К чёрту Стратегию, я тебя люблю

Благословляю всё, что было,

Я лучшей доли не искал.

О, сердце, сколько ты любило!

О, разум, сколько ты пылал!

      Илья умылся. Дважды. Подхватил с раковины длинный бокал, в очередной раз пригубил, пытаясь распробовать. Нет, шампанское ему решительно не нравилось. В зеркале отразилось его скривившееся лицо. Говорят, алкоголь расслабляет, помогает отпустить себя. Либо Илья мало выпил, либо на него это не действовало.       Банкет после гала был в самом разгаре, и в любой другой раз Илья был бы счастлив повеселиться, общаясь с друзьями, которых видел только на соревнованиях. Он полвечера провёл в их шумной компании, громко смеялся, рассказывал смешные истории из прошедшего сезона, подкалывал сокомандников и так сильно пытался избегать внимательных зелёных глаз напротив. Петя весь вечер был рядом, слушал все нелепые шутки Ильи, вежливо кивал на его глупые истории, но не задавал вопросов, лишь изредка вставляя краткие комментарии. Возможно, он был не уверен в своём английском, а Илья, когда волновался, начинал тараторить, пропускать слова и глотать звуки. Тем не менее, Малинин пару раз заметил, что Петя искренне смеётся с его историй. И каждый раз Илья пытался рассказать что-то ещё более смешное, чтобы услышать — пусть и не поднимая глаз, чтобы посмотреть на него — смех Гуменника.       А потом Петя вежливо попрощался и ушёл, сказав, что ему нужно сделать задания в университет, вызвав неодобрительный гул в свою сторону. Илья к всеобщей реакции не присоединился, но внутри словно что-то выключилось: шутить и быть центром внимания ему больше не хотелось. Поэтому он стоял сейчас в туалете отеля, где проходил банкет, и пытался убедить себя в том, что вечер только начинается. Они с ребятами договорились пойти дальше праздновать окончание сезона. Кто-то из японской команды вёл всех в какой-то модный клуб. Илья предупредил отца, что вернётся обратно поздно, но знал, что тот будет до утра сидеть в лобби отеля и ждать его, волнуясь, что сын в незнакомой стране и непонятно где.       Он попытался снова влить в себя ещё глоток. Какая мерзость. Чья-то голова просунулась в дверь:       — Ilia, are you coming? We’re almost off.       — Yeah, give me a sec, — ответил Малинин и уставился на себя в зеркало. А потом медленно, продолжая смотреть себе в глаза, глоток за глотком выпил шампанское. Оно чуть не пошло обратно, и Илья был вынужден наклониться вперёд, чтобы продышаться. Вроде прошло. Когда он вышел из уборной, смотреть на мир уже было чуточку веселее.       В такси по кругу пошла чья-то фляжка. Торопили: надо допить, а то в клуб не пустят. Каждый пытался влить в себя побольше. Илья, не ожидавший особенно приятного вкуса, лишь пригубил, но напиток оказался довольно сносным. Алкоголь почти не чувствовался.       — What’s that? — заинтересованно спросил он.       — Rum and Coke. Have you ever tried?       — Nah, just vodka with juice couple of times, at college, — Илья вспомнил несколько вечеринок в университете, на которые ему удалось попасть. Там наливали всем, вне зависимости от возраста. Один раз он напился, несильно, просто споткнулся в прихожей и разбудил отца. Тот довёл сына до кровати, посмеялся, а на утро даже матери говорить не стал и под выдуманным предлогом отпустил Илью с тренировки. Но взял с него слово: не пить, не зная, что намешано и в незнакомых компаниях. И Илья больше не пил.       — This one is better, drink up.       Ром с колой пился и правда легко. Илья на банкете почти ничего не ел и, выходя из машины, зарегистрировал уже подступающее знакомое чувство окрыления, когда почему-то хочется прыгать на месте и говорить с незнакомцами. Они прошли внутрь. Кто-то моментально сориентировался и нашёл им столик. В следующие несколько минут Илья забрал с барной стойки уже нормальный стакан рома с колой. В клубе играли Bad Bunny. Жизнь налаживалась.       Несколько раз чокнувшись стаканами — каждый раз, к слову, новыми — все начинали постепенно выкатываться на танцпол. Танцуя попеременно то со своими, то с незнакомцами, Илья заметил девушку с густыми чёрными волосами до плеч: она делала плавные движения, соблазнительно зарываясь длинными пальцами в локоны. Девушка обернулась, заметила Илью и улыбнулась. Тут Малинина дёрнули за локоть:       — We get shots. You coming?       