Privilege

В кабинете Фёдора всегда пахло пыльными фолиантами, воском и чем-то едва уловимым, холодным — тем особенным запахом, который всегда сопровождал хозяина этого места. Николай развалился в кресле напротив журнального столика, закинув ногу на ногу, и с ленивой, но широкой улыбкой наблюдал, как длинные бледные пальцы Достоевского неспешно передвигают шахматную фигуру. — Твой ход, Фёдор, — чуть ли не промурлыкал Николай, покачивая между указательным и большим пальцем белую пешку, которую взял с доски пару секунд назад. — Или ты уже признаёшь своё поражение? Фёдор даже не поднял глаз в ответ, выражая искреннюю не заинтересованность. Чёрные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, делая меловое лицо похожим на фарфоровую маску. — Поражение? — переспросил Достоевский, и в этом полушепоте узнавалась улыбка, которой не суждено было появиться на его лице. Пока что. — Я просто даю тебе время насладиться игрой, Николай. Это было бы слишком жестоко — лишать тебя всей радости сразу. Гоголь недовольно цыкнул, откидываясь на спинку кресла. Белокурые волосы рассыпались по бордовой обивке. В этом жесте было столько же показной расслабленности, сколько и истинного напряжения — он всегда напрягался рядом с Фёдором, даже когда просто валялся на диване. — Скучно, — протянул он, капризно кривя губы. — Ты всегда так медленно думаешь. Может, мне стоит дать тебе повод действовать быстрее? Фёдор наконец поднял взгляд. Малиновые глаза, глубокие и бездонные, как колодцы, встретились с безумными, сияющими глазами Гоголя. Тишина в комнате стала куда более ощутимой. — Придумал что-то новое? — легко согласился на игры Достоевский, внимая чужим словам. Сейчас чужие безумные затеи разбавили бы скуку как нельзя кстати. Николай ехидно улыбнулся, коротко прищуриваясь. Как всегда — точно в душу. Несмотря на то, что прямолинейность Фёдора порой заставляла напрячься, что-то в ней было особенно примечательное, что Яновский всегда особенно любил. — Как насчёт появления в нашей незамысловатой игре ставки? Играть просто так — неинтересно, — блондин хмыкнул, выпрямляя идеально ровную осанку. Гоголь медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными и неспешными. Он обошёл стол и остановился прямо перед Достоевским, нависая над развалившимся в кресле брюнетом. — Как насчёт того, чтобы выигравший смог распорядиться этой ночью так, как посчитает нужным? — разномастные глаза всем видом показывали искренний восторг. На удивление невинный жест для Николая. — Идёт, почему бы и нет, — Достоевский сказал это прямиком в чужие губы, оставляя между их лицами всего пару ничтожных миллиметров. Брюнет лениво провёл рукой по рельефу чужого торса. — Тем более, как я могу отказать тебе, когда ты смотришь на меня вот так? — по правде говоря, смотрел Яновский вполне себе обыкновенно. Однако брюнет видел это по-своему: заигрывающе, азартно, опасно. Игра началась. И она не имела ровным счётом никакого отношения к шахматам. Проще говоря, всё происходящее было обоюдной, долгой, но безумно сладострастной прелюдией. Оба знали — исход у этого вечера один, вопрос был только в том, как быстро он наступит.

