком быстро стало понятно, что проще гидроизолировать сьюты пилотов, чем всю кабину Егеря. "Ронин" вообще нередко подвергался техническому обслуживанию: смена расходников, смазок, прокладок, узлов износа, поврежденных деталей… Вероятно, единственной оригинальной деталью в нем оставался только сам Такэмура после того, как сменили даже реактор в соответствии с плановыми сроками службы. Думать о себе как о последней оригинальной детали было занятно. Муть озера все не заканчивалась, и Такэмура попробовал найти в ней Оду – и Ода нашелся, нашлось даже два Оды, один из которых стоял перед зеркалом, а второй из отражения смотрел себе в глаза и слышал, как в голове билось: "Почему у меня ничего не может быть нормально?" Такэмура потянул его оттуда. Озеро взметнулось водоворотом неразборчивой речи, в которой можно было разобрать лишь интонацию – спокойную и слегка холодную. Ода не знал, что Такэмуре показать, не знал, о чем попросить. Он боялся – и ненавидел себя за этот страх, присовокупляя его к набору уже имеющихся причин себя не любить. Личный терапевт из Такэмуры был посредственный, зато на его стороне был опыт. Такэмура бывал в дрифте после ссор, после плохого секса или с похмелья, после потери друзей – своих и чужих – и всегда решение было универсальным. Такэмура вспомнил "Ронина" и заставил вспомнить о нем Оду. Для Оды "Ронин" был далекой красотой с телеэкрана, что вещал о том, что Егерь "Молчаливый Ронин" серьезно пострадал в бою, и теперь ему потребуется восстановление и, возможно, смена экипажа. Точно потребуется, – отозвалось в подсознании. У Фудзимори до сих пор один глаз красный и видит так себе. На позиции руководителя Шаттердома Нагасаки, разумеется, острота зрения решающим фактором не является. Такэмура поделился воспоминанием. Вспоминать дрифт в дрифте ощущалось так, словно нужно натянуть чужую шкуру, колючую изнутри, как дуриан. Ода справился – только затем, чтобы после нескольких прыжков по морскому дну иллюзорно получить по голове и утонуть на время во тьме. Такая вот изнанка сюжетов на телеканалах. Не то, чтобы Ода этого не понимал. У Оды был высокий болевой порог – знание возникло из ниоткуда и поселилось в Такэмуре, не совсем хвастовство, но принятие к сведению. У Такэмуры не было какого-то особенно высокого болевого порога, но перенести он мог очень и очень многое. Хуже всего – голод. "Холод" – легло на полочку рядом. Ода робко потянулся к другим воспоминаниям, связанным с кайдзю – на этот раз аккуратно-вопросительно, как кошка трогает лапкой, прося еды. В Тибе кошки в мягких лапах хранили острые когти. Такэмура делился. Тяжелым дыханием, специфическим запахом, который почему-то чувствовался всегда даже через шлемы (официальное объяснение состояло в том, что любой пилот всегда знает, как пахнет кайдзю и как пахнет его кровь, а мозгу отчего-то важно сдобрить кровь запахом, якобы так базовый инстинкт охотника оповещает, что все в порядке: удары, кровь, успех), упоением, которое неизбежно накрывало каждый раз, когда туша падала без пульса – даже если больно, даже если в упавшей туше застряла собственная рука. Тем, как горели мышцы с непривычки, и даже уже с привычкой, как похоже на самом деле двигались тренажеры с "лапами", как тяжело и оглушительно эти лапы били тогда, когда на другом их конце был весь остальной кайдзю. Если бы можно было сказать, что Ода внимал, распахнув глаза, Такэмура бы так и сказал. Но среди всех эмоций – знакомых по себе и не совсем – Такэмура не чувствовал в Оде желания встретиться с кайдзю. Ощущалась опаска, тревога за размер ответственности и за то, как показал бы себя Ода в