скользкий асфальт, лужа и один уставший человек

— Блять! Ранняя весна в Питере та ещё дрянь. Сыро, холодно, ветер жуткий и какие-то +3 превращаются во все -10 по ощущениям. Лужи размером с озёра и глубиной явно не меньше, слякоть и, что не совсем ожидаемо, долбаный лёд! Полурастаявший, какой-то мокрый, с вкраплениями соли и песка, лёд. На котором он и поскользнулся. Сука. — Живой? Помощь нужна? Сверху весёлый голос. Весь мир проклинается, глаза закрыты, дабы не раздражать себя ещё больше. Штанины нещадно мокнут аж до бедра. Куртке, наверное, пиздец тоже. Сука. Дима ругается. Слишком громко, наверное. Наполовину лежит в грязной луже и кроет матом на чём свет стоит грёбаный Петербург, весну и коммунальные службы, готовый убить своим ядом всех причастных к этой пакости. Самое тупое, бесячее, гадостное – он, блять, знал. Знал, что здесь небольшой уклон, на котором можно поскользнуться. Он ходит тут постоянно на работу и обратно. Ёбаная работа, на которой он задержался на час, сука. Тупость, какая же раздражающая тупость. Хочется топнуть ногами, но он только стонет измученно, не предпринимая попыток встать. Сука. Ебучий март. Ебучий лёд. Ебучий офис. Поток слов заканчивается и грудь часто вздымается от гнева. В висках пульсирует. Глубокий вдох холодного влажного воздуха. Шум дороги, сигналящие машины, снующие туда-сюда люди, разговоры, шуршание куртки рядом. Он открывает глаза. И мир замирает. Широко распахнутые с голубой радужкой, как небо, которого уже хуеву тучу времени так не хватает, смотрят в замешательстве. Дима рот прикрывает, чтобы не выглядеть совсем дураком, не в силах отвести взгляд от лица сверху. Цвет глаз такой, что и ассоциации только со всем небесным, что тут поделать. Да и волосы спадают на лоб так воздушно, будто никакого мокрого снега не существует и никакие волосинки он к голове не прижимает. Дима бы спросил, не умер ли он, но это слишком, наверное. Становится как-то неловко за себя – он тут матом орал при живом-то ангеле. На том свете явно не похвалят. Мужчина присаживается рядом на корточки, склоняет голову вбок, чересчур плавно заводит прядь за ухо. Дима залипает безбожно на этот жест – долбаные мужики его с ума сведут. Хотя, тут ещё поспорить стоит, кто быстрее его доведёт до ручки: он сам себя или люди вокруг. Как же больше не хочется с этим бороться. Осточертели эти долбаная планета, долбаное общество, долбаная семья, осуждающие тех, кто его привлекает. Пошли они на хуй. Что б им всем икалось до конца жизни. Тридцать три года: брак за спиной, антидепрессанты, нервные срывы и ради чего это всё? Чтобы угодить тем, кто ему не желает ничего хорошего? Нахуй. По ногам ползёт противный холод: вода ледяная, насквозь пропитавшая штаны. Нахуй. Гнев, какого он уже давно не испытывал, пробудила блядская лужа. Ещё и этот в белой, сука, куртке. Он реально бессмертный, что ли? Грязь ему нипочём? Дима сжимает ладони в кулаки. Бесит. Всё бесит. И даже этот симпатичный мужик бесит. — Точно не нужна помощь? — обеспокоенно. Почему он вообще тут сидит с ним? Шёл бы уже по своим делам, нет, надо глаза мозолить и обострять и так затянувшийся внутренний конфликт. Дима мычит и мотает головой. Он останется в этой луже, никуда не сдвинется. Похуй на то, что дома нет ужина, похуй, что ему холодно и ткань мокрая уже до поясницы, похуй на голубоглазого смазливого мужика, похуй. Просто похуй. Мужчина отворачивается на секунду, хмыкает, поднимается на ноги. Вот и пусть пиздует, глаза бы его больше не видели. А он и правда разворачивается, делает пару шагов. Позов устремляет взгляд в ебучее серое небо, ёжась и втягивая голову в плечи. Блядство. Здесь можно и закончить. И не надо будет работать больше с идиотами, не надо будет больше бороться с собой, не надо будет ни о чём больше думать. Позов намерен лежать так ещё долго, обессиленный недавним срывом и тяжёлым рабочим днём. Желательно, чтобы его просто