Илья пошёл следом. Текила. Кто-то схватил его руку, вложил в пальцы лайм, насыпал соль на выемку между большим и указательным пальцем, приговаривая «first this, then that». Под тост Эндрю все звонко чокнулись и резко выпили. Илья знал, что вкус будет отвратительный, поэтому до того, как мозг успел зарегистрировать сигнал, закусил лимоном и одновременно сглотнул текилу. Сносно. Все загалдели. Сквозь общий шум донеслось «And one more! Instantly!», и прибыла вторая партия шотов. Илья снова выпил.       Он слышал свой голос будто со стороны, когда пытался перекричать музыку, рассказывая очередную историю, даже не помня, с чего он её начал. Потом Илья встал и, используя всю свою координацию и внимание, чтобы идти ровно, направился в уборную. Он облокотился лопатками на грязную стену, пока стоял в очереди в кабинки. Где-то вдалеке грохали басы в музыке, двери туалетов открывались и закрывались. Наконец, дошла его очередь.       Оперевшись на раковину, Илья снова стоял и смотрел в зеркало, но ощущения были уже совсем другие. Его слегка качало из стороны в сторону, собственное лицо в отражении казалось странным. Он понимал, что пьян и что больше пить ему не надо. Проверил телефон, сощурившись, глядя на сообщения. Отец писал полчаса назад. Медленно, раза в три медленнее, чем обычно, Илья набрал в ответ, написав, что всё хорошо, надеясь, что ничем себя не выдал. Функция, отвечающая за проверку написанного, однако, в его голове отключилась. Пришлось полагаться на встроенную функцию автокоррекции в телефоне. Он вышел.       Как зомби, по проторенной дорожке Илья прошёл на танцпол. Девушка всё ещё была там. Она сразу подошла к нему и положила руки на плечи. Малинин обхватил её талию. Девушка резко развернулась спиной, руки Ильи скользнули вверх к её груди, и она откинула голову назад к нему на плечо. Когда она развернулась обратно, они были совсем близко, почти соприкасаясь носами. Илья перебрал её волосы рукой, и девушка приоткрыла рот, ожидая поцелуя.       Малинин поцеловал её. Это продлилось секунду. Илья вдруг почувствовал себя грязно. Его пронзило отвращение к себе и к этой девушке, что так легко дала поцеловать себя. Илье было нужно совсем не то. Девушка была совсем не то. Не те волосы, не те губы — не тот человек. Илья отпрянул: мысль, что так напугала его днём, снова набатом пульсировала сквозь пьяный мозг. Он вернулся к своим за столик.       Ребята играли в «Never Have I Ever». Илье выдали шот, и следующий раунд игры начался:       — Never have I ever, — Эмбер обвела людей взглядом, почему-то остановившись на Илье, — had a crush on my rival.       Сама Эмбер выпила, и все весело загоготали. Гленн подняла брови, глядя на Илью:       — No, Ilia?       — I don’t have rivals. Who has rivals these days? — издевательски протянув слово «rivals», отозвался Илья. А может, просто язык заплетался, он уже не знал. Всё плыло, мир будто медленно поворачивался вокруг своей оси, стоило зафиксировать взгляд в одной точке.       — What about Gumennik? He is hot, — подмигнула она.       Столик вдруг загалдел, поддерживая её слова. Все стали обсуждать свой момент, когда подумали, что Гуменник вообще-то очень привлекательный. Илью почему-то всё это раздражало. «He is not just hot. He is beautiful», — пронеслась мысль. Все ждали его ответа.       — I mean…yeah, kinda? — промямлил он. Он только что признал, что считает Гуменника горячим? Илья переставал удерживать связь с реальностью.       — Then drink! Drink! Drink! Drink! — ребята стали хлопать в такт каждому слову. И Илья выпил.       Вот теперь текила поднялась в обратном направлении, и даже лайм не помог. Илья склонился над столом, глубоко дыша через нос, чтобы не стошнило. Сбоку донёсся испуганный голос:       — Oi, buddy, I think you’ve had enough, let’s take you out of here.       Чьи-то руки подняли Илью, вывели на воздух. Мартовский ветер Сайтамы обвил лицо, стало чуть полегче. Кто-то держал его в такси, кто-то вывел к отелю. Там Илья нашёл в себе силы успокоить ребят и сказать, что дойдёт дальше сам.