***

Партия продлилась недолго. Гоголь играл красиво, безупречно хорошо со стороны, однако все его ходы были донельзя хаотичными. А шахматы, как известно, не продуманных действий не жалуют. Яновский не жалея жертвовал фигуры, плёл короткие интриги прямо посреди игры и внимал чужим эмоциям на лице, стараясь уловить хоть одну. Фёдор же был, как всегда, крайне терпелив. Он ждал столько, сколько было для этого нужно, ведя секундную дилемму по поводу каждого хода где-то глубоко у себя в голове. — Шах, — слово звучало равнодушно. Впрочем, неудивительно, если знать, что его произнёс Достоевский, двигая коня указательным пальцем. Гоголь коротко прикусил собственную губу, пробегаясь уже более холодным взглядом по всем присутствующим фигурам, которых, впрочем, осталось не слишком много. Выхода не было, в любом случае его, как и его короля, не тронутого за всю игру ровным счетом ни разу, постиг бы худший исход. — Сдаюсь, — коротко заявил блондин, переводя взгляд с уже давно наскучившей ему шахматной фигуры на куда более интересную фигуру для наблюдения. — Твоя взяла, Федь, — спрашивать касательно чужих пожеланий было бы максимально бесполезно. Оставалось лишь верно ждать последующих действий, предвкушая наступающее веселье. — Сдаёшься? Как благородно с твоей стороны. Я рассчитывал, что ты продержишься дольше на несколько ходов, — Фёдор хмыкнул, устремляя взгляд в чужие глаза. — Прежде чем я начну что-то делать, — брюнет поднялся на ноги, делая пару шагов в нужную ему сторону, — я напомню тебе, что ты пришёл ко мне сам. И чудесно знал, к чему это приведёт. — Бледная рука легла на чужую щеку, притворно-ласково проводя по ней. Края бледных губ слегка приподнялись. Достоевский не спешил торжествовать. Он вообще предпочитал не спешить, особенно когда дело касалось избранника. Медлил, рассматривая Николая из-под полуопущенных ресниц. В малиновых глазах плескались черти, явно не предвещающие ничего хорошего. — Всерьёз думаешь, что мне не понравится? Интересные у тебя планы, — белокурый отодвинул доску носком лакированного туфля, лениво смахивая фигуры на пол. Вероятно, им понадобится больше пространства, ибо кресла не позволяют вдоволь разыграться. — Только вот, как по мне, для друзей они слишком интимные. — белокурый по-птичьи склонил голову набок, напоминая о том, что они, вообще-то, товарищи. Неожиданно для Николая, Фёдор внезапно взялся за ворот его рубашки, одним резким движением заставляя податься ближе и опалить собственные губы горячим дыханием. Рука вмиг перешла на фарфоровую шею, начав медленно сдавливать её. Гоголь рвано выдохнул, борясь с рефлекторным желанием отстранить чужую руку. — Я и не сомневаюсь, что тебе понравится. В конце концов, настолько извращённых людей, как ты, ещё поискать нужно, — брюнет слегка ослабил хватку, позволяя не ставить под сомнение чужое сознание, но вместе с тем не давая полной свободы действий. — Скорее предупреждаю, чтобы завтра не выслушивать твои недовольные возгласы. — вопрос касательно их действующего статуса Фёдор пропустил мимо ушей. Истерзанные нервами бледные губы вмиг соприкоснулись с чужими, с первых секунд прикусывая нижнюю губу. Рука улеглась на белокурую макушку, прижимая ближе, и зарываясь тонкими пальцами в чужие белокурые локоны, не позволяя отстраниться. Достоевский не стал тянуть, мгновенно проникая собственным языком в чужой рот. Коленом он протиснулся между чужих сжатых бёдер, заставляя развести ноги по сторонам и откинуться спиной на спинку кресла. Нога пару раз прошлась по зоне паха, ёрзая. Брюнет был уверен, что чужое бельё уже давно начало намокать. Между только что разорвавшихся от поцелуя губ проявилась тонкая нить слюны, которая оборвалась совсем скоро после его окончания. Пунцовые губы слегка припухли после долгого поцелуя, оставаясь приоткрытыми — юноша всё еще пытался восстановить сбившееся дыхание, ведь рука, доныне лежавшая на собственной шее, покинула его только после окончания поцелуя. — Подай лубрикант, будь добр, — брюнет не спрашивал, чудесно зная, что белокурый