соскрёб какой-нибудь экскаватор и выкинул где-нибудь за городом на помойку. Что-то совсем невесёлые мысли. Перед глазами снова возникает лицо и белое пятно. Мужчина наклоняется, губы сжаты в тонкую полоску и глаза такие грустные, как у щенка побитого. Совсем мудаком себя чувствовать не хочется, так что за протянутую руку Дима всё же хватается, перед этим недовольно простонав. Его рывком поднимают на ноги, мокрые штаны неприятно облепляют ноги, тянут вниз. В ботинках вода. Везде вода. Грязь. Мужчина держит за локоть, пока глаза оглядывают ненавистную лужу и себя. — Далеко до дома? Выглядишь так себе. До дома ему далеко. До дома можно на такси, но он настолько мокрый и грязный, что неудобно даже пачкать сидение. А вот метро открыто даже для бомжей, так что он просто немного опозорится, пока будет стоять, насквозь промокший и мерзкий. Может, его даже заберут в ментовку, вот так приключение будет. И никакой работы. — Зайдёшь ко мне? Дам одежду чистую. Тут недалеко, вот, буквально этот дом. Дима следит за движением руки, потом переводит взгляд на лицо мужчины. Высокий. Очень высокий. Симпатичный. В своей дурацкой белой куртке. Кто вообще носит белое, когда такая грязь на улице? Зубы стучат от холода, ветер пронизывает и мокрая ткань становится ледяной. Наверное, у него и правда накипело, наверное, уже совсем похуй. Наверное, слишком холодно и мокро. Наверное, мягкий голос, который зовёт: «Пошли», — слишком очаровывающий. Поэтому он позволил взять себя под локоть и увести во дворы. Совсем дурак. — Так. Так-так-так, щас, — голубоглазый вихрь вертится по коридору, снимает ботинки и бежит, видимо, в комнату. Возвращается с полотенцем, но замирает, осматривая Диму. — Нет. Нет, так не получится. Надо, наверное- или нет? Эм, да, ты, наверное, иди в ванную? Ничего такого, просто ты и мокрый, и грязный, и замёрз- и там тепло- и- Он тараторит и это мило. Дима не вспомнит, когда в последний раз думал, что кто-то милый. У него есть коллега, который может и считаться милым, но почему-то это слово в отношении него никогда не использовалось. Такие выражения вообще не свойственны речи Позова. Он улыбается. Ему нравятся такие: активные и взбалмошные люди, которые привносят в его серую и размеренную жизнь суеты и красок. Даже и светлее на душе стало, ругаться на всё перехотелось. Оттаял, согрелся немного и жить стало чуточку приятнее. Напротив замирают, хлопая ресницами и нелепо держа двумя руками полотенце. — Знаешь, у тебя красивая улыбка, — произносит мужчина, комкая в руках ткань. Позов вздыхает и машет на всё рукой. Убегать будет как-то стрёмно, да и он уже здесь и здесь явно теплее, чем на улице. По крайней мере, он ничего себе не застудит, пока доберётся до дома. Злость отошла на второй план, уступив место обычной усталости, какая обычно бывает после работы с дураками. Хочется немного заботы и тишины, а тёплая ванная с тёплой водой звучат заманчиво. Совсем головой поехал, идти в душ у незнакомого человека, но хуже уже точно не будет. В конце-концов, если он здесь умрёт, то хотя бы от рук симпатичного мужчины. Хоть что-то хорошее перед смертью. Незнакомец отшатывается, когда Дима подходит и выхватывает из рук полотенце. Тоже дурак, тащить какого-то в край злого мужика к себе домой. Это Дима, может, порядочный и очень заёбанный для всяких манёвров человек, а кто-то другой бы и воспользовался по полной. Мужчина отмирает и улыбается неуверенно. В конце-концов, он идёт в душ. Стягивает с себя грязные тряпки, брезгливо складывая их в раковину за неимением лучшего места, чтобы ничего не запачкать. На высокой полочке куча всякой ерунды, которую даже разглядывать не хочется – у жены была такая же и полный шкаф в придачу. Тёплая вода согревает продрогшее тело и только теперь становится понятно, насколько же он весь холодный. Дима надеется, что ничего не застудил себе, пока разлёживался там, как дурак, в луже. Дурацкий скос на