К чёрту Стратегию, я тебя люблю

Но не тронет меня этот снег,

Этот снег и следы твоих ног.

Не родился еще человек,

Без которого я бы не мог.

Декабрь. Питерская темень спускалась вместе с раздирающим сон звоном будильника, первые секунды заставляя гадать - сон это или уже реальность. Тусклая, грустная, холодная, тоскливая реальность. В которой Петя просыпался каждый день с начала зимы. В голове бегущей строкой мелькали возможные причины не вставать на каток. Телефон сливался с темнотой комнаты, экран не горел, потому что никто не писал, и настроение с самого утра становилось еще хуже. Илья держал слово. Неделю, десять дней, одиннадцать, двенадцать - Петя не следил, конечно же - просто иногда по инерции заходил в переписку, и мозг мгновенно просчитывал даты. До чемпионата России было легче. Он также лежал в постели как живой труп по утрам, но одна мысль о том, чтобы проиграть в предстоящем соревновании выкидывала его из постели. Едва стоило прикрыть глаза в ванной, подставив руки под горячую воду, в голове громовым каскадом раздавалось: «Проиграешь!». Едва в машине хотелось остановиться на обочине, чуть замедлить ход, включить печку и просто слушать «Rammstein» - «Проиграешь!». Едва руки, завязывая шнурки, чуть замелялись - «Проиграешь!». После каждого падения на льду Пете все меньше хотелось вставать, но это «Проиграешь!» имело над ним какую-то страшную власть. «Проиграешь», - это заставило его изменить прыжковый контент на Финале Гран-При. Едва Петя увидел баллы Ильи за произвольную - в его голове, неотвратимо, с непререкаемой точностью, сложились баллы за заявленный контент, и раздалось: «Проиграешь!». Он не мог. Илья с его наивностью доверивший Стратегу свои намерения ушел на второй план. Все, что Петя знал перед выходом - это то, что ему нужно шесть четверных. И победа. Подгоняемый зимним холодом, страхом провала и непонятному кому данными обещаниями Петя протянул до Чемпионата России. Причем протянул именно Петя, Стратег внутри него в такие времена расцветал в полную силу: он брал контроль и гнал, гнал, гнал вперед, беспрестанно заставляя работать на пределе собственных возможностей. Иначе…«Проиграешь!». Все это было для Стратега благоприятной атмосферой: и темень в комнате, когда самого себя едва видишь в зеркало, вставая с кровати, и световой день, который длится шесть часов, из которых четыре на льду, а два в зале, в подвале, и будто ускоряющееся время - короткие дни и длинные ночи. Сам Петя будто ушел в анабиоз, двигаясь на автопилоте. Стратег же любил порядок: каток, университет, каток, сон. Повторить. Пете оставалась только усталость. Он выиграл чемпионат, и эта усталость, в отсутствие промежуточной цели навалилась как ком. Петя слег с температурой под сорок, и три дня его лихорадило. Он исхудал, осунулся, кости ломило, смотреть на свет было невыносимо. Когда стало чуть полегче, он схватил телефон с прикроватной тумбочки. И почти разозлился, увидев более тридцати сообщений от Влада. Не на Влада, конечно. Это от Ильи сообщений было ноль. Их чат ушел далеко вниз, и каждый раз, когда Петя зачем-то, в сотый раз, хотел перечитать их глупую переписку, его сердце сжималось сильнее, видя, что мотать ленту чатов приходилось все дольше. Наступил Новый год. Как-то незаметно, новогоднего настроения не было совсем. Они собрались на квартире у родителей Пети. Забежал Влад: помогал резать салаты, отбивал пульт телевизора у отца, чтобы выключить «Голубой огонек», пел песни - стало чуть полегче. Шампанское немного затуманило голову. Петя отвлекся, сочиняя тост. Было неплохо, в принципе, неплохо, впервые за пару недель. Подступала полночь. Петя вышел из-за стола вынести тарелку и достал из кармана телефон. Зачем-то он знал, что в Вирджинии сейчас только четыре вечера. В голове все еще по привычке, уже без какой-либо надобности, отнимались нужные восемь часов, с переводом на зимнее время: Петя всегда проверял, во сколько по своему времени Илья ему пишет. Когда Илья еще писал. А теперь Петя, видимо, смотрел, во