Одна игра — одна любовь?

Солнце еще только лениво пробивалось сквозь жалюзи ее квартиры в Колорадо-Спрингс, но для Эмбер Гленн утро уже давно началось. Шесть утра. Аппетитный завтрак из овсянки и фруктов, затем крепкий кофе. Музыка в наушниках – что-то ритмичное, но с надрывом, под стать ее собственному, мощному и эмоциональному стилю катания. Эмбер любила эту преутреннюю тишину, когда мир еще спал, а она уже направлялась на каток, чувствуя, как мышцы просыпаются, а голова начинает прокручивать элементы будущей тренировки. Но с тех пор, как закончились Олимпийские игры, эта рутина стала даваться ей сложнее. Каждое движение, каждый вдох в разреженном воздухе Колорадо отдавался эхом воспоминаний. Балкон. Ночной город. Запретный вкус табака, который Аделия, такая строгая и правильная, приняла из ее рук. Ее губы на ее губах. Дрожь. Смех. Тайный поцелуй после произвольной, когда они обе, пятое и шестое место, не оправдавшие ожиданий, стояли где-то за сценой, прижимаясь друг к другу, и слезы смешивались со вкусом победы и поражения. И та ночь. Разговоры шепотом, курение в окно, общая усталость, перешедшая в нечто большее, теплое, почти родное. А потом, утро. Прощание, сказанное Аделией жестко, почти безжизненно:   — На чемпионате мира мы снова будем стоять по разные стороны борта. И я сделаю всё, чтобы ты осталась второй,как всегда. Эмбер старалась выкинуть это из головы, но фраза, как ледяное клеймо, засела в ее сознании. Вторая.Аделия, такая холодная и отстраненная на публике, но такая нежная и... живая, когда они были одни. Теперь она снова была холодной, словно обрубила все концы. Ни звонка, ни сообщения, ни единого знака. Ее машина уверенно скользила по пустынным улицам, где вдали уже виднелись зубчатые вершины Скалистых гор, а воздух был прохладным и прозрачным. На арене был лишь дежурный персонал и несколько таких же ранних пташек. Запах льда, озона и старого дерева – это был ее второй дом, ее храм. Но теперь здесь было слишком много пустоты. Она курила тайком, на заднем дворе катка, когда Дэймон Аллен, ее тренер, не видел. Сигареты стали маленьким, горьким напоминанием о том, кем она была той ночью на балконе. — Эмбер, сосредоточься! – голос Дэймона стал строже. Он замечал ее отстраненность, но не знал причины.  — Мы едем в Прагу не ради прогулки. Ты – Эмбер Гленн, ты можешь победить!  Она кивала, бросая в сторону тренера короткие, вымученные улыбки. Она знала, что должна быть лучше. Доказать, что она не просто пятое место Олимпиады. И, возможно, доказать кое-что Аделии. Но каждый раз, когда она представляла Прагу, она видела не пьедестал, а глаза Аделии. Холодные. Решительные. Вечером, после нескольких часов на льду, силовых тренировок и растяжки, Эмбер чувствовала приятную усталость, но спать не хотелось. Она сидела на диване, просматривая видео соперниц. Девочки из России... Они были машинами, совершенными механизмами. Особенно Петросян. Четверные в невесомости, вращения, похожие на калейдоскоп. Эмбер испытывала к ней уважение и, признаться, легкую зависть к их техническому совершенству. Но теперь к этому добавилась жгучая смесь из обиды, тоски и странной, неумолимой надежды. Она закрыла глаза, представляя себе Прагу. А потом – Аделию. «Вторая, значит?» – прошептала она в тишину. «Посмотрим». Московское утро Аделии Петросян было иным. Небо за окном ее квартиры все еще было темно-синим, но будильник пронзительно зазвенел в пять утра. Никакой раскачки, никаких долгих завтраков. Быстрый душ, легкий перекус, и вот уже машина ждет у подъезда, чтобы отвезти ее на тренировочную базу. Здесь дисциплина была не просто правилом, а воздухом, которым дышали. Но после Олимпиады этот воздух стал еще плотнее, еще тяжелее. Шестое место. Позор. Неудача. Тренерский штаб был недоволен. Она сама была недовольна. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что часть ее мыслей, часть ее сосредоточенности навсегда отныне была занята воспоминаниями о той американке. Эмбер. Ее смех. Ее волосы. Ее огонь в глазах. И то, как она, Аделия, позволила себе расслабиться, быть собой, быть слабой в ее объятиях. Прощание на Олимпиаде было жестким, но необходимым.  — На чемпионате мира мы снова будем стоять по разные стороны борта. И я сделаю всё, чтобы ты осталась второй,как всегда.  