Стигматы Безумия

- Я тебе, сука приезжая, так этой печаткой всеку, что на всю жизнь клеймо останется! - - Пошёл ты, свинья! Сам лезешь куда только можешь и проблем огребаешь, что заебёшься! - ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЁНОК...ПРОСИМ ПОЗВОНИТЬ ПО НОМЕРУ... - Пока что утверждения о маньяке нет, поэтому просим не разводить панику.... - - Просто нам всем очень страшно...Вдруг он прямо за нашей спиной...- - ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НЕ ВИНОВАТ В ЕГО ПРОПАЖЕ, АНТОША? - - Я не виновен! Это его проблема, что он такой козёл! - Да ну? Сам-то в это веришь??? откуда я могу быть уверен, что Бабурин не погиб от моих действий???........... Чувство вины - интересное по своей природе явление. Кто-то из философов называл её высшим проявлением эмпатии, кто-то — атавизмом, пережитком инстинкта стадной жалости. Антон раньше не копался в подобных материях тонкой психологии; в его жизни и так хватало углов, о которые можно было расшибиться в кровь или даже насмерть, будь то ссора родителей или истерика Оли. Но сейчас вина проросла внутри него целой паутиной. Она проявлялась не в высоких раздумьях, а в онемении кончиков пальцев, в спазмах желудка, который скручивался в тугой, пульсирующий узел. Его бил озноб — жуткий, пришедший из самой глубины костей «вертолетный» мороз. Антону казалось, что он медленно покрывается инеем прямо здесь, за своей партой, под монотонный, как жужжание мухи, голос математички, Лидии Николаевны. Она что-то чертила про логарифмы, но для Петрова эти знаки на доске были лишь погребальными рунами. Его мысли были не здесь, а глубоко в лесной чаще, где пропало уже 3 человека. Но ведь это знак, знак опасности и тревожный звоночек для предпринятия дейтсвий!... А в классе ничего не изменилось. Почти. Рома Пятифан и Бяша, прикрывшись баррикадой из учебников, азартно резались в дурака; их лица были абсолютно спокойны, будто вчерашняя расправа над Семёном была лишь мелким эпизодом, не заслуживающим места в памяти. Полина исписывала страницу, но Антон спиной чувствовал её тревогу. Она изредка бросала на него быстрые, затравленные взгляды, в которых бились невысказанные вопросы. Катя Смирнова, как всегда, была эталоном прилежности, но её рука периодически замирала в короткой судороге — скука или тайное торжество пропажи надоедливого одноклассника? Школьный мир продолжал вращаться, но Антон чувствовал себя заторможенным. Будто все играют в какую-то игру, где такие пропажи являются обычным делом, а он, приезжий из Москвы, не понимает правил. «Откуда ты знаешь, что он жив, Тоша? Вспомни, как он выглядел. Продрогший, избитый, измазанный в собачьих фекалиях, униженный до самого дна своей гнилой души... Его гнали глыбами льда, как бешеного пса...» Куда мог податься Семён Бабурин за одну единственную жалкую ночь, ставшую для него, возможно, роковой? Поселковая тайга зимой не прощает ошибок, она не гостеприимна; в это время года сумерки в лесу не просто сгущаются — они пахнут сырой землей, хвоей и затаившейся смертью. Снег здесь — не белое покрывало, а саван, способный скрыть любые грехи и следы за считанные минуты, надежно запечатывая их под ледяным настом. Если Семён не доковылял до порога своего дома... если он, ослепленный болью и яростью, просто оступился и лег в сугроб, захлебываясь обидой на весь мир... или если его, продрогшего и беспомощного, встретил в ночи кто-то другой. Кто-то, кто не знает жалости.... Антон почувствовал, как к горлу тяжелым комом подступила горькая, обжигающая желчь. Пытаясь отвлечься от монотонного гула класса и бессмысленной возни одноклассников, он опустил взгляд на собственные руки. Ладони казались чистыми, но в болезненном, подергивающемся свете люминесцентных ламп ему почудилось страшное. Под ногтями, в самых мелких трещинках кожи, запеклась темная, почти черная субстанция. Она не была засохшей