Запах горькой полыни

Шень Цинцю нашёл его по следам крови. Не по звуку. В лесу было тихо. Подозрительно тихо. Даже птицы молчали, и трава лежала примятой в одну сторону. Будто что-то огромное прошло здесь совсем недавно, сломав молодые деревья как тростник. Он уже знал, что увидит. Не знал только, насколько всё будет плохо. Носорогопитон лежал мёртвым посреди поляны. Тварь была чудовищной даже в смерти. Семь чжан от рога до хвоста, чешуя цвета старого железа, рог на лбу расколот надвое от удара духовным мечом. Трава вокруг была выжжена. Лю Цинге явно не жалел духовной энергии. Судя по масштабу разрушений, бой был долгим. Лю Цинге сидел у ствола поваленного дерева в десяти шагах от туши, прислонившись спиной к дереву, и смотрел в небо. Ченьлуань лежал рядом на земле. Впервые за всё время, что Шень Цинцю его знал, меч был не в руке хозяина. Шень Цинцю ускорил шаг. — Лю Цинге. — Голос прозвучал резко и обвинительно. А как ещё? Этот байчжаньский идиот вздумал сразиться с такой тварью! — Уходи. Голос был твёрдым. Почти обычным. Только дыхание, короткое и контролируемое, выдавало то, что Лю Цинге явно пытался скрыть. — Покомандуй тут, — сказал Шень Цинцю и опустился рядом на колени. Картина вблизи была хуже. Левый бок — три глубоких разрыва от когтей, ткань халата вспорота и потемнела. Правое плечо явно вывихнуто, рука держится под неестественным углом. На виске засохла кровь от удара об землю или дерево. И ещё Шень Цинцю заметил, как Лю Цинге дышит, и нахмурился. Слишком поверхностно. Слишком осторожно. — Рёбра? — спросил он коротко. — Не твоё дело. — Сломаны или треснуты? Молчание. — Два, — сказал Лю Цинге наконец. Неохотно, как человек, который проиграл спор ещё до того, как он начался. — Может, все. Я не считал. — Разумно, — сухо отозвался Шень Цинцю, уже разворачивая его халат. — Зачем считать рёбра, когда можно просто сидеть и смотреть в небо. — Я победил его. — Я вижу. — Шень Цинцю скользнул взглядом по туше носорогопитона. — Поздравляю. Это несомненно утешит тебя, пока ты истекаешь кровью. Лю Цинге издал звук, не совсем злой, не совсем смешной. — Ненавижу тебя. И надо же — в этот миг именно ты и будешь рядом. Ненавижу! — Взаимно, — сказал Шень Цинцю и начал работать. Раны от рога были глубже, чем казалось. Шень Цинцю промывал их, прижимал, направлял духовную энергию — методично, без лишних движений. Лю Цинге не издавал ни звука. Только мышцы под руками Шень Цинцю были жёсткими от напряжения. Тело сдерживало то, что хозяин запрещал показывать. А взгляд был неприязненно удивлённым. — Плечо нужно вправить, — сказал Шень Цинцю, закончив с боком. — Это будет неприятно. — Я не... Шень Цинцю вправил плечо быстро, без предупреждения. Лю Цинге выдохнул сквозь зубы резко и коротко . — Чего ты добиваешься? — произнёс Лю Цинге неохотя. Шень Цинцю кивнул и потянулся к рёбрам. Здесь он уже не мог помочь быстро, только перевязать, зафиксировать, дать организму остальное сделать самому. В какой-то момент, когда он наклонился достаточно близко, запах остановил его. Горькая полынь. Почти незаметная, едва уловимая нотка под запахом крови и хвои. Но Шень Цинцю умел различать такие вещи. Он ничего не сказал. Вложил в руку Лю Цинге восстанавливающую пилюлю. Тот взял, всё ещё пристально следя за боевым братом. В прищуренных глазах было недоверие и попытки понять, в чём тут кроется подвох. Шень Цинцю встал и подошёл к туше носорогопитона. Осмотрел внимательно. Не тварь, а траву вокруг неё. Примятые стебли, следы на земле, направление боя. Восстановил картину в голове. Лю Цинге вышел один. Задание не числилось в списке. Но поговаривали, что молодой носорогопитон, недавно появившийся у границы земель, принадлежавших школе, беспокоил деревни. Такого