Слова, которые она выбрала специально, чтобы оттолкнуть, чтобы закрыть дверь. Чтобы дать ей стимул, а себе – оправдание для холода. Она не могла позволить себе такую слабость. Нельзя смешивать спорт и... это. Ледовая арена, где тренировалась Аделия, была похожа на хорошо отлаженный механизм. Все двигались быстро, целеустремленно, почти беззвучно. Но Аделия часто ловила себя на мысли, что ищет в толпе фигуристов кого-то. Хоть бы отдаленно похожего. Это злило ее. — Петросян, на лед! Каскад! Соберись! – прозвучал строгий голос тренера. Аделия молча надела коньки. Она любила этот ритуал – затянуть шнурки, ощутить поддержку ботинка, проверить остроту лезвий. Но теперь ее руки иногда чуть дрожали, когда она вспоминала прикосновения Эмбер. Она прыгала четверные – флип, лутц, тулуп – с такой же легкостью и безупречностью. Внешне она была совершенством. Внутри – шла война. Она работала до изнеможения, чтобы заглушить мысли, чтобы стереть воспоминания. Чтобы доказать, что она не совершила ошибку. Что ее обещание – это всего лишь обещание о пьедестале, а не о чем-то личном. Вечером, дома, когда наконец-то наступала тишина, Аделия открывала учебники. Но ее взгляд часто уходил в окно, в темное московское небо. Где-то там, за океанами, была Эмбер. Живая, яркая, курящая свои чертовы сигареты. Аделия сжала кулаки. После Милана она сама начала курить,но очень редко,когда вспоминала о ней,но не сейчас. Она не написала ей ни разу. Ни единого сообщения. Нельзя. Нельзя возвращаться туда. Чемпионат мира в Праге. Это был ее шанс исправить олимпийскую ошибку. И встретиться с Эмбер.  — Только вперёд, Аделия. Только чистое катание. И золото будет твоим, – эти слова Этери Георгиевны  звучали в ее голове, но на них накладывалось:  — На чемпионате мира мы снова будем стоять по разные стороны борта. И я сделаю всё, чтобы ты осталась второй,как всегда.   И Аделия знала, что сделает все, чтобы это обещание не сбылось.

Несколько дней спустя. Разные рейсы, разные маршруты, но одно и то же направление – Прага, Чешская Республика. Эмбер летела из Денвера, переживая долгий трансатлантический перелет. В иллюминаторе мелькали облака, а в голове – мысли о предстоящем старте. Она слушала музыку, пытаясь заглушить нарастающее волнение. Смотрела в никуда, перебирая в уме детали программы, но каждый элемент, каждый переход, казалось, был пропитан образом Аделии. В аэропорту Рузине ее встретили представители Федерации, и вскоре она уже ехала в автобусе в сторону отеля, наблюдая за проплывающими за окном улочками Праги.  Старинные здания, готические соборы, брусчатка, красные крыши – город выглядел как ожившая сказка. Это был совершенно другой мир по сравнению с горными пейзажами Колорадо. Но сейчас это был и город, который вновь сведет ее с ней. Аделия прибыла из Москвы. Ее рейс был короче, но усталость от постоянных тренировок и напряжения давала о себе знать. Она спала почти весь полет, привычно отключив мысли, но стоило ей проснуться, как образ Эмбер тут же возникал перед глазами. Прибытие, суета, аккредитация – все это было частью привычного протокола. Она тоже отметила красоту Праги, но ее взгляд был более отстраненным. Главное – арена, лед, тренировки. И необходимость сохранять железное спокойствие. Они обе заселились в один из официальных отелей чемпионата, который напоминал международный муравейник. Фигуристы из разных стран, тренеры, журналисты, официальные лица – все смешалось в одном пространстве, создавая особую, электрическую атмосферу. На каждом этаже чувствовалось напряжение, предвкушение, скрытое волнение, и для них обеих – нечто большее. Первые официальные тренировки были назначены на следующий день. Обоим нужно было привыкнуть к новому льду, к часовому поясу, к окружающему шуму. Аделия, как обычно, пошла спать пораньше, чтобы восстановиться, но сон не шел. Эмбер же, несмотря на усталость, не могла уснуть. Она стояла у окна своего номера, глядя на ночную Прагу, на огни старого города, на темную Влтаву. Воздух здесь был особенным, пропитанным историей и... предвкушением чего-то большого. Чего-то, что либо сломает ее, либо сделает сильнее. На следующее утро, в первый день официальных тренировок, напряжение достигло своего пика. Раздевалки гудели, смешивались разные языки, шуршала ткань тренировочных костюмов, позвякивали коньки. Аромат разогревающего бальзама, кофе и адреналина витал в воздухе. Но для Эмбер и Аделии это был еще и запах невысказанных слов, пережитых моментов и сломанных обещаний. Эмбер вышла из своей раздевалки, направляясь к малому тренировочному катку. Она чувствовала себя одновременно взволнованной и предельно сосредоточенной. Ей нужно было доказать, что она достойна.  Она шла, слушая музыку в наушниках, чтобы заглушить посторонние шумы, но все равно ее уши улавливали каждый шорох, каждый голос, надеясь и боясь услышать один из них. В этот же момент из соседней раздевалки вышла Аделия. Ее лицо было непроницаемым, движения – точными и экономными, как всегда. Но за этой маской скрывалась нервная дрожь. Она, как всегда, излучала собранность и профессионализм, словно была создана для этого момента. Рядом с ней шагал ее тренер, тихо давая последние наставления. Их пути пересеклись в узком коридоре, ведущем к разминочной зоне. Эмбер сняла один наушник. Ее взгляд, как магнитом, притянулся к ней. Время на мгновение замедлилось, как тогда, на Олимпиаде. Аделия тоже подняла взгляд. И на этот раз их глаза встретились не в первый раз, а как будто в первый раз после вечности. В них отражались и отголоски ночи, и горькое