такой ситуации, ощущался отголосок радости за победы и сопереживания в поражениях – но радостного возбуждения и желания сойтись с тварью лицом к лицу в Оде не было. Это хорошо. Только психопаты и идиоты хотят встретиться с кайдзю. Ода ни тем, ни другим, несмотря на юный и героический возраст, не был. Такэмура знал, что это его ответственность как старшего – что бо́льшая часть того, что сейчас происходило, было его ответственностью – подобрать подходящий момент для того, чтобы "открыть глаза". И он открыл, свои и те, что принадлежали Оде. Он повернул их головы вправо-влево, а затем поднял руки и хлопнул в ладоши – одновременно, как положено Егерю – чуть подвел ладони к себе, а затем от себя, прежде чем расцепить. Гассё вышел хорошо. Слева, оттуда, где было сердце и где был Ода, пузырьками любимой газировки растеклось по венам счастье настоящего дрифта с собственным пилотом. Такэмура улыбнулся. Ода это особенно делать не умел, но за нейропроводящим гелем не видно. Они увидели перед собой Такахаши. Такахаши немного двоился в глазах и предлагал им повторить его жесты. Такэмура ощущал счастье – наркотическую эйфорию глубокого дрифта, которого у него так давно не было. Ода не хотел возвращаться в реальность, но Такэмура все еще помнил, что́ было его обязанностью как старшего в экипаже. – Все в зеленой зоне, динамика хорошая, без просадок, – рапортовал Такахаши. – Побочные эффекты? – он пытливо посмотрел на обоих по очереди. – Головокружение, тошнота, слуховые и зрительные неточности? "Чужие" мысли или воспоминания? Отрицательно. – Голод? – Такахаши слегка усмехнулся: Такэмура всегда указывал это первым ощущением, когда его спрашивали о самочувствии после дрифта. Слева, словно сам себе не веря, кивнул Ода. – Замер пульса и давление, потом можете идти на обед. После обеда продолжим. – Еще тест на остаточную синхронизацию, – напомнил второй техник. На этот раз Ода касался ладоней Такэмуры своими словно желая этого (действительно желая, Такэмура по себе знал). – Шаг назад. Закройте глаза. Попробуйте коснуться указательного пальца второго пилота своим. Такэмура слепо ткнул, будучи уверенным в результате, а Ода заметно вздрогнул и уставился на их точно соединенные кончики пальцев. – Отлично, – поставил отметку в бумагах Такахаши. – Увидимся после обеда, – Такэмура хлопнул Такахаши по плечу, и буквально почувствовал, как Ода недовольно смотрит на то, как Такэмура раздает кому-то то, что принадлежит только Оде. Он перевел взгляд, но Ода успел справиться с лицом. – Тамура-сан. Такахаши-сан всегда говорит "отлично". Все действительно как должно быть, или это его слово-п…ривычка? – ну уж слово "паразит" можно было и не цензурить. – Все и правда отлично, – Такэмура намеренно употребил это слово, а не "на должном уровне" или "ожидаемо", "удовлетворительно" и прочее, звучавшее теперь и в собственной голове голосом Оды-старшего. Иногда отличника нужно похвалить, а не воспринимать его успех как норму, даже если – особенно если – он действительно хорошо справляется. – Даже то, что я вас едва не убил? – а вот то, что Ода имел смелость назвать вещи своими именами, ценно. – Все ошибаются. Не было бы этого эпизода – был бы другой. Разрывы – часть рабочего процесса. Ода фыркнул – ему хотелось спорить, услышать привычное "ты справился недостаточно" и пребывать в привычном окружении недовольства собой. Такэмура же четко знал, где лежат границы "справился" и "недостаточно", и ему требовался пилот, уверенный в том, что делает. В Оде эта уверенность была, хотя и обложенная пока что многолетним стремлением к совершенству. Такэмура не надеялся изменить