***

В лобби отеля было тихо и уютно, играла приятная джазовая музыка. Бар постепенно пустел, там оставалась всего пара человек - Роман, отец Ильи, и какой-то его знакомый, с которым они увлеченно разговаривали. Петя не слышал, о чем. Он засиделся, выполняя висевшие на нем домашние задания. Ему нравилась тишина, постепенно спускавшаяся на это людное место. Вдруг в стекло сзади него что-то ударилось. Вернее, кто-то. Петя обернулся и увидел белобрысый затылок, прислонившийся к окну. Естественно, он узнал кто это. Гуменник повернулся обратно и посмотрел на Романа. Тот ничего не заметил. Илья тем временем, держась рукой за стекло, неровным шагом шел к главному входу. Петя встал, закрыв компьютер и оставляя его на столе. Он не знал, что собирался делать, просто пошел навстречу Илье. Малинин к тому времени разобрался с дверью-вертушкой на входе и стоял теперь в холле, все еще вне пределов видимости своего отца. Белая рубашка была расстегнута на три пуговицы сверху, ворот поднят, рукава закатаны. Подойдя, Петя заглянул ему в лицо: глаза стеклянные и абсолютно потерянные, щеки красные. Без опоры Илью шатало. - Илья, - Петя немного встряхнул его, взяв за плечо, - там твой отец в баре. - Pe-e-tya, - протянул Малинин, и что-то в сердце у Гуменника екнуло от этого «Петя» с откровенно американским акцентом. Илья схватился за его предплечье, - take me out of here. Please. He can’t see me like that. - Пойдем, - Петя аккуратно вывел Илью обратно на воздух. Тот мертвой хваткой все еще держался за его руку. Оказавшись на улице, Гуменник умелым движением перекинул руку Ильи через свою голову и повел его по тихой улице, - надо продышаться. Легче станет. Ситуация до больного напоминала летние вечера, когда Влад был в такой же ситуации, и Петя прятал его у себя от родителей. Они шли в тишине, неровный топот Ильи глухо раздавался по пустынному переулку. - Тебе не холодно? - It’s ho-o-t, - снова протянул Малинин и, словно вспоминая что-то, закинул голову назад. Наконец, он выдал: - Have you ever had…a crush?, - и снова задумался, словно была еще вторая часть предложения. Не дождавшись, Петя переспросил - на русском, не будучи уверен, что в таком состоянии Малинин поймет его неуверенный английский: - Что значит «crush»? - Have you ever been…like…in love? Петя притормозил. И тихо сказал: - Да. Теперь Малинин остановился. - Tell me about that, - и, когда Петя продолжил молчать, добавил, - or I will throw up. Петя не был уверен, что Илья сейчас поймет хоть что-то, на каком бы то ни было языке, поэтому он тихо начал. Сбивчиво и урывками он начал рассказывать то, что никто до этого не слышал: - Я был…влюблен, наверное. Это было недолго. Мы познакомились в музыкальной школе. Он…этот человек…,- на этом месте Петя быстро, будто с опаской, глянул на Илью, тот смотрел прямо перед собой и, уловив паузу и нерешительность, нетерпеливо кивнул, - писал музыку. Он дал мне идею для программы, он вообще научил меня…многому. Когда мы поняли, что можем быть больше, чем друзья, было сложно… Впервые за долгое время Петя вернулся мыслями в то время. Когда впервые понял, что ему нравится парень. Когда он понял, что не может с этим бороться. Молитвы не помогали, слезы в подушку тоже, долгие часы самоубеждения, что это пройдет, если не обращать внимания - и подавно. И тогда он пошел к отцу. Было страшно, возможно, страшнее, чем когда-либо в его жизни. Петя впервые исповедался отцу. Папа