сколько по своему времени Илья ему не пишет. В Инстаграме какие-то страницы постили, как фигуристы отмечают Новый год. Их с Владом история тоже разошлась. На одном из видео в ленте была знакомая фигура. Кто-то из американской сборной выложил видео, а позади, в белой безрукавке был Малинин. Это без сомнения был он. О нем было мало новостей последнее время, поэтому Петя жадно открыл пост. Илья разговаривал с каким-то парнем, которого Гуменник не знал. Малинин мягко улыбался и внимательно слушал. Петя тоже улыбнулся, заметив вечную манеру Ильи часто кивать, когда слушает, и задерживать взгляд на губах собеседника. В этом коротком, едва заметном движении, было что-то настолько искреннее и самобытное, что Петя узнал бы эту манеру из тысячи. Илья никогда не притворялся, что слушал. Он слушал Петю в Сайтаме так же, а теперь вникал в историю кого-то другого. Отец позвал из другой комнаты. Била полночь. Раньше, все предыдущие годы, Петя всегда знал, что загадать под куранты. В позапрошлом году он загадал Олимпиаду, в прошлом - мировой рекорд, а в этом…чего он хочет в этом году? Петя растерянным взглядом оглядел родителей, сосредоточенных на своем, Влада, с крепко зажмуренными глазами, произносящего желание одними губами, и понял, что не знает, чего он хочет. А куранты отбивали и отбивали, секунда за секундой, отмеряя его время на размышление. В итоге Петя подумал что-то абстрактное вроде «Мира во всем мире» и выпил свой бокал. Все поздравляли друг друга. Через какое-то время Влад засобирался. Он убегал отмечать дальше к своей девушке. Петя вызвался его проводить. Забыл ключи от подъезда в кофте, вернулся в спальню. Влад стоял все это время в прихожей, одетый и в шапке, и листал Инстаграм. Когда Гуменник стал обуваться, Влад вдруг присвистнул. Петя поднял голову, вопросительно глядя на друга. - Че? - Не, ниче, - как-то странно покосившись, ответил Влад. - Ну че?, - выпрямляясь переспросил Петя. Влад нехотя показал экран. На видео Илья с кем-то целовался. Петя непроницаемым взглядом смотрел в телефон, Влад неотрывно смотрел на Петю. Гуменник смотрел долго, слишком долго, чтобы сказать, что ему все равно - видео пошло по второму кругу. Влад смотрел слишком пристально, чтобы поверить, что Пете нет дела. - Там в Америке вроде принято в полночь с кем угодно целоваться, такая традиция, - словно оправдываясь и убирая телефон, произнес Влад. - У них пять вечера, - отрезал вдруг Петя. Влад удивленно вскинулся. А потом его лицо приняло какое-то странное выражение, близкое к сочувственному. - Ну…напиши ему. Сам, - откуда, вообще откуда, Влад все знал? - И че сказать? Мы не друзья даже, Влад, - устало повторил Петя, махнув рукой. Влад, похоже, понял, что тема закрыта, и они вышли за дверь. Когда они спустились на улицу, под медленно кружащийся снег, в абсолютную тишину двора Петиного дома, Влад внезапно крепко обнял его и сказал: - Мы с тобой так охуенно на Европе потусим, наконец-то я с тобой ездить могу! И вообще, Петь, я всегда рядом, ты же знаешь. - Знаю, брат, - хлопнув Влада по спине и сжимая его еще крепче в объятиях, ответил Петя. И Влад ушел. Петя видел, как его спина медленно растворилась в темной арке, когда он вышел со двора. Гуменник сел на скамейку и посмотрел в небо. Было оглушительно тихо, и снежинки, медленно вальсируя, спускались ему на лицо. Где-то громыхнул салют. Где-то поблизости. Если выйти со двора, наверное, можно увидеть. Может быть, Влад увидел по дороге. Влад шел к девушке. У Влада был кто-то, к кому можно идти вот так - новогодней ночью, в метель, потому что его там ждут. Родители тоже скоро пойдут к соседям. Возможно, уже ушли. Раньше Пете было все равно, что он один в Новый год. Последние годы он всегда встречал его один. Наедине со своими мечтами и амбициями, которым не нужна была компания. И он побеждал. С того самого предолимпийского чемпионата России он знал: если он побеждал - значит, все правильно. Все работает. И все равно эти глупые снежинки словно складывались в вопрос: Почему ты один в новогоднюю ночь? Что с тобой такого случилось? Потому что победа осязаема, победу можно держать в руках. Это результат, доказательство твоей работы. А люди…люди уходят, люди обижаются, подводят, людям бывает страшно. Люди не просчитываются в регрессионной модели. Люди целуют других и смотрят на них так же, как на тебя. Интересно, что Малинин сказал той девушке после? Что они сейчас делают? Петя представил, как Илья застегивает джинсы и говорит ей: «Was fun», и к горлу поднялась тошнота. Где-то там, за полсвета от него, Илья раздавал себя по частям и был счастлив, доволен. Какая-то из этих частей досталась и Пете. Малинин держал людей на равноудаленом расстоянии, иногда сближаясь, иногда отдаляясь, как комета, чью траекторию невозможно предсказать. Невозможно просчитать. Каждая мысль, как хлыст, свистела в мозгу Гуменника. Он знал, что ему после болезни нельзя сидеть на холоде, но продолжал мучать себя, словно пытаясь сделать так, чтобы его внешнее состояние соответствовало внутреннему. Чтобы снаружи тоже было холодно и больно. Но это было сложно. Из мыслей его вырвала неожиданная смена пейзажа. В арку, из которой вышел Влад, вдруг вплыл Дед Мороз. Вернее, конечно, аниматор в костюме Деда Мороза. Он шатался и с первых секунд было понятно, что он в стельку пьяный. Шапка была набекрень, следы на снегу оставляли зигзагообразную дорожку. Пройдя по тропинке мимо лавочки, где сидел Петя, Дед Мороз заметил его и, икнув, спросил: - А вы вот, молодой человек, чего хотите на Новый год? - Ничего, - мрачно сказал Петя, глядя прямо перед собой. А про себя подумал: «Его я хочу. Целиком, не по частям, не между делом. Не как fun. А как нельзя хотеть. Как нельзя даже думать. Как никого и никогда». Январь. Чемпионат Европы Петя выиграл, Влад был вторым. За все время подготовки Петя вышел из дома не на каток и не в университет ровно два раза. Дни - от подъема на каток до возвращения поздно вечером из университета - становились все короче. Петя спал столько же, но не высыпался. Он чувствовал, как его жизнь закручивается в дурную бесконечность, где каждый день похож на последующий и все, что заставляет его двигаться вперед - это страх поражения. Страх бросить, страх сдаться. Страх, что все закончится. Влад пытался его куда-то вытаскивать, Гуменник ссылался на сессию. Но сессия прошла, а из дома он так и не вышел. И Влад перестал спрашивать. Только смотрел более внимательно, будто ждал, когда зима закончится. Февраль. А в феврале Петя первый раз не смог встать. Телефон на тумбочке разрывался, Дайнеко названивала, ее рингтон перемежался с рингтоном Влада, а у Пети не было даже сил поднять руку и выключить звук. Он просто лежал и смотрел в потолок, а в голове был лишь один вопрос: зачем? «Проиграешь!», - это не был ответ на вопрос, но это была альтернатива, это была угроза - «а иначе…». Страх снова железными тисками сжал горло Пети и силком вытащил из постели. Через полчаса он был на катке, отшутился за опоздание, вся группа посмеялась, и только Влад даже не улыбнулся. Накануне отъезда на чемпионат мира Петя делал прогон «Онегина». Он уже какое-то время понимал, что эта программа, эти движения, эта музыка и костюм ему абсолютно опостылели. Но в тот день «Онегин» стал ему по-настоящему ненавистен. Он катал, а внутри девятым валом накатывало отвращение к себе, к этому льду, к этой зиме, что никак не заканчивается, к этому уродливому, ярко, словно операционная, освещенному потолку на арене, к компьютеру, стоящему на бортике и выдающему сносную вероятность успеха, и, наконец, к этому дурацкому, ненавистному телефону, что всю зиму молчал. Ему хотелось остановиться и все бросить, но тело не подвело его - со стороны это был его обычный хирургически чистый, выверенный прокат. За исключением того, что после последнего вращения Петя вдруг опустился на лед плашмя, не доделав финальную позу, и так и остался лежать, глядя вверх. Что-то кричала Дайнеко, подъехал Влад, и его не на шутку обеспокоенное лицо нависло сверху. А