коркой. Она казалась живой. Антону виделось, как эта призрачная кровь Бабурина шевелится, медленно впитываясь в поры, клеймя его невидимыми, но невыносимо тяжелыми стигматами. Это было клеймо соучастника. Он попытался незаметно, едва дыша, вытереть ладони о грубую ткань школьных брюк. В это время Лидия Николаевна с каким-то остервенением чертила мелом по доске; звук был таким резким, будто она царапала саму материю. Но ощущение липкости не исчезало — напротив, оно усилилось, расползаясь по запястьям, как невидимые кандалы. «В последний раз его видели у монастыря...» — эта мысль, возникшая из объявления о пропаже пронеслась в сознании ослепительной вспышкой молнии, на миг осветившей самые темные углы его страха. Монастырь святого Гаспара. Чёрт подери, всё ведёт к этому проклятому месту.... Здание, стоявшее у самой излучины замерзшей реки Ольжанки, всегда вызывало у местных жителей суеверную дрожь. О нем предпочитали не поминать за ужином, обрывая разговоры, едва речь заходила о серых каменных стенах, высившихся над черным лесом. По поселку ползли зловещие слухи: говорили об оккультных обрядах, о чем-то глубоко незаконном и древнем, что происходит там под покровом ночи. Это было место, которое жило по своим, нечеловеческим законам. Антон узнал о нём невольно, даже спонтанно: в один из выходных, Петрову очень нежданно задали сделать доклад по географии, а именно об интересных местах посёлка. И хоть найти в тайге что-то заманчивое, кроме лесов и жутких пейзажах было трудновато, юный художник смог запечатлить монастырь на бумаге невероятно точно и поспрашивать местных об этом величественном строении. Тем не менее, сейчас мысль о монастыре вонзилась в мозг раскаленной иглой, пульсируя в такт сердцебиению. Там, за массивной кладкой, куда вела лишь одна петляющая тропа от почерневшей реки, находилось единственное место в округе, способное поглотить человека без остатка, не оставив после него даже эха. Если Бабурин в своем безумном бегстве свернул именно туда, то он не просто пропал. Он перестал существовать для этого мира. Антон с трудом заставил себя поднять глаза на доску. Лидия Николаевна уже стерла логарифмы. Теперь на изумрудно-зеленом фоне остались лишь мутные, пыльные разводы мела. В их причудливых очертаниях Антону виделись искаженные лица призраков — тех, кто уже никогда не вернется домой. А что если это коснётся его сестры? Нет. Он никому не позволит этого сделать. Он не даст кому-то обидеть Олю. Ладони сами сжались в кулаке, а губы стянулись в тонкую полоску, прогоняя остатки самокопания. Антон шумно выдохнул, осматривая класс на этот раз уже с ясной решительностью. Последний урок математики подходил к концу, а этого Антон ждал больше всего. "Если мне надо найти Семёна или раскрыть причину его пропажы, я сделаю всё, чтобы это не тронуло Олю" Именно эта мысль смотивировала Антона на своё расследование. **** ...Затяните песенку, Песенку заветную, Заманите молодца К хороводу нашему.... Слова странной, почти стертой из памяти припевки крутились в голове Лилии, вскрывая строгий ритм урока, как ржавый нож — дорогую обивку. Строчки на листе рождались безвольно. Буква за буквой, изящная петля за петлей — перо скользило по бумаге с сухим, инсектоидным скрежетом. Богомолова не просто не любила правописание — она его не выносила. Её пальцы, рожденные подчинять себе материю, здесь превращались в кандалы. Воздух класса казался густым сиропом, настоянным на старом пергаменте, едких чернилах и въевшемся в поры стен ладане. Время не текло; оно застаивалось в тяжелых каплях чернильниц, густея с каждой минутой. Десять таких-же послушниц — десять серых теней — застыли в едином порыве вышколенного смирения. Спины выпрямлены так, будто вдоль позвоночников продеты раскаленные спицы. Любой лишний вздох рисковал оборваться либо ледяным взглядом, либо резким ударом линейки по запястью — сухим