явно подготовился, прежде чем прийти в его кабинет с такими интересными предложениями. Познания Яновского в шахматах заканчивались знанием того, как ходят и рубят фигуры. Пара секунд — и в воздухе внезапно возникает небольшой портал, из которого выпадает небольшой, почти нетронутый тюбик. Блондин кладёт руки на чужие напряжённые мышцы плеч, слегка сминая их. — Как предусмотрительно, — в голосе Фёдора было слышно тень одобрения, которую Гоголь воспринимал лучше любых откровенных похвал. Фёдор выдохнул и принялся за чужие многослойные одеяния. Ради собственного удобства было принято решение опрокинуть юношу назад, дабы стягивать одежду было удобнее. Пуговица за пуговицей, верхняя одежда отлетела куда-то в сторону, ставшая сейчас совсем ненужной. Как же Достоевский терпеть не мог его костюм в такие моменты. Больно уж много времени уходило на его снятие. Открылся вид на бледную кожу, покрытую россыпями мелких веснушек и родинок. Острые тазовые кости заметно выпирали — куда более ощутимо, чем в прошлый раз, заставляя Фёдора слегка нахмурить брови, неодобрительно цыкнув. Определённо отведёт его куда-нибудь после всего этого. Наконец, прохладные руки нашли себе место на чужом теле, обводя каждый изгиб. Достоевский провёл большими пальцами по ключицам, спускаясь немного ниже. Два пальца сжали один из розоватых сосков, сопровождаясь нетерпеливым вздохом Яновского. Фёдор бы и рад вдоволь наиграться с чужим телом, однако, кажется, Николай уже находился где-то на границах своего сознания. А они, между прочим, даже не приступили к основной части процесса. Следующими спали штаны, на удивление, без белья, которое так и осталось на чужом теле. Одна рука скользнула вниз, дразняще сжимая и без того жаждущий ласок бугорок сквозь ткань промокшего белья. Как и ожидалось. — Даже прикоснуться толком достойно не успел ведь, — констатировал Фёдор с лёгкой усмешкой в голосе, сразу же примыкая бледными губами к чужой шее. Гоголь невольно прогнулся в спине, подставляясь под чужие прохладные губы, уже успевшие нащупать пульсирующую жилку. Он не видел чужой ухмылки, но мог поклясться, что она была. Пунцовые уста оказались поджаты в попытках не выдавать собственных ощущений. — Замолчи, — голос Николая дрогнул на половине слова. — Действуй уже. Фёдор всё же соизволил отстраниться. Ровно настолько, чтобы рассмотреть со стороны проделанную им работу. Брюнет терпеть не мог оставлять следы бездумно, опираясь на количество, нежели качество. А потому чужую шею украшало всего пару-тройку особенно ярких меток, украшенных ровными следами от зубов. — Хочу растянуть удовольствие. Не собираюсь лишать себя такой возможности только потому, что кто-то, кажется, слишком нетерпелив, — брюнет, невольно заглядевшийся на чужие бёдра уже достаточно давно, отвесил по одному из них звонкий шлепок, оставляя руку на покрасневшем месте. Белокурый коротко охнул, сцепляя ноги за чужой спиной и отворачивая голову в сторону. Смотреть в глаза в подобные интимные моменты парню было достаточно сложно, особенно в случаях, когда Фёдор смотрел на него холодно. Достоевский, на удивление, пошел на поводу чужих просьб и взял в руки тюбик, выливая щедрое количество смазки на собственные пальцы. О прохладе лубриканта брюнет предпочёл не заботиться, решив немного поиздеваться. Тюбик оказался отложен в сторону. Яновский, в свою очередь, стал наблюдать за чужими действиями сквозь мягкую пелену перед глазами. Первое прикосновение оказалось обжигающе холодным. Фёдор дразняще провёл скользкими пальцами по внутренней стороне бедра, подбираясь всё ближе, но не касаясь самого главного. Гоголь даже подался навстречу, желая ускорить столь медлительный процесс. — Лежи ровно, пока я не передумал, — Достоевский говорил чётко и ровно, но вместе с тем достаточно мягко, чтобы избранник растаял на месте от подобного тона. Николай замер, ощущая, как грудь учащённо вздымается. Фёдор одобрительно хмыкнул, наконец касаясь заветного места, которое так требовало к себе внимания последние десять минут. Брюнет очертил контур