расставание, и молчание, которое длилось месяцами. Эмбер Гленн. Выше, чем Аделия себе представляла, с сильной, выразительной осанкой, ярким взглядом. Ее волосы были собраны в тугой пучок, но от них все равно исходила какая-то дикая, необузданная энергия. Аделия увидела в ее глазах смесь боли и вызова. Аделия Петросян. Меньше, чем Эмбер ожидала, почти миниатюрная, но с невероятной силой, скрытой в каждом движении. Ее взгляд был спокойным, глубоким, но Эмбер уловила в нем оттенок грусти и, возможно, сожаления. Или это просто ее воображение? На мгновение повисла тяжелая тишина. Никаких слов не было сказано. Только мгновенное, взаимное узнавание. Признание. Уважение. И боль, смешанная с немым вопросом. Эмбер, всегда открытая и экспрессивная, не смогла выдавить улыбку. Вместо этого ее губы сжались в тонкую линию. Ей хотелось крикнуть, спросить, обнять, но она просто стояла, смотря на ту, что обещала сделать ее второй. Аделия, хоть и была более сдержанной, на этот раз не ответила даже легким движением губ. Ее взгляд лишь на мгновение задержался на Эмбер, затем она опустила его, и ее лицо снова стало непроницаемой маской. Они прошли мимо друг друга, каждый продолжил свой путь к тренировочному льду. Но это короткое, безмолвное столкновение изменило что-то внутри каждой из них. Воздух между ними, казалось, искрился от невысказанных чувств. Эмбер, выйдя на лед, почувствовала, как адреналин хлынул по венам. Это была уже не просто борьба за медали. Это была личная битва, спор, обещание, брошенное ей в лицо.  Она покажет Аделии, кто здесь будет вторым. Ее внутренняя музыка зазвучала еще громче, еще эмоциональнее, но теперь в ней слышались нотки ярости и решимости. Аделия, начав разминку, почувствовала, как привычное спокойствие покинуло ее. Ее тело двигалось механически, но мысли метались. Взгляд Эмбер. Он был полон вызова. И Аделия поняла, что ее обещание не только подтолкнуло американку, но и стало проклятием для нее самой. Это Чемпионат мира будет не просто борьбой за золото. Это будет схватка двух душ, связанных одной ночью. Лед Праги ждал их. И обе, осознав это, приготовились показать свое лучшее катание, вписав свои имена в историю. Но теперь не только ради медалей, а ради чего-то гораздо более личного и глубокого. Разминка на малом тренировочном катке подошла к концу. Эмбер, закончив последние вращения, старательно избегала смотреть в сторону, где Аделия отрабатывала свои прыжки. Каждый нерв в ее теле был натянут, как струна, готовая порваться. Она чувствовала присутствие Аделии, ее энергетику, даже если не видела ее напрямую. Но ей нужно было держаться. Холод. Отстраненность. То, чему она училась с момента их расставания. Аделия, в свою очередь, была сама собой. Безупречные приземления, идеальные выезды. Никаких эмоций на лице, ни единого лишнего взгляда. Ее концентрация была абсолютной, словно стена, защищающая ее от всего мира. Но даже сквозь эту стену, она чувствовала жгучий взгляд Эмбер, направленный на нее, хотя и не осмеливалась обернуться. Ей не хотелось, чтобы их взгляды снова столкнулись. Закончив тренировку, обе фигуристки почти одновременно покинули лед. Эмбер быстро собрала вещи и ушла в раздевалку своей команды, стараясь ни с кем не пересекаться. Аделия, как всегда, неторопливо и сосредоточенно покидала каток, следуя за своим тренером, который что-то тихо ей объяснял. Они не встретились ни в коридорах арены, ни в автобусе, везущем спортсменов обратно в отель. Вернувшись в свои номера, девушки погрузились в тишину и свои мысли. Эмбер бросила сумку на кровать, подошла к окну и уставилась на величественные крыши Праги. Воздух в комнате казался наэлектризованным. Она чувствовала себя одновременно пустой и переполненной.  —  Вторая... – эта фраза, брошенная Аделией, теперь казалась еще более жестокой. Но вместе с ней, вспыхивали и другие, более нежные воспоминания о той ночи. Она достала пачку сигарет, но пока не прикурила. Аделия сидела на краешке кровати, держа телефон в руке, но не включая его. Ее взгляд блуждал по стенам номера. Все было слишком чисто, слишком стерильно. Ей хотелось что-то сломать, что-то изменить. Стряхнуть с себя эту маску равнодушия, которая становилась все тяжелее. Она пыталась прокрутить в голове элементы программы, но все мысли сбивались к одному. Глаза Эмбер. Этот вызов. Эта боль. Она понимала, что сделала ей больно, и это жгло ее изнутри. Но другого пути не было. Не для нее. Не для них. Ни одна из них не знала, что их номера находились буквально стена к стене, на одном этаже, разделенные лишь тонкой перегородкой отеля. Весь день они прожили в нескольких метрах друг от друга, не подозревая об этой близости, избегая мира, который, казалось, специально сговорился, чтобы их снова свести. Наступила ночь. Прага окуталась в таинственный полумрак, освещенный лишь старинными фонарями и редкими огнями из окон. Эмбер не могла уснуть. Мысли роились в голове, не