Оду единомоментно, однако проложить его воле путь на свободу вполне мог. В столовую они добрались как раз ко времени обеда. Некоторая имевшаяся очередь, впрочем, продвигалась относительно быстро. Такэмура отметил, что Ода смотрит по сторонам больше обычного: в его сознание вольно или невольно проникало восприятие, свойственное Такэмуре. Впечатление или отношение к некоторым людям теперь имело подложку из того, что предоставил Такэмура, даже если Ода не был знаком лично с кем-то. Задумывался ли Ода, что на него смотрят? Насколько привычно это было для представителя семьи, частью которой он являлся? Ода думал о чем-то своем, Такэмура – наблюдал. Пожалуй, впервые за все время у него была возможность наблюдать за тем, как пилот становится пилотом. С Фудзимори было не до наблюдения, потому что выжить бы, когда где-то вдоль мозгов полоскаются "сопли кайдзю", как называли неофициально первый прототип нейропроводящего геля, а на проводах можно было повеситься, если неправильно дышать. Потом был Та́йга Хасемото, человек, дрифт с которым напоминал сухой паек после лапши с соусом – есть можно, но Такэмура даже не расстроился, когда Хасемото ушел сперва от него, а потом и вовсе из Оборонного Корпуса, потому что с ним отказывались работать другие пилоты, несмотря на то, что леворукость не мешала ему быть очень хорошо совместимым в дрифте. Затем череда пилотов, которых Такэмура тренировал – японских и по обмену – странноватое время, от которого у Такэмуры остались такие же воспоминания, как от ночи, полной алкоголя и людей. Затем среди этой ночи случился Акира и дрифт, словно самими ка́ми созданный – и Акире не требовалось становиться кем-то, он был отражением и повторением Такэмуры. Удивительно, что Такэмура его пережил. Ода – совсем иное. Он еще был изменчив, как вода, и как вода же подчинял и подтачивал. Принимал форму и заполнял собой любые неровности. Ода еще сам себя не знал. Этим можно было объяснить его замешательство, когда, сев за стол, он обнаружил, что поверх своего привычного риса положил себе говядину гюдон. Такэмура слегка усмехнулся. В его тарелке к гюдону присоседился кусок тофу – но, в отличие от Оды, Такэмура знал, что так будет. – Не любишь мясо? – Не особенно, – со вздохом признал Ода. Он, вероятно, отвечал правду, поскольку уже мог экстраполировать, что на любой вопрос Такэмура получит ответ в дрифте. Возможно, даже сделал вывод, что однажды сможет так сделать сам. – Но ешь, потому что надо? – А вы едите тофу, потому что любите? – Я вообще люблю еду, – поделился Такэмура. – Простое удовольствие. – Вы не показывали… дом? Я не видел вашего отца, – у самого Оды он – отец чаще, мать реже – так или иначе перемежал все воспоминания; эпизоды, аккуратно разложенные у памяти Оды словно бы резюмировались мнением родителей. – Там не на что особенно смотреть. Что с отцом – не знаю, мне было одиннадцать, когда я попал в приют и прекратил с ним отношения. Ода рассматривал Такэмуру, упорно не поднимая взгляд, но тут посмотрел прямо в глаза. – Мы с вами очень разные, Такэмура-сан. – Но совместимые, – закончил мысль Такэмура. Ода кивнул спустя секунду и принялся бороться со своим гюдоном. – Почему в дрифте выбираются именно те воспоминания, которые выбираются? – беседа за едой Оду немного тяготила, но, очевидно, не сильнее, чем молчание между ними. – Ты постепенно научишься этим управлять. Я пользуюсь своим опытом, потому что так проще и быстрее. Первыми наружу выплывают самые сильные эмоции, за них я и цепляюсь, выстраиваю между нами связи. – Вы будете видеть все, что захотите? – У нас уже есть достаточно хорошая основа