мокрого белья, наконец стягивая его. Края были очерчены ровно настолько, чтобы выбить из Яновского тихий протяжный полустон. Фёдор сжал член у основания, большим пальцем собирая подступающий лубрикант с чужой головки. Пальцы второй руки пробежались по позвоночнику, считая позвонки и надавливая на поясницу. Вторая рука легла на ягодицы, раздвигая. — Постарайся расслабиться, — напоследок посоветовал брюнет, уже толкаясь внутрь сразу двумя пальцами. В подобных делах Достоевский предпочитал не щадить Николая, вводя сразу глубоко и много. Яновский выдохнул, пытаясь расслабить напряжённые мышцы, и тихо мыкнул что-то сквозь поджатые губы. Пальцы двигались внутри методично, растягивая, подготавливая. Фёдор работал с невообразимым терпением, и чужой холод заводил Гоголя не хуже самого сильного афродизиака. — Сильнее, — в какой-то момент пальцы задели ту самую точку, от которой узел внизу живота завязался куда сильнее, заставляя Яновского издать особенно чёткий звук. В последствии чужих просьб внутрь скользнул и третий палец, заставляя белокурого прогнуться в пояснице. Васильевич невольно издал тихий полустон, вцепившись руками в подлокотники кресла. Растяжка была почти болезненной, однако подобный дискомфорт терялся среди даруемых ему ощущений. Пальцы двигались ещё пару десятков секунд, не оставляя паяцу других вариантов, кроме как терпеть и слабо ерзать, насколько позволяли чужие ловкие руки. Достоевскому явно нравилось оставаться в одежде, ощущая неимоверное преимущество из-за чужой наготы. Вряд ли Николай сейчас находится в подходящем состоянии, чтобы возмутиться. Вскоре пальцы выскользнули из отверстия с тихим хлюпом, игнорируя почти болезненный всхлип со стороны принимающего. Брюнет в пару движений расстегнул собственные брюки, высвобождая наружу уже давно готовый и твёрдый орган. Мужчина, не задумываясь, приставил головку ко входу, проводя по растянутому кольцу и размазывая смазку. Одна из рук сжимала чужой подбородок, не позволяя отвести взгляд ни на секунду, как бы неловко это не было сейчас. Бес вошёл одним резким движением, одной рукой с силой сжимая чужую мягкую ляжку, на которой завтра будут виднеться следы от его пальцев, а вторую перекладывая куда-то на область талии. Яновский издал полувскрик, невольно хватаясь за чужие острые плечи и проводя пальцами до самых кровавых полос. Фёдор не стал двигаться сразу, давая привыкнуть. Свободная рука ласково погладила по спине, поддерживая и давая такую необходимую сейчас ласку, в то время как большой палец второй надавил на чужой острый язык, обводя его вокруг. — Сильно болит? — всё же поинтересовался Достоевский, скорее из вежливости, нежели из искренней заботы, проводя дорожку коротких поцелуев от шеи до ключиц. Николай отрицательно замотал головой, делая едва ощутимый толчок навстречу в знак согласия. Брюнет сделал первые толчки, вырывая с чужих губ сдавленные звуки. Поначалу Фёдор придерживался особенно медленного темпа, не только позволяя Яновскому привыкнуть к заполненности и движениям, но и самому себе давая настроиться на дальнейшие действия. Толчки становились всё более быстрыми, глубокими, отчаянными. Кресло скрипело в такт их движениям, где-то подле стола валялись сброшенные фигуры, а они существовали только в этом моменте — в запахе Федоровского кабинета, в звуках влажной кожи и сдавленных стонов. С каждым новым толчком ярлык «друзья», повисший на них еще с первых месяцев знакомства, продолжал терять свой смысл. Фёдор взял чужой член в собственную руку, двигая рукой в такт своим резким толчкам, и этого оказалось достаточно. Николай кончил с протяжным звонким стоном, прогибаясь в пояснице и сжимаясь вокруг Достоевского так сильно, что тот последовал за ним почти сразу, изливаясь глубоко внутрь. Несколько минут они просто лежали: сплетённые, тяжёлые, мокрые. Фёдор пришёл в себя первым, находя в себе силы разве что на то, чтобы выйти из подрагивающего после оргазма тела и завалиться прямиком на него, устало обнимая родного человека. Определённо, партию выиграли они оба.