тротуаре, чтоб его, и лужу вместе с ним. И работу тоже. Нужно что-то менять: то ли маршрут, пока всё в приемлемый вид не придёт, то ли работу. То ли в целом жизнь холостяцкую, где даже и на плечо не к кому голову положить, когда вот так упал, промок и чувствуешь себя отвратительно. Даже и позвонить некому, чтобы одежду привезли хотя бы, пока он ждёт в ближайшем тёплом помещении. Поехал бы он на метро, конечно. За сорок минут такой поездки точно бы заболел, да ещё эта зона ветров между домами, где он ходит, добила бы. Херовый вариант. Вот так и ощущается одиночество: ранняя весна, грязная коричневая лужа, тёмное серое небо и холод. Дима вздыхает, сосредотачиваясь на стекающих по телу струях. Ей-богу, он за эти глаза, которые видит первый раз в жизни, душу продаст. Стоит, чудо-чудное, смотрит снова, широко раскрыв яркие, небесные и такие блестящие даже в тёплом искусственном освещении квартиры. Страшно выглядит он, что ли? Чего так таращится? Взглядом бегает по торсу, будто никогда голых мужиков не видел. Дима хмыкает вопросительно и незнакомец весь подбирается. — А, извини-извини. Чай? Сидеть с одним полотенцем на поясе у какого-то незнакомого мужика в квартире Диме ещё не доводилось. В целом, чем не вариант и он уже хочет двинуться в сторону стула, когда этот себя по лбу рукой хлопает и вихрем подходит. Останавливается, взглядом мажет по лицу, извиняется ещё раз, протискиваясь между стеной и Димой, спотыкается на повороте. И приносит одежду. В которой Позов тонет и штанины волочатся по полу, но это лучше, чем наполовину голым. Он пьёт чай. С чабрецом, сладкий. Смотрит на серость за окном, где уже темнеет и становится совсем мрачно. Снегодождь к вечернему похолоданию превращается в обычный мокрый снег, который всё равно тает на тротуарах. Что-то подсказывает, что утром будет каток. Во сколько же он вернётся домой? Напротив голубоглазый взгляда не отводит, что Дима замечает краем глаза. Это могло бы раздражать, но он слишком разморен горячей водой, тёплым чаем и общей теплотой квартиры. Голова ватная и даже двигаться не хочется, будто вся тяжесть мира на его плечах придавливает его к земле. — Запал на меня? — лениво подаёт голос впервые за вечер. — Д- нет, — тушуется. Дима хмыкает. — Ты очень красивый. И черты лица… как если бы ты был не совсем русским, если так можно выразиться. — Греческие корни, — просто отвечает Дима, переводя взгляд и упираясь точно в голубые. На нём длинная бежевая футболка, больше него, кажется, вдвое, и такие же бежевые домашние шорты, позволяющие рассмотреть тонкие ноги. Что он и делает: пялится бесстыдно на человека напротив. Скользит взглядом по лицу с короткой щетиной, отмечает острые скулы и россыпь родинок на щеках и шее. Широкие плечи, вытянутые длинные ноги, которые он подтягивает под стул, когда становится, видимо, неуютно. Может, и правда, пошло оно всё к чёрту? Найти себе мужика вот такого симпотного и похуй, что там скажет отец и ёбаное общество. Никто не желает ему счастья, так какого хуя? Почему он хотя бы сам себе его не пожелает? Пусть горит синим пламенем вся эта ебанина. Позов чувствует, что начинает снова заводиться, к горлу подкатывает горячий ком и он еле сдерживается, чтобы не начать бить кулаком по столу, ни к чему людей пугать. Мужчина пальцы сцепляет в замо́к на столе и выдаёт вдруг: — Хочешь борщ? Дима переключается вмиг, ощущая, что голодный как собака. Он с часа ничего не ел. Смотрит на часы – половина девятого. И кто он такой, чтобы отказаться, когда предлагают? Сегодня худший день за последние две недели, должно же быть хоть что-то хорошее. Кивает. Незнакомец встаёт, позволяя лучше рассмотреть себя: выше Димы на голову и, судя по мышцам на ногах, подтянутый. И какие же широкие плечи, длинные рельефные руки с такими же длинными пальцами. Тянется вверх за тарелкой и ему это легче лёгкого, когда Диме пришлось бы встать на носочки. Тепло разливается