давая покоя. Она чувствовала себя загнанным зверем, запертым в золотой клетке. Воспоминания о той ночи на Олимпиаде, о ее запахе, о вкусе ее губ, смешивались с отчаянием от сегодняшней встречи. Ей нужен был воздух. И никотин. Она тихонько поднялась, накинула халат и вышла на свой собственный балкон. Пражская ночь обняла ее прохладой, принося временное облегчение. Эмбер достала пачку сигарет, щелкнула зажигалкой. Огонек вспыхнул в темноте, осветив ее сосредоточенное лицо. Она сделала первую затяжку, и горький дым наполнил легкие. И тут же, из-за соседней стены, донесся едва слышный щелчок, а затем – тонкая струйка дыма, подхваченная легким ветерком, проплыла мимо нее. Эмбер замерла, сигарета застыла у ее губ. Она медленно повернула голову в сторону соседнего балкона. В слабом свете, пробивающемся из соседней комнаты, она увидела ее. Аделия Петросян. Стояла, прислонившись к перилам своего балкона, тоже в халате, ее темные волосы рассыпались по плечам. В руке у нее была сигарета. Эмбер нахмурилась, прищурившись, пытаясь рассмотреть марку. И ее сердце сделало болезненный кульбит. Newport. Те самые "Newport", которые Эмбер сама курит, и однажды, на том самом олимпийском балконе, обмолвилась Аделии, что они напоминают ей о доме, о летних вечерах в Техасе. И теперь Аделия курила их. Зачем? Это был почти крик, немой вопрос, брошенный в ночную тьму. Это означало, что она думала о ней. Что она не забыла. Аделия тоже подняла взгляд. И их глаза снова встретились – через несколько метров пустоты и ночного воздуха, через невидимые барьеры из гордости, боли и невысказанных слов. Вторая встреча на балконе. Снова сигареты. Снова ночь. Но теперь не на общем балконе, а на личных территориях, разделенных лишь пространством, а не мирами. Молчание было оглушительным. Казалось, даже воздух вокруг них замер. Город внизу спал, не подозревая о драме, разыгрывающейся на этих двух соседних балконах. Эмбер почувствовала, как ее сердце гулко стучит в груди. Аделия медленно сделала затяжку, дым струйкой вырвался из ее губ, растворяясь в прохладном воздухе. Ее взгляд был глубоким, нечитаемым. — Newport? – хрипло спросила Эмбер, не выдержав. В ее голосе сквозила смесь удивления, обиды и какой-то странной, нежной боли. Аделия вздрогнула, словно пойманная на горячем. Ее рука с сигаретой чуть заметно дрогнула. Она ответила не сразу, и когда ее голос наконец прозвучал, он был тихим, почти не слышным, но пронизанным сталью.  — Привычка. — Привычка? – горько усмехнулась Эмбер. — Ты попробовала сигареты впервые тогда со мной на балконе, а теперь привычка? С тех пор, как мы виделись в последний раз? Или просто... совпадение? — Она сделала акцент на "последний раз", намекая на их расставание. Аделия отвела взгляд, уставившись куда-то в темноту, но ее хватка на сигарете усилилась. — Не твоё дело, Гленн. —  Ее голос стал жестче, маска непроницаемости вновь начала опускаться. — О, не мое дело? —  Эмбер сделала шаг ближе к перилам, словно пытаясь сократить расстояние.  — Твои слова, Петросян. На чемпионате мира мы снова будем стоять по разные стороны борта. И я сделаю всё, чтобы ты осталась второй,как всегда. Твое обещание. Это мое дело, Аделия. Или ты уже забыла, что ты мне это сказала?  Аделия медленно повернула к ней голову, ее глаза сверкнули в полумраке.  — Я не забыла. И свои слова я держу. Ты не станешь первой. — Посмотрим, – выплюнула Эмбер, чувствуя, как злость смешивается с обидой.  — Ты думаешь, это так просто, да? Поиграть, поцеловать, а потом бросить, как ненужную вещь, и забыть? И говорить мне, что я буду второй?   — Не было никакого поиграть, – резко ответила Аделия, ее голос, несмотря на всю свою тихость, был полон решимости.  — Была ошибка. Которую я не собираюсь повторять. Это спорт, Эмбер. Здесь нет места слабости. — Слабости? — Эмбер рассмеялась, но в этом смехе не было веселья, только надрыв.  —Думаешь, это слабость? А может, это было что-то настоящее? Что-то, что ты просто боишься признать? Аделия молчала, но ее взгляд, полный тяжести, не отрывался от Эмбер. Она докурила сигарету, сделав последнюю, глубокую затяжку, и бросила окурок вниз, в темноту. Он исчез, как и их короткое, но такое обжигающее прошлое. — Нам обеим нужно сосредоточиться, – наконец сказала Аделия, ее голос стал снова холодным и отстраненным.  — На соревнованиях. Это все, что имеет значение. Эмбер тоже докурила свою сигарету.  — Согласна, – прошептала она, и в ее голосе теперь тоже прозвучала сталь.  — Посмотрим, кто из нас сосредоточится лучше. И кто станет первой. Они стояли молча, разделенные тонкими стенами и непроницаемой ночью, но их взгляды, полные вызова и невысказанной страсти, оставались прикованными друг к другу. Воздух Праги был пропитан не только ароматом сигарет, но и предвкушением предстоящей битвы – на льду и в сердцах. Арена в Праге гудела. Воздух внутри казался густым от ожидания, запаха свежего льда и лака для волос. Это был финал, к которому они обе шли через боль, сигаретный дым ночных балконов и невысказанные обиды. Короткая программа. Эмбер вышла на лед первой из их разминки. Она чувствовала каждый мускул, каждую жилку. Тройной аксель — чистый, мощный, приземление в глубокий выезд. Она каталась так, словно выплескивала на лед всю ту ярость, что копилась в ней после встречи с Аделией. Судьи оценили ее драйв: 86.79. Это был личный рекорд. Она светилась, уходя со льда, но наткнулась на взгляд Аделии в подтрибунном помещении. Петросян вышла следом. Холодная, собранная, как хирургический скальпель. Ни тени сомнения. Ее каскад был идеален, вращения — на грани человеческих возможностей. Когда на табло загорелось 86.82, зал ахнул. Разрыв в 0.03 балла. Аделия прошла мимо Эмбер, едва задев ее плечом, и бросила лишь одно слово, достаточно тихое, чтобы его услышала только она:  — Вторая. Произвольная программа. На следующий день напряжение достигло апогея. Эмбер знала: ей нужно не просто чистое катание, ей нужно чудо. И она его совершила. Ее программа под драматичную музыку была криком души. Она не просто прыгала — она летела. Финальная поза, слезы на глазах и оглушительный рев трибун. Оценка за произвольную: 157.73. Аделия закрывала турнир. Она знала результат Эмбер. Она знала, что права на ошибку нет. Ее четверные были технически безупречны, но в этот раз лед под ней словно плавился. В глазах Аделии впервые за долгое время читалось не ледяное спокойствие, а бешеное желание доказать свое превосходство. Она закончила, тяжело дыша. Весь мир замер в ожидании оценок. Произвольная программа: 157.70. На главном табло вспыхнули общие цифры.  1. Amber GLENN (USA) — 244.52 2. Adeliia PETROSIAN (AIN) — 244.52 Тишина на мгновение воцарилась в зале. Одинаковые баллы? Но через секунду фамилия Эмбер поднялась на первую строчку, подсвеченную золотом. Согласно правилам ИСУ, при равенстве итоговых баллов победителем становится тот, у кого выше оценка за произвольную программу. Эмбер выиграла золото, опередив Аделию в ПП на ничтожные 0.03 балла. Те самые 0.03, которые Аделия выиграла в короткой, теперь обернулись против нее. Эмбер едва успела сойти с пьедестала и сбежать от журналистов в тихий коридор, ведущий к раздевалкам. Медаль тяжело билась о грудь, обжигая холодом. Она искала ее. Она знала, где она будет. Аделия стояла у стены в самом темном углу коридора. Ее чехлы на коньках стучали по бетонному полу, когда она нервно переступала с ноги на ногу.  В руках она сжимала ту самую пачку «Newport». — Ну что, Петросян? — голос Эмбер дрожал от адреналина и обиды. — Кто теперь вторая? Скажи мне это в лицо прямо сейчас! Аделия резко обернулась. Ее лицо было бледным, глаза горели лихорадочным блеском. Она швырнула пачку сигарет в сторону, и та с глухим стуком ударилась о стену.  — Это ошибка! Понимаешь? Статистическая погрешность! — сорвалась на крик Аделия.  — Ты не лучше меня, Гленн! Ты просто... тебе просто повезло с компонентами! Ты не выиграла, ты просто проскочила! — Повезло?! — Эмбер сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.  — Я пахала на этом льду, пока ты строила из себя ледяную королеву! Я каталась сердцем, а ты — калькулятором! И знаешь что? Твой калькулятор сломался на три сотых балла! — Замолчи! — Аделия толкнула Эмбер в плечо, ее голос сорвался на хрип.  — Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, мне легко было смотреть, как ты сияешь там, наверху? Ты думаешь, я просто так курю это дерьмо?! — она указала на валявшуюся пачку Newport.  — Они пахнут тобой, Эмбер! Весь этот чертов год я задыхаюсь от этого запаха! Эмбер замерла, ее гнев на секунду сменился шоком, а затем вспыхнул с новой силой. Она схватила Аделию за лацканы олимпийки и прижала к стене.  — Тогда зачем ты это делаешь? Зачем ты оттолкнула меня в Милане? Зачем унижала здесь? Если ты все еще... если тебе не все равно! — Потому что я ненавижу тебя! — Аделия кричала ей прямо в губы, их дыхание смешивалось.  — Я ненавижу то, как ты на меня смотришь! Ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать себя живой, а не машиной! Я ненавижу, что ты выиграла! — Врешь! — выдохнула Эмбер, ее глаза впились в губы Аделии.  — Ты ненавидишь то, что проиграла самой себе! — Я ненавижу тебя... — прошептала Аделия, и в ее глазах блеснули слезы ярости и отчаяния.  — Больше всего на свете... В этот момент тонкая нить напряжения, натянутая между ними месяцами, лопнула. Это не было нежным примирением. Это был взрыв.  Эмбер первой подалась вперед, сминая губы Аделии в яростном, почти болезненном поцелуе. Это был поцелуй-битва, поцелуй-месть. Аделия ответила мгновенно, с силой вцепившись пальцами в волосы Эмбер, притягивая ее еще ближе, словно пытаясь раствориться в этой боли и триумфе одновременно. Они целовались со вкусом соли от слез и горечью ментола, задыхаясь от нехватки кислорода и собственного гнева. Это была борьба за доминирование даже здесь, в темном коридоре. Эмбер чувствовала, как металл золотой медали вжимается в их тела, напоминая о том, что их разделило всего 0.03 балла.  