Плач Дои Сигурэ

      Нитори Лили и Дои Симпэй сидели вместе в столовой мужского общежития литературного университета и медленно ели рис с мясом. Симпэй смотрел в свою тарелку, тогда как взгляд Лили блуждал по столовой.       Лили, всё ещё обладая, как и при рождении, мужским юридическим статусом, именем Сюити в косэки, не рисковала в мужском общежитии одеваться в соответствии с предпочитаемым гендерным выражением, а у неё оно было фемининным. Хотя никакого юридического запрета на то, чтобы носить платье в стенах общежития для неё не существовало, она могла себе представить фактические последствия.       А было ли предпочитаемое гендерное выражение Симпэя маскулинным? Для Лили этот вопрос давно загадкой не был: она давно научилась, пусть и тратя огромную часть энергии своего мозга, определять, кто из мужчин действительно всегда комфортно себя чувствует в «обычной» для мужчин одежде, а кто себя чувствует в ней некомфортно как минимум время от времени…       Так или иначе, в недавно опубликованном отчёте об уровне гендерного равенства в университете ни слова о том, каков был уровень равенства фактических прав мужчин с женщинами на ношение платьев, высоких каблуков, юбок, полупрозрачных колготок не было. Поговаривали, что некий мужчина предложил ввести этот показатель, но ректор университета ему произнёс сурово:       «Вы что, не читали Симону де Бовуар? Женская одежда неудобна, мужская удобна. Противоречия между бытием самцом человека и человеком при патриархате не существует. Это сказано раз и навсегда. Так что закройте свой хлебальник».       Кто пустил слух, что диалог обстоял именно так, Лили и Симпэй не знали. Тем не менее, три дня назад в мужском общежитии об этом весьма шушукались. И Лили, и Симпэя это весьма нервировало.       Сегодня Симпэй делал то, что было для него вообще говоря не сильно свойственно — ел молча, несмотря на то, что сидел напротив Лили. Лили это не могла не заметить.       — Ты в порядке, Дои-кун? Ты как-то притих.       Симпэй вздохнул и сказал:       — Я скучаю по Сигурэ.       Лили немного передёрнуло, но она взяла себя в руки, произнеся:       — Понимаю. Твоя старшая сестра, вероятно, умеет тебя поддержать.       — Ты не представляешь, как, — сказал Симпэй. — А что насчёт твоей старшей сестры?       — Махо уже не такая стерва, какой была несколько лет назад, — сказала Лили.       — Она мне никогда особо стервой не казалась, — сказал Симпэй.       — Ты с ней не жил, когда ей было тринадцать.       Симпэй задумался.       — Ты всё ещё ходишь на занятия по фортепиано? — спросила Лили, стараясь сменить тему.       — Да, я очень сильно хочу научиться играть профессионально.       — И что ты тренируешься играть? Рахманинова? — спросила Лили, улыбнувшись.       — Да нет, — сказал Симпэй. — Мне пора в душ.       — Удачи, — сказала Лили.       Симпэй отправился на второй этаж. Окатив своё тело тёплой водой, намылив его, он постарался выкинуть из своего сознания лишние мысли. К сожалению для него, с годами лишние мысли выкидывались из его головы всё реже.       Он дал себе правило: не причинять другим людям боль. По возможности. Но как выкинуть из головы тот факт, что ты когда-то причинил боль и человек, которому ты когда-то, пусть в детстве, причинил боль, всё ещё сидит рядом с тобой, да ещё и делит с тобой одну комнату в общежитии?..

***

      …Через полчаса Симпэй сидел за компьютером и печатал презентацию, которую нужно было сдать к следующей паре. В последние дни он изо всех сил осваивал «пиратские» способы получения научной литературы. Темой его завтрашней презентации было переосмысление образа леди Макбет во второй половине двадцатого века. При поиске информации он всё больше и больше напрягался.       — Лили-тян, ты читала пьесу «Макбет»? — спросил он.       Лили потянула из чашки зелёный чай и произнесла:       — Не довелось. Я смотрела фильм «Lost and Delirious» Леи Пул, про женскую школу, и вот там Поли орала фразы из этой пьесы, и это звучало весьма и весьма мощно.       — Этот фильм я тоже смотрел, — сказал Симпэй. — Я догадываюсь, чем он тебя мог заинтересовать.       — Я бы хотела, чтобы у меня была такая подруга, как Поли, — сказала Лили.       Симпэю хотелось сказать «А я — нет», но он сдержался.       — Тебе придётся прочитать эту пьесу когда-нибудь, — сказал Симпэй вместо этого. — В конце концов, ты писала переложение пьесы «Ромео и Джульетта». Интересно, как бы ты переложила «Макбета».       — А что там, в целом?       — Там женщина всё время гнобит мужчину, мол, «будь мужчиной», «будь мужчиной». И это толкает его к тому, чтобы прекратить слушать голос разума.       — Судя по тому, что ты описываешь, это перенос на сцену типичнейшей из типичных семейной склок, — сказала Лили.       — Именно, — сказал Симпэй. — Встречаться с женщиной, что не ведёт себя, как леди Макбет, — это быть единственным из десяти тысяч…       — Равно как и быть честным.       — Угу.       Было видно, что Лили было и любопытно, и страшно знакомиться с пьесой.       — А сколько раз ты смотрела фильм? — спросил Симпэй.       — Двадцать четыре, — ответила Лили.       — Ты не сбилась со счёту?       — Нет, я вела файл в программе Microsoft Excel, — сказала Лили холодно и серьёзно. — Я смотрела фильм двадцать четыре раза. Не двадцать три и не двадцать пять.       — И до сих пор не прочла пьесу «Макбет»? — удивился Симпэй.       — Угу…       — Знаешь, Лили-тян, я понимаю, голос у Пайпер Перабо завораживающий и всё такое, но тебе не кажется, что чтобы понять фильм по-настоящему, нужно изучить произведение, которое так нарочито упоминается в фильме?       — Наверное, ты прав, Дои-кун.       — Да не наверное, а точно!..