в груди, когда специально для него наливают суп и ставят в микроволновку. Пальцы постукивают по столу в нетерпении. — Я тебя видел несколько раз, — тихо произносит мужчина, стоя спиной к Диме. — Я работаю в кофейне напротив обычно и так, по мелочи, кофе пью, за людьми наблюдаю. Сегодня, вот, тоже сидел там, — поворачивается, облокачиваясь на столешницу и улыбается. Какой же он всем своим видом домашний… — Потом увидел, как ты упал в лужу и решил, что тебе нужна помощь. Наблюдает, значит. Следил за ним, что ли? Напрячься бы, да не напрягается, так что Дима просто трёт лицо ладонью. Кофейня эта. Он даже знает, какая, потому что она как раз по пути к метро. И латте там вкусный с миндалём. — Ты не подумай ничего такого, — быстро добавляет, — я не следил специально за тобой. Ты просто- ты обычно в одно и тоже время ходишь около этой кофейни. И я уже сказал о чертах лица- и мне просто приглянулось и как-то машинально тебя начал выхватывать взглядом. Извини, я что-то- — пищит микроволновка, он резко отворачивается. — Я ведь не просто мимо хожу, — замирает. — Я там, обычно, кофе беру. Мужчина опускает плечи, явно выдыхая, и поворачивается уже с тарелкой. Ставит ароматный борщ на стол. — Ну, — снова виновато улыбается, — да. — Я тебе все грехи прощу, если это вкусно, — говорит Дима, принюхиваясь, и во рту тут же скапливается слюна от запаха. Как давно он не ел домашнего супа. — И эту слежку в том числе. — Не следил я! — протягивает ложку. — Так вышло, что эта кофейня самая близкая к дому. И мне там нравится работать. Дима зачёрпывает ложкой бульон, подносит к губам. Как же, чёрт возьми, ему хуёво, если он готов съесть борщ у без пяти минут сталкера. Преувеличивает, конечно, но ситуация – сюр. Напротив внимательно следят за движениями и реакцией. Позов пробует. И чуть не ахает. Либо он слишком голодный, либо это и правда лучший в его жизни суп. Всего достаточно, наваристо, много овощей и кусочков мяса; вкус такой, будто в детстве у бабушки в деревне. Думается, что сейчас слеза потечёт от контраста дня с этим божественным борщом. — Нормально? — Лучшее, что я ел за последний год. Смущается, махая рукой, подаёт хлеб. Дима съедает всё, причмокивает, макает хлеб в бульон, не стесняясь, зачерпывает ложку за ложкой. Слишком быстро ест, наверное, но похуй. Этот сам предложил, пусть терпит. — Как зовут тебя хоть? — спрашивает наконец, вытирая пальцами уголки губ. — Арсений. Тихо выдыхает напротив, хлопает ресницами и улыбается. Слишком радостно улыбается после того, как Дима так неаккуратно ел. Ар-се-ний. Красиво, подходит. Интересно, сокращение «Арс» ему подходит также? Что-то навевает, что да, и даже больше, чем полное имя. — Дима. Приятно. Из ванной пиликает стиралка. Стиралка? Когда успел? Арсений извиняется и убегает. Был бы у него такой Арсений, он, может, и не упал бы сегодня в ту лужу. И вообще злым бы таким не был. И ведь прекрасно понимается, что это идеальная картинка и что у этого самого Арсения точно не всегда дома есть борщ и он явно не всегда такой приветливый, особенно к таким угрюмым незнакомцам. Но как же хотелось бы хоть иногда ощущать вот такое тепло посреди этой тоскливой питерской весны. А ведь ему скоро покидать это уютное пристанище. Дуновение касается лица, когда хозяин квартиры быстро возвращается. Дима только сейчас замечает, что пахнет типичным мужским парфюмом, но приятным. — Вещи развесил. До завтра высохнут. Хочешь ещё чего-нибудь? Заботы? Тишины? Принятия себя таким, какой он есть? Тупо выспаться и не выйти на работу? Надо что-то менять. Он не отвечает и это грубо, но язык совсем не ворочается. Отодвигает тарелку на середину стола и роняет голову на сложенные перед собой руки. — Ругался ты там, конечно, — Арсений включает воду. Ещё и моет за ним тарелку, Дима чувствует себя свиньёй, но слишком устал, чтобы хоть как-то проявить участие во всём этом. — Я ещё выхожу и смотрю, ты всё ещё