Лю Цинге мог убить за час. Этот был не молодым. Этот был матёрым, огромным, явно давно жившим в этих местах. Кто-то неправильно описал ситуацию в донесениях. И Лю Цинге не пошёл бы без приказа. Случайность? Шень Цинцю посмотрел на Лю Цинге. Потом снова на тушу. — Надо возвращаться в школу, — сказал он, возвращаясь. — Я тебя поддержу. — Не понимаю, чего ты добиваешься? — проговорил байчжанец. — Шиди. — Голос Шень Цинцю был ровным и совершенно непреклонным. — У тебя сломаны рёбра, ты потерял много крови, и в тебе точно есть яд, о котором ты пока не знаешь. Нам надо вернуться. Это не просьба. Тишина. — Яд? — сказал Лю Цинге. — Да, — сказал Шень Цинцю. — Помощь Му Цинфана будет необходима через несколько часов. — И чем же ты меня отравил? — сказал Лю Цинге. — Я? Лю Цинге посмотрел на своего шисюна долгим взглядом. Лорд Цинцзин принял вызов и посмотрел в ответ. Взгляд его гласил: «Ты байчжаньский идиот, тупой зверь и ничего не понимаешь!» Бог Войны заткнул меч за пояс, призвав его, и шатаясь пошёл через лес. Лететь было бы безумием. А одолжений от цинцзинской змеи не хотелось. Шень Цинцю шёл следом и думал об идиоте с Байчжань и горькой полыни. Кто-то хотел убить Бога Войны. Кто-то достаточно умный, чтобы сделать это чужими руками, и достаточно близкий, чтобы иметь доступ к его вину или пище накануне задания. Кому нужна его смерть? Лю Цинге упал без сознания через несколько часов. А Лорд Цинцзин, найдя горошину лекарства в кармане упрямца, всё же засунул ему её в рот. Это надо же быть настолько глупым! Затем Шень Цинцю вытащил всё, что у него было из зелий на случай искажения ци и физического истощения, и постепенно влил всё, что подходило под случай с ядом. Оставалось только ждать. Или придурок очнётся. Или нет. Его мысли вернулись к горькой полыни. Эта трава — основа яда «Три Позвонка»: он не убивает быстро, он медленно блокирует духовные каналы, вызывает нечто похожее на отклонение ци, достаточно похожее, чтобы никто не заподозрил умысла. Смерть Лю Цинге выглядела бы как трагедия — гений, победивший монстра, чьи меридианы не выдержали собственной силы. Никто бы не удивился. Все знали, что Бог Войны живёт на краю. Кто же убийца? Шень Цинцю сложил веер. Открыл. Сложил снова. Кому нужна смерть Лю Цинге? Он был неудобен, резок, нетерпим к лицемерию. Он нажил врагов — но врагов, которые боялись его в открытую. Никто из них не дотянулся бы до него. Ведь тех, кого Лю Цинге презирал, он бы к себе и не подпустил! Кому нужна именно такая смерть: тихая, незаметная, похожая на несчастный случай? Шень Цинцю думал об этом ещё долго, пока одна идея не засела в его голове. Немыслимая. Ужасающая. Лю Цинге очнулся. Шень Цинцю просто сидел и смотрел со своей обычной непроницаемой холодной отстранённостью, за которой, как Лю Цинге однажды зло подумал, можно было спрятать целую армию. — Что, — сказал Лю Цинге. — Тебя отравили, — сообщил Шень Цинцю. — «Три Позвонка». В вине, скорее всего, или в пище перед выходом на задание. Лю Цинге смотрел на него. — Мы не виделись... — проговорил он, а затем, когда сам осознал сказанное, произнёс: — Ты уверен? — Я разбираюсь в ядах достаточно. — Пауза. — Ну да. И зачем ты мне это говоришь? Если ты думаешь, что я позабуду, кто ты такой, и поверю в твою искренность... я не откажусь от требования, чтоб тебя сняли с должности главы пика, так и знай. Юэ Цинъюаню придётся смириться с твоим отстранением. Юэ Цинъюань... — Лю Цинге замолчал, и его лицо приобрело удивлённое выражение. — Мы пили перед тем, как я отправился за зверем... — тихо проговорил он. Шень Цинцю открыл веер. Это означало, что он думает о чём-то неприятном. Это было несложно — восстановить истину, если знать, где искать. Особенно такому стратегу, как