для дрифта. Дальше я буду спрашивать. – А если я откажу? – Я спрошу о чем-то еще. – А если спрошу я? Оба вспомнили, как Ода его топил. Он боялся снова – уже не того, что его уволят, а того, что в дрифте он ощущал беспомощность перед тем, что делал Такэмура и бессилие в том, чтобы ответить. Такэмура отложил палочки и спросил: – Что ты хотел бы увидеть? Вопрос, разумеется, был с подвохом, и Оде следовало очень правильно подбирать запрос. Не слишком общий, не слишком точный, в достаточной мере личный и достаточно важный, чтобы требование ответа соответствовало целям синхронизации. Кроме того, это должно было быть то, на что недостаточно будет ответа устного. – Почему вы не отказались от меня, когда я атаковал. Ода хотел увидеть себя глазами Такэмуры. Убедиться, что все хорошее отношение – не более, чем маска вежливости, а за ней Такэмура посмеивается над всеми его недостатками. – Хорошо, – Такэмура мог поспорить, что Ода уже пожалел о том, как выразился. – Хорошо?.. – Я отвечу тебе – в дрифте. Еще тридцать пять минут перерыва. Увидимся у лаборатории. В этот раз Ода надевал шлем для дрифта с решимостью. Озеро снова отказалось прудом – то-то Такэмуре показалось, что вода не такая холодная. Пруд не нес за собой никакого эмоционального всплеска, и сразу вслед за тем, как Такэмура задался вопросом, почему именно этот пруд с карпами, пришло осознание, что это "учебное" воспоминание, намеренно выбранное из самых нейтрально-положительных и самостоятельными упражнениями тщательно доведенное до статуса первого в дрифте. Такэмура посмотрел в водную гладь. За секунду до того, как зеркало воды разбилось движением хвоста рыбины в глубине, он увидел в отражении Оду – не того, каким он сам себя помнил, а нынешнего. Такэмура обдумывал вопрос Оды в течение всех имевшихся у него тридцати пяти минут. Даже не сам ответ, а то, какая череда решений привела их обоих сюда. Такэмуру сложно было назвать полностью оправившимся (да, призрак легкого онемения на лице не чудился), но Шаттердом, Япония и вообще Земля не особенно могли позволить себе ждать, пока Такэмура соберет себя обратно. Поэтому едва посчитав себя снова пригодным для дрифта, он внял зову долга. Терять пилота тяжело, и, возможно, он надеялся, что Ода своим существованием поможет найти себя еще раз. Ода с его спокойным, плотным дрифтом был глотком прохладной воды для жажды, свойственной лишь пилотам Егерей. Другие кандидаты были… неважно, какими, они были недостаточно подходящими. Недостаточно сильными. Ода – был. В Оде Такэмура ощутил не только готовность стать пилотом "Молчаливого Ронина", но и требовательную уверенность. Такэмура не любил слабых, неуверенных и не знающих, чего хотеть. Поэтому даже атака в дрифте стала лишь подтверждением, что следует идти дальше, что следует ожидать не подстройки, а взаимного изменения, которое должно спаять крепче, чем слепое повиновение. Такэмуре требовался равный партнер, и Ода показывал, что может им стать. Холодное горное озеро было ответом на его искания. Дрифт Такэмуры ощущался как солнце теплым утром поздней весной. Раньше он этого не знал. Зрение прояснилось, выводя их на рабочий для нахождения в Егере уровень синхронизации. Такэмура лабораторный дрифт недолюбливал, он привык, что дрифт означает физическую нагрузку, и ее отсутствие ощущалось противно высасывающим мозги. Можно потренироваться вечером вместе. Хорошая идея. Мысли мурмурировали синхронно, как птицы на закате, наконец находя оптимальную для обоих скорость и направление. Зрение перестало двоиться, а четырехрукое, четырехногое и двоетелое существование ощущалось мешающе, но