лежишь там. Подумал, ты сломал себе что-то. А ты как давай матом крыть весь белый свет, — посмеивается снова где-то спереди, когда вода уже выключена. — Тяжёлый день сегодня? — Не то слово, — бубнит Дима. Позов бы остался в пропахшей борщом и парфюмом кухне на всю ночь. И уснул бы тут за милую душу. Как же его размазывает по этому столу и тело почему-то такое тяжёлое. Он сильнее облокачивается на столешницу под собственным весом. Не подмешал ли этот Арсений чего ему в суп? — Дима? — к руке прикасаются, Дима нехотя отрывает голову, фокусируется на встревоженных голубых глазах. — Ты в порядке? Вырубаешься? Пойдём в комнате посидим? Там диван мягкий и в целом уютнее. Плевать, на самом деле, где сидеть лучше, но он всё равно кивает на все вопросы сразу и с трудом поднимается. Диван и правда мягкий, удобный, комната в пастельных тонах и не раздражает глаз. Арсений садится рядом. Дима растекается по дивану, откидывая голову на спинку. Белый потолок с небольшой лампой, гипнотизирует. Вот бы тут остаться, чтобы этот диван полностью поглотил его тело. Чтобы было тепло и хорошо. И кроме этого больше ничего, никаких волнений: только тишина, диван, он и Арсений. Позов ебанулся окончательно от своей жизни. Очевидно, что нельзя на протяжении года работать с идиотами, часто сверхурочно, и не сойти с ума. Юрист он хороший, дело своё знает, но и от людей его окружающих тоже многое зависит. А окружают его идиоты. Особенно в руководстве. Позов громко вздыхает и закрывает глаза. — Я вызову такси. Назовёшь адрес? Или сам вызови, а я оплачу? Или могу проводить до метро, но тебе вроде не сильно хорошо, ещё уснёшь там, свою станцию проедешь… Такси, мне кажется, луч- — Замолчи. До чего же суетной. Или просто смущённый? Дима смотрит, лениво приоткрыв глаз, на замешательство в арсеньевом лице. Арсений ощущается ласковым весенним ветром. Тёплым одеялом в холодные ночи. Летним дождём после палящего солнца. Надел бы он какой-нибудь огромный тёплый свитер, Позов бы совсем поплыл в этих сравнениях. Хотя его и так от чего-то разморило совсем, будто после бани. Он его не знает абсолютно, но чувствует некоторую правильность своих действий, когда придвигается близко и кладёт ему голову на плечо. Арсений дёргается и несмело приобнимает рукой, Дима сползает ему на грудь и закрывает глаза. От Арсения веет теплом и это усиливает сонливость. Ти-ши-на. Тишина – это определённо то, чего ему так сильно сегодня не хватало. Вспоминается, что и портфель был брошен где-то в прихожей вместе с телефоном. Вот так ощущается лёгкость? Усталостью? Для этого нужно было настолько заебаться, чтобы в итоге разлечься на улице и, наконец, выдохнуть? Тридцать три года, за плечами брак, несколько работ, нервные срывы. И теперь он лежит на груди у едва знакомого Арсения. Отдыхает. У того грудь часто вздымается, и пальцы, лежащие на плече, подрагивают. Всё таки не просто так эта слежка была. И чем только он мог понравиться? — Ты похож на кота, — внезапно начинает Арсений тихо и Дима поднимает голову. — Такого, знаешь, недовольного, шипящего кота. Я бы забрал тебя себе, — он стыдливо прячет глаза и убирает с плеча руку, дёргается, явно не зная, куда себя деть. Только этого не хватало. Хотя. Именно этого и не хватало. — Извини, просто забудь, ладно? Ничего тако- я вызову такси. Вещи отправлю- — Я был бы не против. Дима прерывает поток слов, голубые глаза загораются. Он думает, что можно даже остаться в этой квартире с этим голубоглазым вихрем на какое-то время. А может и навсегда. Послать нахуй весь мир и позволить себе, наконец, отойти в сторону от правил и ожиданий. Позволить себе чего-то безрассудного, привнеся в жизнь красок. Сколько можно засовывать себя в себя подальше? Никакой завтра работы, уж не помрут один день без него. Дима кладёт голову обратно на тёплую грудь. Пожалуй, можно даже поблагодарить серую питерскую весну. Будь она неладна. — Никакого такси.