***

      …На следующий день к Симпэю приехала его старшая сестра Сигурэ.       Симпэй вышел к ней радостный.       — Я очень рад видеть тебя, онээ-тян, — сказал Симпэй. — Очень скучал по тебе.       — Садись в машину, — сказала Сигурэ, улыбнувшись.       Симпэй сел рядом с ней, и Сигурэ повезла его в торговый район. По дороге они молчали. Сигурэ поставила в машине 12-ю клавирную сонату Моцарта. Сигурэ, казалось, умела найти музыкальное произведение, способное отвлечь от совокупности негативных мыслей, которые лезут в голову. Хотя Симпэй никогда не жаловался Сигурэ на то, что мысли о том, как он сожалеет о некоторых моментах в прошлом и о том, как он недоволен глобальным и настоящим, постоянно лезут ему в голову, Сигурэ сейчас то ли понимала это интуитивно, то ли сама мучилась чем-то таковым, но гораздо лучше Симпэя научилась с этим справляться.       Дослушав сонату, Симпэй произнёс:       — Эх, музыка ничем не хуже литературы.       Сигурэ улыбнулась и сказала:       — Всегда можно поменять интеллектуальную нишу. А можно и стараться расширить свои знания в самых разных областях. Иногда мне кажется, Симпэй-кун, что для общего образования двенадцати лет в школе слишком мало, и что лучше бы мы продолжали изучать самые разные науки, не стремясь фокусироваться на каком-то «ремесле». Вот бы каждый гражданин хорошо знал педагогику! Мы бы смогли построить гораздо более нежное общество.       — К сожалению, трудно ожидать, что если мы добавим в образовательную систему один элемент, общество сразу радикально изменится, онээ-сан, — произнёс Симпэй грустно.       — Почему ты так пессимистичен, Симпэй-кун? Я уверена, что если бы японские школьные учебники перестали нести дичь про Вторую мировую войну, пытаться представлять дело так, словно Япония не повинна в серьёзных военных преступлениях, это было бы колоссальным шагом вперёд. Нет, Симпэй-кун, даже добавить один хороший элемент и изъять один скверный элемент — огромный шаг вперёд.       — Если добавить в наше общество такой элемент, как безопасность проявления мужчинами фемининности, — произнёс Симпэй, — это будет колоссальным шагом вперёд?       — Конечно, Симпэй-кун, — сказала Сигурэ. — Симпэй-кун, ты же сам знаешь правильный ответ на этот вопрос.       — Я рад, что… ты знаешь правильный ответ.       — Симпэй-кун, этот правильный ответ знает гораздо больше людей, чем тебе может показаться. На дворе не 1949-й год.       — Вот тебе известен правильный ответ на этот вопрос. Он известен мне. Он известен Лили-тян, — начал Симпэй.       Они всё ещё не вышли из машины, хотя уже приехали по месту назначения. И тут Симпэй зарыдал.       Его слёзы полились так, что Сигурэ переменилась в лице. Она взяла младшего брата за руку.       — Ш-ш-ш-ш, — произнесла она. — Я рядом.       — Правильный ответ на этот вопрос, — произнёс Симпэй, рыдая, — известен и мне, и тебе, и Лили-тян. Он известен ещё много кому в моём окружении. Тогда почему… Почему этого не понимает тот дегенерат, который является ректором нашего университета? Почему этого не понимают обычные японские полицейские? И почему это не понимают… наши родители?       — Этот правильный ответ и тебе не всегда был известен, — заметила Сигурэ.       — Но сейчас-то он мне известен! — сказал Симпэй решительно. — А им — всё ещё нет!       Сигурэ осторожно погладила Симпэя по голове. Ей было больно смотреть на рыдающего младшего брата. Она не знала, что утешит его сейчас. «Не обидела ли я его тем, что напомнила ему?..» — подумала она.       — Что-то мне подсказывает, онээ-тян, — произнёс Симпэй, — что этот самый один элемент требует перестройки всей системы. Что этот самый один элемент требует, чтобы те, кому дана власть над такими, как мы, стали фундаментально другими людьми. Или были заменены совершенно другими людьми. Совершенно другими, понимаешь?       — Понимаю, — сказала Сигурэ. — Более отличными, чем Хатояма Юкио от Ху Цзиньтао.       — Именно, — произнёс Симпэй. — Именно это я хотел сказать.       — А вот марксисты считают, — произнесла Сигурэ холодно, — что не так важно, какой чиновник стоит на самом верху. Важно то, в руках какого класса власть. В руках буржуазии или в руках пролетариата.       — А кто понимает, что мужчины должны иметь право безопасно проявлять фемининность — буржуазия или пролетариат?       Сигурэ задумалась. И вдруг резко переменилась в лице. И тоже заплакала вслед за Симпэем.       Они молча вышли из машины и пошли к крупнейшему торговому центру района. Они шли очень медленным шагом. Сильнейший ливень ударил сверху, но не ускорил их движения.       Голос Пайпер Перабо отчётливо воспроизвёлся в сознании Симпэя. Он не звучал так, как звучат голоса в голове у людей с шизофренией. Но он звучал так, как будто он смотрел фильм «Lost and Delirious» не один раз, а как минимум столько раз, сколько смотрела его Лили.