в целом терпимо – то, что в голове, теперь было одно на двоих почти без сбоев, и это было главное. Мысли умурмурировали в сторону дорожек, что имитировали движение в Егере. Хотелось простой и незамысловатой нагрузки, хотелось настоящего Егеря вокруг. Техник в поле зрения называл вслух тесты, и, судя по тому, как они справлялись, проблема синхронности наконец перестала ею быть. – Как самочувствие? – Сушеные мозги, – усмехнулся Такэмура. – Ничего, у вас весь вечер на разминку, – вернул усмешку Такахаши. – Ода? – В порядке, – отозвался тот. – Проблемы со сном повторялись? Ода с едва заметной тенью недовольства на лице – от Такэмуры тот факт, что он об этом докладывал, до сих пор удавалось скрыть – покачал головой. – Вставайте напротив. Ода смотрел прямо, и впервые со времени знакомства Такэмура не ощущал, что эта прямота вынужденная. И впервые ощущал, что Ода тоже не хотел разрывать прикосновение, хотя и сделал это привычно быстро. – Можете быть свободны до завтра, – проинформировал Такахаши. – Завтра жду вас в ангаре. Ода слышимо выдохнул. Такэмуре хотелось улыбаться. Завтра будет по-настоящему. Хорошо бы сегодня заглянуть к "Ронину" перед сном, рассказать об Оде. Такэмура был суеверен ровно на столько, чтобы уже приписывать Егерю некоторое подобие воли, но еще не на столько, чтобы это можно было назвать одушевлением. – Сегодня нужно из зала выползти, – наставительно сказал Такэмура. – Ты должен спать мертвым сном от усталости именно физической. Ода принял указание к исполнению без энтузиазма, но со всей серьезностью – он все пытался перебежать Такэмуру на дорожке, хотя совершенно очевидно был для долгого бега приспособлен не так хорошо. Такэмура держал темп, по привычке подчиняясь маневрам. Начиная с завтра для Оды эти дергания и смена темпа обретут смысл. Хотелось бы, чтобы Ода прошел тесты "на бою". Такэмура успел к нему привыкнуть и привязаться. Говорить про это он не станет, но был у него кандидат в пилоты, который прошел все лабораторные тесты на отлично, а вот с Егерем не справился. То ли осознавать свое тело высотой под сотню метров не смог, то ли сознание "роботизировалось" и замыкало в том, что оно заперто в машине, то ли все вместе. Такэмура в Оду верил. Если потребуется вытягивать дрифт – он вытянет, сможет за двоих поначалу. Хотелось уже назвать его своим пилотом полноправно. – Хватит, – огласил Такэмура. Казалось, Ода не остановится и не попросит остановиться, пока не упадет без сил. Во всяком случае, стоило Такэмуре дать сигнал об остановке, Ода оступился, сходя с дорожки. – Каково там? В Егере? – спросил Ода, на сей раз не ошибившись и взяв тофу, хотя и в дополнение к рыбе. – Лучше, – пообещал Такэмура. Ода опустил голову, пряча то, что было у него улыбкой. У обоих слипались глаза, и Такэмура то ли забылся, то ли просто не смог и не захотел бороться с их общей потребностью – коснулся плеча Оды на прощание: – Спокойной ночи. И Ода не отпрянул, даже не отодвинулся, только ответил: – Спокойной ночи, Такэмура-сан, – и совсем немного качнулся за разрываемым Такэмурой прикосновением, которого тоже хотел, в котором нуждался, но которое пока не позволял себе. Сегодня Ода не будет валяться без сна. Однако оставалось еще кое-что. Ночь была тихой даже по меркам Шаттердома. Такэмура не таился, однако никого не встретил на пути. Ангар был пуст, горело лишь аварийное освещение, но его вполне хватало. "Ронин" стоял действительно молчаливый и величественный. Такэмура запрокинул голову. – Он тебе понравится. Он тебе подойдет. Я приведу его завтра. Белые щиты были подернуты пленкой влаги: ночь перевалила за точку росы.