Лорд Цинцзин. Лю Цинге был на внутреннем собрании пиков несколько дней назад и сказал кое-что... Прямо, как всегда. Без дипломатии. Он сказал, что поведение Шень Цинцю наносит ущерб репутации школы и его пора сместить с должности. Юэ Цинъюань слушал тогда внимательно все доводы байчжаньского идиота. Молча. С тем выражением лица, которое Шень Цинцю знал с детства, спокойным снаружи и бурлящим внутри. — Он хотел защитить тебя, — Лю Цинге произнёс эти слова через очень длинную паузу. Шень Цинцю опустил взгляд на руки. На нефритовые кольца. На веер, который он сжимал чуть сильнее, чем нужно. — Он не должен был, — сказал наконец цинцзинец. — Даже если ты... даже если твои слова... Это не... — Он остановился. — Это не то, чего я хочу. — Ну-ну. — Ты сказал, что ненавидишь меня, — произнёс Шень Цинцю. — Несколько часов назад. Когда думал, что умираешь. — Я не думал, что умираю, — возразил Лю Цинге. — Ты думал именно это. — Шень Цинцю смотрел на него. — И всё равно первое, что сказал, — что ненавидишь меня. — Потому что это правда. — Хорошо, — сказал Шень Цинцю. — Я просто хотел уточнить. Он встал, собираясь пройтись, лишь бы прекратить этот разговор, но рука Лю Цинге поймала его запястье. — Ты что-то влил в меня. Иначе как я ещё жив? — Ты просто победил яд. — Врёшь. Я не понимаю, зачем ты это делаешь и чего хочешь? — Мы братья и служим школе Цанцюн. — Мы фиктивные братья, — проговорил Лю Цинге за его спиной. — Наши отношения фальшивы! — Мы служим школе. И мне будет комфортнее, зная, что такой идиот всё же жив... и жив. — Закончил Шень Цинцю быстро и отвернулся. Лю Цинге смотрел на него. Прямо. Без той брони, которую носил везде и всегда, без холода, без готовности к бою, без дистанции. Лорд Цинцзин сейчас казался хрупким и растерянным. В голове Бога Войны крутились мысли о том, что Шень Цинцю проявил заботу, пока тот был без сознания и умирал. И от него воняло целой кучей разных зелий. Было понятно, что всё то время, которое он не помнил, этот упрямый змей был рядом и заботился о нём. Но почему? Они дошли до школы на рассвете. Лю Цинге шёл сам, упрямо, чуть медленнее обычного, но сам. Шень Цинцю шёл рядом, на расстоянии шага, и не предлагал помощи, знал, что не примет. Но внимательно следил. Только один раз, когда Лю Цинге оступился на мокром камне, Шень Цинцю поймал его за локоть — быстро, рефлекторно. Лю Цинге не отстранился. Это было странно. Это было так странно, что Шень Цинцю всю дорогу до Цанцюн думал именно об этом, не о Юэ Цинъюане, не о яде, не о том, что предстоит сложный разговор со своим Ци Гэ, а о том, что Лю Цинге не отстранился. У подножия горы Лю Цинге остановился. — Шень Цинцю. — М? — Почему ты пошёл меня искать? Шень Цинцю открыл веер. Подумал. Закрыл. — Ты задержался, — сказал он наконец. — Тебя не было три дня. Я пошёл проверить. — Никто другой не пошёл. Почему ты? Шень Цинцю смотрел в сторону — туда, где горные пики уходили в облака, где белели здания школы, где начиналась обычная жизнь со своими обычными сложностями. — Потому что, — сказал он медленно, — мне было бы... неудобно. Если бы ты не вернулся. — Неудобно, — повторил Лю Цинге без интонации. — Да. — Это всё? Молчание. — Нет, — сказал Шень Цинцю. Очень тихо. — Не всё. Он не успел договорить — или решил не договаривать, — но Лю Цинге шагнул вперёд и взял его лицо в ладони. — Я скажу честно, — проговорил байчжанец. — Я не ненавижу тебя. Я никогда тебя не ненавидел. Я не знал, как это называется, то, что я чувствовал, — поэтому называл это ненавистью. — Признаёшь полное отсутствие интеллекта? — прошептал Шень Цинцю, отводя взгляд. — Да. И... Лю Цинге поцеловал его так же, как делал всё остальное — прямо, без колебаний, без лишних слов. Просто взял и сделал.