всегда говорил, что в православии человек справляется со своими терзаниями сам, а священник может лишь советовать, он не может отрекаться или приказывать от имени церкви, от имени Бога. Петя знал, что отец не отречется. И отец сказал ему тогда: Бог есть Любовь. Любовь не может быть грехом. Все остальное, земное - дело человека и того, как он несет свое бремя. Петя плакал в тот день, как ребенок, на коленях у отца, думая, что все худшее позади, ведь теперь за ним незримым ангелом хранителем стоит любовь родителя, которая всегда там была - стоило только к ней обратиться. Он продолжал: - Мой отец…очень помог мне, - на этих словах Малинин посмотрел на него. - Didn’t he tell you that…it’s like…wrong?, - и было в его лице что-то, по чему Петя догадался, что это не просто любопытство: Илья спрашивает для себя. - Илья, - начал он. И задумался: как сказать это Илье? Как ему будет понятней? Насколько он близок к религии? А потом решил сказать так, как понимал сам, - «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём», это Иоанн Богослов. Где есть настоящая любовь, там не может быть греха. - Was it? Real love? - Мы были детьми, мы впервые почувствовали… такое. Наверное, это называют первой любовью. Каждый заслуживает первой любви, и мы думали…на секунду мы думали, что и мы тоже заслуживаем. Но…не всем это понравилось. Петя вздохнул. Он помнил, как был счастлив тем летом. Так счастлив, что почти не скрывал этого, что позволил другим это увидеть. Не тем людям. Он до сих не был уверен, как в федерации об этом узнали. Помнил только разговор, когда его вызвали. Голос Ильи вызвал его из раздумий: - What did they do to you? - Ничего. Ничего они не могли сделать. Напугали, что всей нашей группе будут оценки занижать, что на старты международные не пустят. Они всего этого не могут: просто ждали, что я испугаюсь. - And what did you say to them? - А нахуй их послал и все, - Петя вдруг улыбнулся, вспомнив этот момент. Илья засмеялся. Тогдашний глава ФФКР нависал над ним, перевешиваясь через стол. Он говорил ему про моральный облик российской сборной, что на олимпийцев равняются дети, что федерация быстро придумает, как и кем его заменить. Он вопрошал: неужели эти «эксперименты» стоят олимпийской мечты? Он угрожал: как Петя объяснит Владику, почему тому компоненты занижают и в сборную не пускают? Он увещевал, рассказывая, что подобного рода отношения отвлекают, а спортсмен должен быть свободен - те, кто раздвигают границы представлений о возможностях человека, должны быть свободны. Как космонавт, выходящий в открытый космос - никто не должен ждать его дома. Напоследок, президент рассказал ему про четвертый закон сопромата: каждая новая устойчивая связь ограничивает число степеней свободы на единицу. В конце он спросил: «Что думаешь, Петр? Согласен?», а Петя - матом вообще особо не ругавшийся - ответил: «А я думаю…Пошли бы вы все нахуй». И ушел. Однако все разрушилось после этого разговора. Первая любовь не выдержала скрытности и борьбы с большими людьми. И все равно...