Петя просто лежал и не мог найти причину подняться. Наконец Влад потянул его за руку, Петя встал и произнес: - Доеду до мира - и больше никогда эту программу..., - его голос пресекся. Он махнул рукой и уехал. Влад пожал плечами в сторону тренера. Доехать до мира. Доехать до мира. Зачем? «Иначе проиграешь». Зачем? «Проиграешь!». Зачем? Зачем? Там будет Илья. Петя вздохнул. И все успокоилось. *** Девушка была приятная. Илья за вечер встретил уже несколько таких. Темноволосая, интересная, умная, возможно…Илья не слушал, что она говорила. Он видел ее несколько раз в университете и решил позвать на Новый год. Какого цвета ее глаза он не помнил. Оторвавшись от ее губ, вгляделся: зеленые. Совсем, как у…«Тихо», - привычно остановил он себя. Целоваться было приятно, приятнее, чем думать, чем листать переписку, ушедшую далеко вниз. Била полночь, ребята на фоне отсчитывали секунды до полуночи. Когда пошли первые секунды уже нового года, девушка наклонилась к уху Ильи и спросила: - Is that what you wanted as a New Year’s present?, - Илья чуть не фыркнул в ответ. Слегка покачал головой. - I just…don’t wanna be lonely, - это было грубо, возможно, но было правдой. Девушка, похоже не обиделась. Наоборот, взяла его за руку. - I can be of help with that one. Они зашли в какую-то комнату. Девушка стала раздеваться, Илья тоже. Она была сверху, он лениво придерживал ее за талию. Его не покидало ощущение, что они следуют какой-то хореографии. Илья не верил, что ей приятно, он не так уж и старался…больше его сил уходило на то, чтобы забыться, не думать, не чувствовать. Механические движения, перемежающиеся поцелуями, на какое-то время помогли. Когда все закончилось, девушка встала и, стоя спиной к Илье, стала быстро одеваться. Потом она повернулась и спросила: - Hey, can I ask you to subscribe to my Insta? And also…can I post our picture from the party? Илья уже даже не разочаровывался. Просто скривился. - What? Is there someone else?, - спросила девушка. «Думает, что у меня есть время на измены», - усмехнулся Илья. И ответил, махнув рукой: - No. No one. Post whatever. - Great, - просияла она и проследовала к двери, - it was…fun. Оставшись лежать, Малинин думал. Он привык, что людям что-то от него нужно. И он был готов давать, пока они не просили его целиком, пока он принадлежал сам себе - он был готов. Отношений он не искал, да они не особо-то и клеились: между тренировками, соревнованиями, учебой, съемками и шоу он едва находил время на своих кошек. Да с кошками было как-то и полегче, чем с людьми. Он вспомнил свою первую и до сих пор последнюю попытку чего-то длительного. Его девушка стояла, сложив руки на груди, явившись к нему на каток, а он, между прогоном произвольной и репетицией номера к шоу, устало развязывал коньки, и, не поднимая головы от шнуровки, пытался ей объяснить: «I cannot be «all yours». I got shit to do». Она заслуживала кого-то получше. Бог Квадов с его безумным расписанием, взбалмошным характером и туннельным зрением спортсмена не годился для первой любви. Да, все чего-то хотели. Без исключения. Даже Гуменнику, у которого было все, чего не было у Ильи - золото Олимпиады и чемпионатов мира, стабильность, мировые рекорды, своя, в конце концов, жизнь, там, в Петербурге - даже ему, как оказалось, что-то было нужно. Малинин был нужен ему, чтобы победить. Чтобы Петя выиграл, Илья должен был проиграть. И это было больнее всего, потому что Илья доверился. Доверился сопернику - по-настоящему, вопреки правилам спорта. Потому что думал, что у Пети все есть, что ему незачем использовать Илью. Он ошибся. И проиграл. *** В общем-то, зима пролетела совсем не так плохо. Илья любил это время. Чемпионат США не представлял особой проблемы, зимние шоу он тоже любил. Илья отвлекался, как мог - ходил куда-то с друзьями, позволял таскать себя по съемкам, уходил с головой в тренировки. Но чем ближе была весна, тем ближе - развязка сезона, чемпионат мира. И тем ближе встреча с тем, кто молчаливой, но неугасающей картинкой