Аделия с силой оттолкнула Эмбер, тяжело дыша, ее губы были припухшими, а взгляд — совершенно диким.  — Это ничего не меняет, — прохрипела она, вытирая рот тыльной стороной ладони.  — Ты все равно... ты все равно уйдешь. — Я никуда не уйду, — ответила Эмбер, тяжело дыша и поправляя растрепанные волосы.  — Теперь я первая. И я буду стоять прямо перед твоими глазами, пока ты не признаешь, что Newport — это не просто привычка. Это мы. Аделия ничего не ответила. Она подняла пачку с пола, развернулась и пошла прочь по коридору, чеканя шаг. Но Эмбер видела, как дрожали ее плечи.  Победа была на вкус как ментол и ярость. И это была самая сладкая победа в ее жизни. Золотая медаль лежала на прикроватной тумбочке, отбрасывая тусклый блик на стену номера. Эмбер смотрела на нее и чувствовала... ничего. Весь триумф, вся слава мира казались пустыми по сравнению с тем обжигающим холодом, который остался на ее губах после поцелуя в коридоре. В голове набатом стучало: «Она меня ненавидит. Она меня хочет. Она — это я, только с другим флагом и сломанным сердцем». За стеной было тихо. Слишком тихо. Эмбер знала, что Аделия не спит. Такие, как они, не спят после таких поражений. Такие, как они, сгорают заживо в тишине четырех стен. Эмбер вышла на балкон. Прага замерла под тяжелым бархатным небом. Воздух был ледяным, но она была в одной тонкой майке, и кожа горела. Она посмотрела направо. Там, за бетонным выступом, был балкон Аделии. И там снова горела точка — крошечный маяк в океане отчаяния. Newport. Между их балконами, прямо у стены, крепилась старая пожарная лестница — узкая, кованая, ведущая на технический этаж. Но по ней можно было легко перебраться с одного выступа на другой, если хватит безумия. А безумия у Эмбер сегодня было в избытке. — Ты свалишься, Гленн, — раздался тихий, бесцветный голос из темноты. Аделия даже не повернула головы, она видела тень Эмбер на стене.  — И тогда твоя золотая медаль достанется кому-то другому. — Мне плевать на медаль, — Эмбер уже перекинула ногу через перила.  — И я не падаю. Я фигуристка, забыла? У меня отличное чувство равновесия. — Не сегодня, — Аделия наконец повернулась. В слабом свете луны ее лицо казалось вырезанным из мрамора.  — Сегодня ты вся дрожишь. Эмбер проигнорировала ее. Пальцы вцепились в холодный металл лестницы. Один шаг, второй, перехват. Высота десятого этажа кружила голову, но страх перед падением был ничем по сравнению со страхом снова потерять эту связь. Она перепрыгнула на балкон Аделии, приземлившись почти бесшумно. Они стояли в метре друг от друга. Аделия медленно выдохнула дым прямо в лицо Эмбер.  — Зачем ты пришла? Мало было того позора в коридоре? — Это не был позор, — Эмбер шагнула вперед, вторгаясь в личное пространство Аделии.  — Это было единственное честное, что произошло между нами с того дня. Аделия хотела что-то ответить, язвительное и острое, но Эмбер не дала ей шанса. Она схватила Аделию за руку и прижала ее ладонь к своей груди, прямо там, где под кожей бешено колотилось сердце. — Чувствуешь? Это из-за тебя. Не из-за оценок. Не из-за акселей. Из-за тебя. Аделия попыталась вырваться, но Эмбер держала крепко. Глаза Аделии наполнились слезами — не теми слезами поражения, которые видели трибуны, а горькими, горячими слезами человека, чья броня окончательно треснула. — Ты выиграла, Эмбер... Чего ты еще хочешь? Мою душу? Мою гордость? — Я хочу, чтобы ты открыла эту чертову дверь, — прошептала Эмбер, кивая на стеклянную створку в номер.  — Потому что на улице холодно, а я больше не могу делать вид, что между нами стена. Аделия долго смотрела ей в глаза, а потом, едва заметным движением, отодвинула защелку. Стеклянная дверь со свистом отъехала в сторону. Стеклянная дверь захлопнулась, отсекая ледяной пражский ветер, но внутри номера температура зашкаливала. Аделия стояла посреди комнаты, ее плечи мелко дрожали, а кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. — Уходи, Гленн, — голос Аделии был как надтреснутый лед.  — Забирай свою медаль, свою жалость и проваливай через ту же лестницу, по которой пришла.  — Жалость? — Эмбер швырнула свою куртку на кресло, делая стремительный шаг к ней.  — Ты серьезно думаешь, что я здесь из-за жалости? После того, как ты игнорировала мои звонки? После того, как ты смотрела на меня на разминке как на пустое место? — А как я должна была смотреть?! — Аделия резко обернулась, ее глаза полыхали яростью. Она подошла вплотную, тыча пальцем в грудь Эмбер.  — Ты — моя главная проблема. Ты ломаешь мою концентрацию. Ты выигрываешь у меня три сотых балла и призовые, а потом лезешь в мой номер через окно! Ты хоть понимаешь, что ты делаешь со мной? Ты делаешь меня слабой! — Слабой?! — Эмбер перехватила ее руку, сжимая запястье.  — Ты сегодня выдала лучший прокат в жизни, Петросян! Ты была богиней на этом льду! Но ты злишься не на оценки. Ты злишься, потому что я — единственная, кто знает, что за этой твоей «железной» маской сидит напуганная девчонка, которая прячет пачку Newport в чехле от коньков! — Замолчи! — Аделия с силой толкнула ее в плечи, отбрасывая к стене.  — Ты ничего не знаешь! Ты просто американская выскочка, которая думает, что всё можно купить улыбкой и парой каскадов! Эмбер не отступила. Она рванулась вперед, сокращая дистанцию до миллиметра, и схватила Аделию за лицо, заставляя смотреть на себя.  — Да, я выскочка! И я обожаю побеждать. Но знаешь, что я ненавижу больше всего? То, как ты кусаешь губы, когда думаешь, что никто не видит. То, как ты вздрагиваешь, когда я прохожу мимо. Ты ненавидишь меня, потому что любишь, Аделия. И это сжирает тебя заживо! — Я... ненавижу... тебя... — прохрипела Аделия, но ее голос сорвался. Она вцепилась в футболку Эмбер, пытаясь то ли оттолкнуть ее, то ли притянуть еще ближе.  — Докажи, — выдохнула Эмбер ей в губы.  — Докажи, что тебе плевать. Аделия не выдержала. Она впилась в губы Эмбер с такой силой, что обе почувствовали вкус крови. Это была не нежность — это была война. Они повалились на кровать, сбивая по пути стакан с водой и какие-то бумаги. Одежда летела в разные стороны: мастерка, лонгслив «USA» — всё смешалось в одну кучу на полу, как и их судьбы. Руки Эмбер, сильные и уверенные, исследовали каждый изгиб тела Аделии, словно запоминая маршрут новой программы. Она целовала ее плечи, ключицы, спускаясь ниже, туда, где кожа была особенно нежной. Аделия выгибалась под ней, ее пальцы запутались в светлых волосах Эмбер, сжимая их в такт рваному дыханию. — Эмбер... пожалуйста... — прошептала Аделия, и в этом «пожалуйста» было всё: и признание поражения, и абсолютная капитуляция.  Когда они окончательно слились в единое целое, страсть достигла пика. Это было похоже на самый сложный прыжок — тот момент, когда ты теряешь ориентацию в пространстве и есть только центробежная сила и бешеное сердцебиение. Эмбер чувствовала, как Аделия дрожит под ней, как ее горячее дыхание обжигает шею. В этот момент 0.03 балла превратились в бесконечность. Они были в эпицентре шторма, где не было судей, не было политики, только два тела, доведенных до предела. Спустя час комната погрузилась в мягкую полутьму. Эмбер лежала на спине, а Аделия, свернувшись калачиком, прижималась к ее боку, положив голову ей на грудь. Весь гнев испарился, оставив после себя звенящую тишину и нежность, от которой щемило сердце. Эмбер лениво перебирала пальцами тонкие пальцы Аделии.  — Знаешь, — тихо сказала она, целуя Аделию в висок.  — Ты в жизни гораздо миниатюрнее, чем кажется по телевизору. Там ты — ледяной пик. А здесь... ты как котенок. Только очень кусачий. Аделия тихо фыркнула, но не отстранилась. Она подняла голову и посмотрела на Эмбер снизу вверх — ее взгляд был мягким, почти детским.  — Если ты кому-нибудь скажешь про «котенка», Гленн, я лично подпилю тебе лезвия. — О, вот она, моя Петросян, — рассмеялась Эмбер, притягивая ее для короткого, сладкого поцелуя.  — Возвращается в форму. Аделия вдруг посерьезнела. Она провела ладонью по щеке Эмбер.  — Почему всё так сложно? Почему мы должны быть по разные стороны баррикад? — Потому что мир дурак, — просто ответила Эмбер.  — Но лестница на балконе всё еще там. И я научусь перелезать по ней быстрее, чем ты успеваешь зажечь сигарету.  Аделия улыбнулась — на этот раз по-настоящему, без тени горечи. Она потянулась к тумбочке, достала ту самую пачку Newport и, не глядя, швырнула ее в мусорное ведро в углу комнаты. — Мне они больше не нужны, — прошептала она.  — У меня есть зависимость посерьезнее.  Эмбер прижала ее к себе так крепко, словно боялась, что с рассветом эта магия исчезнет. Но за окном, на пожарной лестнице, всё еще лежал иней, а в комнате пахло победой — настоящей победой, которую невозможно измерить баллами.  — Поспи, — прошептала Эмбер.  — Я никуда не уйду. По крайней мере, до чекаута. — Останься навсегда, — едва слышно ответила Аделия, уже засыпая. И Эмбер Гленн, чемпионка мира с золотой медалью на тумбочке, поняла, что это самый важный запрос в ее жизни, на который она обязана ответить «да». Рассвет в Праге был серым, как остывший каток. Эмбер проснулась от того, что кровать качнулась. Аделия стояла у окна, завернутая в белую гостиничную простыню, как в саван. Ее плечи были напряжены, а в руках она вертела ту самую золотую медаль Эмбер, которую стащила с тумбочки. — Красивая, — голос Аделии был лишен эмоций.  — Тяжелая. Знаешь, о чем я думаю, глядя на нее? О том, что через три часа ты будешь в бизнес-классе до Колорадо, будешь пить шампанское и позировать для журналов. А я поеду в аэропорт другим рейсом, в другую сторону, где меня спросят: «Как ты могла проиграть три сотых американке?» Эмбер села, сбрасывая одеяло.  — Ты опять начинаешь, Адель? Мы же договорились... — Мы ни о чем не договаривались! — Аделия резко обернулась, и медаль с глухим звоном упала на паркет.  — Мы просто переспали! Это был адреналин, Гленн. Это был способ не сдохнуть от обиды.  Эмбер вскочила, ее глаза опасно сузились. Она подошла к Аделии, игнорируя холод пола. — Просто переспали? Ты серьезно сейчас это говоришь мне в лицо? После того, как ты шептала мое имя всю ночь? — Я была не в себе! — Аделия попыталась оттолкнуть ее, но Эмбер была как скала.  — Уходи! Я не хочу тебя видеть. Ты напоминаешь мне о моем провале. Ты — ходячий символ того, что я — вторая. Всегда вторая за тобой! — Да к черту эту медаль! — Эмбер схватила Аделию за локти и с силой встряхнула.  — Посмотри на меня! Не на кусок металла на полу, а на меня! Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не считаю минуты до вылета, проклиная каждый гребаный километр между нами? — Ты врешь, — прошипела Аделия, в глазах которой заблестели слезы ярости.  — Тебе нравится побеждать. Тебе нравится быть наверху.  — Мне нравится быть с тобой! — крикнула Эмбер, прижимая Аделию к стене рядом с окном.  — И если цена этой медали — то, что ты сейчас меня прогоняешь, я готова швырнуть ее в реку прямо сейчас! — Так швырни! — Аделия ударила ее кулаком в плечо.  — Швырни и останься! Но ты не сможешь! Ты слишком любишь лед! — Я люблю тебя больше! — Эмбер перехватила ее кулак и впечатала свою ладонь в стену рядом с головой Аделии. — И я докажу это так, что ты забудешь, как тебя зовут, не то что свои баллы! Ссора взорвалась новым витком страсти. Эмбер не просто поцеловала ее — она буквально набросилась на нее, сминая губы, захватывая территорию. Аделия кусалась, царапалась, ее пальцы впились в спину Эмбер, оставляя красные борозды, но через секунду ярость превратилась в стон. Они не дошли до кровати. Простыня соскользнула с плеч Аделии, оставляя ее полностью обнаженной в холодном свете утра. Эмбер подхватила ее под бедра, прижимая к холодному стеклу окна, как хорошо,что они были на 15 этаже где никто их не мог увидеть.  Контраст между ледяным стеклом за спиной и обжигающим телом Эмбер впереди заставил Аделию вскрикнуть, запрокинув голову. Это было безумие. Каждое движение было резким, отчаянным, пропитанным страхом скорой разлуки. Эмбер владела ею так, словно пыталась оставить на ней невидимое клеймо, которое не смогла бы смыть ни одна проверка в аэропорту.  — Ты моя, — рычала Эмбер в самое ухо Аделии, переплетая свои пальцы с ее.  — Слышишь? Никаких «вторых мест». Только моё. Аделия отвечала с той же неистовостью, обвивая ногами талию Эмбер, заставляя ту содрогаться от удовольствия. В этот момент они были не фигуристками, не соперницами — они были двумя половинками одного сломанного механизма, который наконец-то заработал на полную мощность. Когда всё закончилось, они медленно сползли на пол прямо под окном. Тяжелое дыхание облачками пара вырывалось изо рта — в номере стало холодно из-за приоткрытой балконной двери. Аделия сидела между ног Эмбер, прислонившись спиной к ее груди. Эмбер обнимала ее, укрыв их обеих своей толстовкой, которую успела подхватить с пола. — Ты сумасшедшая, Гленн, — тихо сказала Аделия, ее голос дрожал от усталости и нежности. Она взяла руку Эмбер и начала целовать каждый сустав на ее пальцах.  — Ты мне все ребра отбила об это окно. — Зато ты теперь точно не забудешь этот вид на Прагу, — Эмбер улыбнулась, зарываясь носом в растрепанные темные волосы Аделии.  — Прости за медаль. Я не должна была оставлять ее на виду. Аделия потянулась, подняла золотой диск с пола и надела его на шею Эмбер.  — Нет. Носи ее. Ты ее заслужила. А я заслужила тебя. Это... честный обмен. Эмбер прижала ее к себе еще крепче, чувствуя, как бьются два сердца в унисон.  — Мы что-нибудь придумаем, Адель. Я завалю тебя сообщениями. Я куплю симку, которую никто не отследит. Я прилечу на твой национальный чемпионат инкогнито, в парике и очках, как фанатка-сталкер. Аделия негромко рассмеялась — впервые за утро это был чистый, искренний смех.  — Ты в парике? Эмбер, тебя выдаст твой наглый взгляд и этот ужасный американский акцент, когда ты будешь кричать «Go Adeliia!» с трибун. — Ну и пусть, — Эмбер развернула ее к себе и нежно, почти невесомо коснулась ее губ.  — Пусть все видят. Мне плевать на всех, кроме тебя. Они сидели на полу в лучах холодного солнца, зная, что через час им придется разойтись по разным автобусам. Но сейчас, в этом маленьком квадрате света, 0.03 балла были просто цифрой, а любовь — единственной реальностью, которая имела значение.  — Эмбер? — прошептала Аделия, закрывая глаза. — М-м-м? — Пообещай, что на следующем Гран-при ты снова выиграешь у меня. Чтобы у тебя был повод снова залезть ко мне через балкон. Эмбер усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.  — Обещаю, котёнок. Я буду побеждать тебя снова и снова, пока ты не поймешь, что единственный человек, которому ты можешь проигрывать — это я