да, чиновник многого лишил его в тот день, но не оставил ни с чем. Он дал совет: Каждая новая устойчивая связь ограничивает число степеней свободы на единицу. Это Петя запомнил. Вырывая его из раздумья, Малинин снова подал голос. На этот раз в нем было какое-то едва уловимое напряжение, словно Илье было важно знать: - And the other person? Are they still…around? - Нет, нет…, - усмехнулся Петя, - он ушел…почти сразу. Не каждый к такому готов. Мы с тех пор не виделись. - Do you miss them? - Я уже начинаю забывать его лицо, - искренне ответил Петя. Они проходили какой-то парк, и Гуменник почувствовал, что голова Ильи клонится ему на плечо. Дойдя до газона, Петя опустился на траву, прямо под сакурой, которая цвела как раз в это время года. Впереди бежал маленький ручеек, и вокруг не было ни души. Начинало светать. Птицы уже постепенно просыпались, и время от времени из глубины парка доносилась звонкая трель. Розовый свет от сакуры смешивался с теплым свечением едва занимающегося рассветного золотого часа. Было очень тихо, и Пете почему-то не хотелось рушить наступившую между ними тишину, которая словно вобрала в себя и то, что он только что рассказал, и то, что не успел. И не захотел. *** Они сидели на траве, и снизошедшая было на Илью нега куда-то пропала. Гуменник был так близко, Илья слышал его размеренное дыхание, его аромат. Посмотрев на него, Малинин увидел, что тот сидит прикрыв глаза и чуть откинувшись назад. На губах полуулыбка, красивый профиль безмятежен. Илья впервые видел его таким. Вне льда, вне раздевалки, вне всей этой пропитанной стрессом и соперничеством атмосферы. Петя выглядел как утес в море, некая константа, на которую хотелось положиться, на которую можно было расчитывать. Неужели он такой и есть в обычной жизни? Неужели это кто-то, кто заберет тебя пьяного после клуба и не скажет ни слова? Пошлет нахуй президента ФФКР ради тебя? Будет вот так сидеть под сакурой и спокойно молчать, пока ты приходишь в себя, ничего не ждя взамен? Неужели был в этом мире кто-то, кому все это предлагали, и он отказался? Идиот. - I’ve always known you hide something, - вдруг произнес Малинин и повернулся к Пете вполоборота. - Why?, - очевидно незаметно для себя Петя тоже перешел на английский, поворачиваясь в ответ. - You can’t just be so…perfect, - Илья сделал акцент на первой букве в слове «perfect». Гуменник молча смотрел в ответ. Его глаза перебежали с одного глаза Ильи на другой, словно пытаясь оценить текущую степень опьянения. Глаза смотрели заботливо…и никак по-другому. Илья приблизился. Между ними оставалось сантиметров пятнадцать, не больше. - Always so fucking flawless, it hurts, - Илья чувствовал, что это алкоголь развязывает ему язык, но уже ничего не мог с собой поделать. Он вспомнил, о чем говорили в клубе и добавил, - so beautiful. Гуменник моргнул и отвернулся. Илья перевел взгляд на его шею. Там, аккуратной полоской на тонкой белоснежной коже все еще синели его, Ильи, отпечатки. Едва заметные невооруженным глазом. Малинин протянул руку и дотронулся до них, одним только кончиком среднего пальца, и провел вниз. Петя не шевелился. - So beautiful, - прошептал Илья снова, - and so cold, - вдруг сказал он, видя, что Гуменник не реагирует. У Малинина же сердце билось как бешеное, а Петя сидел, будто ничего не происходит. Вдруг идея пришла Илье в голову. Пьяный туман в голове помешал оценить ее объективно, поэтому… Малинин развернулся, сел на колени сбоку от Пети, почти лицом к нему, если бы Гуменник не отворачивался, и, протянув руку, попал точно в отпечаток своей же руки на его шее. И Петя вздрогнул. Илья чувствовал, как под рукой бьется пульс: такой же бешеный, как у него. И тут Илья понял. Петя не был холодным, он боролся. С собой. Не зная, чего он хочет добиться, прямо как в раздевалке в декабре, Илья