продолжал сидеть у Ильи в голове. Илья ехал в лифте по дороге на утреннюю тренировку. Он знал, что Гуменник где-то там, на катке, репетирует свои программы с первой группой. Илья был во второй. Они должны были увидеться только перед короткой программой, уже вечером. Поэтому Илья не смог сдержать короткое «fuck», когда двери лифта начали плавно разъезжаться в стороны, открывая холл и высокую фигуру, стоящую спиной к дверям и с кем-то разговаривающую. Изящная спина. Длинные темные волосы. Петя попрощался с кем-то у стойки и развернулся. Он был все так же красив, как какой-то греческий бог. Немного, только, будто осунулся за зиму. Секунду они смотрели друг на друга, а потом Петя вошел в лифт. Встал в проходе, не давая Илье выйти, хотя тот и не двинулся с места. Малинин прирос к полу. В мозгу мигала красная лампа: «Выходить! Надо выходить!». Словно окончательно блокируя пути отхода, Гуменник сделал последний шаг внутрь, двери за ним мучительно медленно стали закрываться, а Илья так и стоял. Не отрывая глаз от Ильи, Петя медленно, не глядя, протянул руку и нажал первый попавшийся верхний этаж. Двери закрылись, раздался сигнал. Дальше все происходило стремительно. Гуменник вдруг подлетел к Илье, и его губы мгновенно накрыли губы Малинина. Петя целовал его отчаянно - не как в Сайтаме, в своем темпе, а будто боясь, что лифт приедет раньше, и будто извиняясь за все, что было. Илья ответил на поцелуй. Его глупое, предательское тело, ответило в секунду. Внизу стало жарко. Хватая ртом воздух, он захватил губу Гуменника, а тот скользнул языком внутрь. Поцелуй переставал быть извиняющимся и как будто случайным. По тому, как одна рука Пети легла на шею Ильи, притягивая его до невозможности близко, а другая обхватила его талию, по тому, как его язык ласкал его рот - Илья догадался, он понял, что Гуменник ждал этого. Что он представлял это. Он хотел этого. Возможно, всю зиму. Илья простонал ему в рот, и вдруг рука Пети ушла с его шеи, проскользнув вниз по позвоночнику. Гуменник подхватил его под бедра, поднял над полом и прижал спиной к зеркалу лифта. Илья ударился затылком, даже этого не заметил, скрестил ноги сзади и притянул Петю ближе. Тот простонал ему куда-то в шею и сделал бедрами волнообразное движение вперед. Илья чувствовал его и свое возбуждение через одежду, а Гуменник будто и не собирался останавливаться. Но лифт остановился. Двери открылись, и Петя сделал шаг назад, опуская Илью на пол и тяжело дыша. Илья наклонился в сторону панели управления лифта, скользнув взглядом по опухшим губам Гуменника и по его отчетливой выпуклости в штанах, и нажал на кнопку, закрывая двери. Потом медленно, не отрывая взгляда, подошел к Пете и, поставив руки с двух сторон от его головы, заставил того чуть прогнуться назад, облокотившись затылком на зеркало. Гуменник с опаской смотрел вниз на Илью. Закинув голову, Илья нежно коснулся своими губами его и произнес: - Whatever… А затем захватил зубами нижнюю губу Пети и слегка прикусил, продолжая: - Is… Снова поцелуй. - Your… Снова укус. - Plan… Поцелуй. - It won’t… Укус посильнее. Work. Поцелуй, на секунду дольше, нежнее. Илья сделал шаг назад, оглядывая Петю. На нижней губе Гуменника выступила кровь, но он ее, кажется, не заметил. Он выглядел…растерянно. По-настоящему растерянно. Словно Илья только что надломил в нем что-то. Словно…не знал, что делать. Он часто дышал, глаза будто искали за что зацепиться. Наконец, остановились в точке, где стена переходила потолок. Петя резко запустил руки в волосы, а потом закрыл ладонями глаза, сжав лицо. - Нет у меня плана, Илья, - лифт тронулся, их кто-то вызвал. Петя продолжал закрывать глаза руками, хватая ртом воздух. А потом резко оторвал ладони от лица и, перебегая взглядом с одного глаза Ильи на другой, сказал, - впервые нет. Настолько нет, что мне страшно. Двери открылись. Илья отпрянул. Они смотрели друг на друга, не зная, на каком они этаже и могут ли их видеть. Не в силах выдержать повисшую тишину, Малинин вылетел из лифта.