и коротким, как щелчок ломающейся кости. — Послушница Богомолова, — голос сестры Аглаи возник из пустоты, лишенный тепла, подобно треску льда под сапогом. Лилия замерла. Тень монахини, узкая и острая, как клинок, легла на её тетрадь. — Почему вы медлите? Созерцание пустоты — удел праздных. Записывайте: «Слово Господне пребывает вовек». Каждое соединение должно быть плавным, каждая буква — непоколебимой, как ваша вера. У вас пять минут. Сосредоточьтесь. — Да, сестра Аглая, — отозвалась Лилия. Голос был ровным, безжизненным, словно она сама превратилась в эхо этих стен. Она перелистнула страницу. Звук сухой бумаги в гробовой тишине показался громом. Кончик пера замер у красной строки. Чернила на стальном острие поблескивали глазом крошечного лесного божка, жаждущего впиться в девственную белизну листа. Всё было правильно. Всё было мертвенно «хорошо». Хорошо....Точно ли всё было хорошо, или она себя обманывает??? За окном солнце на мгновение прорезало тучи. Его лучи, бледные и немощные, упали на сугробы, заставив их искриться фосфорическим блеском. Лес за монастырской стеной казался ощетинившимся зверем, скрывшимся в нейтральном дне. Настенные часы в дубовом корпусе методично вбивали секунды в тишину, словно гвозди в крышку гроба. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так... Лилия чувствовала, как эта фальшивая стерильность начинает гнить изнутри. Тишина была натянута, как кожа на барабане. Она ощущала, как «заветная песенка» внутри неё — дикая, неправильная — разъедает этот монастырский покой, превращая святые стены в декорации иллюзии. Господи, я схожу с ума.... Этот удушливый вакуум расколол удар колокола. Тяжелый бронзовый язык ударил в гулкую медь, и низкий, утробный звон прошил здание насквозь. Вибрация поднялась от подошв к самому горлу. Часы мгновенно смолкли, раздавленные этим сакральным гулом. Лилия нутром почувствовала, как колокол прошёлся разрядом ей по позвоночнику. — Урок окончен. Сдайте тетради, — Аглая выпрямилась, её фигура на фоне белизны выглядела безобразной трещиной в мироздании. — И помните, послушницы: чистота письма — зеркало чистоты помыслов. Тот, кто марает бумагу кляксами, марает и душу. Лилия начала сборы с механической неторопливостью. Обернула перо серым лоскутом, словно пеленала крошечный кинжал. Чернильная чернота жадно впиталась в ткань, расплываясь уродливым пятном, подозрительно похожим на кровь. — Послушница Богомолова, задержитесь. Класс опустел мгновенно. Девочки утекли серыми ручьями, прижимая тетради к груди, как щиты. Лилия осталась одна под прицелом взгляда, острого, как скальпель. От Аглаи пахло старым воском и тем особым холодом, который ощущается как физическое насилие. — В ваших глазах нет смирения, Лилия. Вы прилежно выводите молитвы, но разум ваш блуждает в тех лесах, где свету Господню нет места. О чем вы грезили, когда перо замерло? Лилия подняла взгляд. Её глаза, обычно кроткие, на миг вспыхнули хищным янтарём. — Я думала об одной песне, сестра Аглая. Об одной...песне. И...Не могла выбросить её из головы. Простите, сестра Аглая.... — Надеюсь, вы понимаете, что отвлекаться сейчас нельзя, Лилия, — отрезала монахиня, и её сжатые губы превратились в тонкий шрам. — Хаос ведёт к страшным действиям, послушница Богомолова. Меня стало крайне смущать ваше времяпровождение в саду. Вы стали...Подозрительно часто убегать в лес. Поэтому, я пришла к решению укрепить изгородь ради...Вашего же блага Капкан захлопнулся. Изгородь. Колья. Клетка. Её хотят закрыть... — Свободны. Идите и молитесь. Впредь, не оступайтесь, послушница Богомолова Лилия поклонилась — безупречно, низко, пряча за каскадом волос оскал, который не подошел бы человеку. Корсет впивался в ребра, мешая дышать. Ей не просто нужно было погулять. Ей нужно было почувствовать запах сырой земли и хруст веток под ногами, пока этот «островок святости» не задушил её