чувствовал, как наступает на зыбкую почву - куда-то, где проходила граница, которую Петя рисовал для других. Для Ильи. - Tell me. Did you like that? In the bathroom? Did you like that?, - придвигаясь ближе, прошептал Илья. Петя резко дернулся, то ли пытаясь вырваться, то ли просто отводя взгляд еще более в сторону. Илья попытался заглянуть в его глаза и вдруг, не удержавшись, перевалился через Гуменника, лишь в последний момент успев подставить колено. Рука снялась с шеи и уперлась в землю, чуть зарываясь в траву. Бедра Ильи оседлали колени Пети. Петя, который инстинктивно дернул было рукой, чтобы удержать Малинина от падения, положил ее Илье на плечо, как бы удостоверившись, что тот больше не падает, и перевел взгляд вниз. Илья замер. И это все? Его пьяный мозг решил, что ему во чтобы то ни стало нужно вывести Гуменника из равновесия - пусть он орет, пусть ударит Илью, пусть сделает хоть что-нибудь, чем сидит вот так, как холодное изваяние. Пусть…поцелует, да, это было бы идеально. Илья облизал губы. Синяки на шее Пети притянули его как магнит. Он наклонился, подождал - реакции: нет...и провел губами по шее наверх. А потом начал спускаться вниз, легко, едва касаясь, целуя каждый оставленный им след. Почувствовав, как пульс под его губами ускоряется, он улыбнулся. Лед тронулся. - It’s not fair, Petya, - уже игриво протянул он и отчетливо услышал, как Гуменник резко вобрал носом воздух, - you’re driving me crazy. Губы поднялись выше. Илья не понимал, откуда он знал, что делать - просто делал. - And you sit here so cold, - поцелуй в уголок губ, Илья не решился сделать последний шаг. Он был уверен: Гуменник не сдастся, - that’s just unfair. Еще один призрачный поцелуй в уголок рта. Нет, не сдастся. Тогда Илья, сдаваясь сам, приложил лоб к щеке Гуменника и капитулировал. Сквозь алкогольный туман уже начинал подступать стыд, когда он вдруг почувствовал, как длинные пальцы обхватили его за шею и, прихватив волосы, слегка потянули назад. На секунду Петя заглянул, наконец, Илье в глаза, отрывая его от себя, и Малинин увидел в них яростное желание, отчаяние и словно вопрос «можно?». Вместо ответа Илья подался вперед, и в этот же момент Петя опустился на локте вниз, опуская их на землю, и прильнул к его губам. Гуменник целовал его. Сам. Целовал нежно, но решительно, отдаваясь без остатка. Он захватил нижнюю губу Ильи, проведя по ней языком, углубил поцелуй, прижимая его ближе, зарываясь в волосы и слегка направляя его голову вверх, меняя угол. Илья поставил руки по обе стороны от головы Пети, и тот съехал вниз, окончательно ложась на землю. Его руки тут же переместились на талию Ильи. Они целовались уже полностью лежа, и Илья чувствовал возбуждение Пети под собой. Он толкнул бедрами и услышал подавленный стон, перешедший в судорожный вздох. А потом Гуменник легким движением перевернул их. Он поцеловал Илью снова, слегка проскользнув зубами по нижней губе, прижимаясь так близко, как только возможно, словно зная, что этого больше не повторится. А потом медленно, дав своей верхней губе плавно съехать с губы Ильи, он отстранился. И все закончилось. Оба дышали как после прогона произвольной программы. - Wow…, - Илья чувствовал, как опухли губы, как горят щеки. Он посмотрел в небо, пытаясь прийти в себя, - church boys don’t kiss like that, Peter Gumennik. - You’re right. They don’t, - поднимаясь и отряхиваясь, спокойно ответил Гуменник. И, не оглядываясь, ушел.