I'll see you when the wrath comes

— Это Браво-6, закончил зачистку с группой Дельта, возвращаемся в северное крыло. 7-1, доложи статус. — 7-1 на позиции, сэр. — Принял. Цель движется к главному выходу в общий двор. Будь готов. Соуп вжался в приклад. Задержал дыхание, и в окуляре прицела мир замер в сепии и пыли. Это было его любимое за пять минут до: сладкое, почти наркотическое предвкушение. Пять минут до того, как он прострелит башку главгаду, из-за которого они торчали в этой дыре уже неделю. Пять минут до того, как услышит Прайсовское "хорошая работа, сынок". Пять минут до того, как он поднимет голову и увидит короткий кивок от Гоуста, который вёл наблюдение за территорией с крыши напротив. Цель вышла на крыльцо. Ублюдок был вальяжным и спокойным, сразу же, словно специально, подставил голову под чертовски идеальный угол, затягиваясь сигаретой. В окружении охраны, да, но это предсказуемо, — Соуп знал, что их пятки засверкают через секунду после того, как он спустит курок. — Это 7-1, запрашиваю разрешение. — Отказано, — незамедлительно откликнулась рация, — Жди. Соуп нахмурился. Сузил глаза, глядя на то, как прицельная сетка соединяется красной точкой прямо у цели на лбу. Сжал винтовку покрепче. — Капитан, он... — Соуп, жди. Соуп выдохнул. Подумал: Бля, как же это просто... И это стало первой трещиной. Он должен был выждать ещё мгновение, буквально на один удар сердца дольше, и Прайс бы дал «вольно», но вместо того, чтобы успокоиться, плавно прожать спуск и сделать всё правильно, ему на каком-то тупом азарте захотелось поставить жирную точку прямо сейчас и закончить эту тягомотину. Потому что даже несмотря на то, что Соуп до больной трясучки обожал быть хорошим и послушным, он всё ещё был ебучим адренали- Ебучий ты адреналиновый маньяк, — с некоторой периодичностью вздыхал Гоуст. Жадный, — шептал Саймон, когда- Блядь. Короче... Коктейль — пиздец: капелька самоуправства и уверенность в своей идеальности, что же могло пойти не так? Он резко, механически дёрнул пальцем, и миллиметр на спусковом крючке превратился в позорные полметра разброса у цели. Бам- Пуля свистнула, выбив крошево из бетонной стены. И двор превратился в мясорубку. Цель скрылась в здании раньше, чем Соуп успел вскинуть голову и заорать в рацию что-то про "блядьблядьблядьотступайте!". Он вскочил с места, стрелял вниз снова и снова, беспорядочно укладывая охрану, которая прижала выходящую из северного крыла Дельту. Но каждая собственная пуля теперь казалась ему просто подачкой и бесполезной попыткой исправить свой проёб. Он видел, как Гоуст спускается с крыши, работая молча и страшно. Устраняя боевиков, которые полезли наружу из всех щелей как тараканы, ни слова не говоря Соупу, и что самое ужасное — даже ни разу не посмотрев на него. Рация снова зашипела раздражённым, запыхавшимся голосом Прайса на общем канале: — Все же поняли, что у нас начался план Б? Б — значит блядь, это твоя вина, МакТавиш. Б — это значит бойня из-за снайпера, который просто, сука, дёрнул пальцем как грёбаный кадет-первогодка. Соуп не помнил, как и что он делал следующие полчаса. Помнил только, что Гас — или это был Роуч? — добил цель, догнав его уже на выезде к главной дороге. Помнил, что из отряда зацепило только двоих, ничего серьёзного и бла бла бла, — кажется, это то, что сказал ему Прайс. Но в вертолёте никто не смотрел на Соупа, и сам Соуп тоже не смел поднимать головы. Никакого тебе «хорошая работа, сынок». Это сегодня не для тебя. Соуп выскочил наружу ещё до того, как винты успели замедлиться. В оружейке снаряжение слетало с него быстро: броник, шлем, винтовка. Он чувствовал, как под кожей ползает ярость, липкая, горячая и неуправляемая. Самоненависть пульсировала в висках тупой болью, опускалась ниже, жгла где-то в горле, затем — в груди, и он почувствовал, что если он не сделает что-то с этим пожаром прямо сейчас, он просто умрёт. Он почти летел, ввинчиваясь в узкое пространство коридоров базы. Мимо мелькали лица техников и штабных, кто-то пытался его окликнуть, но Соуп не слышал нихера, кроме бешеного стука крови в ушах. Он ворвался в спортзал, едва не сорвав дверь с петель. Внутри было пусто и темно, но он даже не потрудился включить свет, — хватало тусклых полос от фонарей с плаца. Соупа трясло. Крупная дрожь била по плечам, и остаточный адреналин превратился в разъедающий яд. Р-раз! Нахуй бинты. Нахуй перчатки. Первый удар по груше был самым яростным и импульсивным, совсем без техники, просто голая сила. Кулак встретился с плотной поверхностью, и по предплечью прошла чистая волна боли. Соуп оскалился, чувствуя, как внутри что-то довольно заурчало. Во-от так. Боль была именно тем, что он хотел. И тем, что, как он думал, заслуживал. Два, три, четыре. Дес-сять. Кожа на костяшках лопнула быстро. Сначала появилась влажная липкость, а потом на сером брезенте мешка начали расплываться тёмные, грязные пятна. Терапевтический эффект от ударов действовал, но требовал всё больших доз. Соуп вкладывал в каждый удар вес всего тела, чувствуя, как начинают гореть лёгкие, как пот заливает глаза. Дышал хрипло, как загнанный зверь, но уже не мог остановиться. Хотел чтобы кости захрустели. Хотел, чтобы хоть что-нибудь помогло ему забыть о том, какой он еблан. Он не остановился даже после того как услышал, что дверь в спортзал открылась. Даже когда спиной почувствовал, кто её открыл. Даже когда Гоуст обошёл его по кругу и ухватился за цепь, на которой была подвешена груша, отводя её в сторону. Сказал тихо: — Всё, Джонни. Угомонись. И по какой-то причине его мертвецки спокойные, внимательные глаза взбесили Соупа ещё сильнее. Или выбесила сама эта картина, — Гоуст, весь из себя такой безупречный и умиротворённый, нашедший его в этом конченом, уничтоженном состоянии. Ещё один позор в копилку позоров? Ага, спасибо, заверните с собой. Соуп рыкнул и ударил по груше снова, выбивая её из рук Гоуста и вкладывая в это последние остатки сил. Но этого всё равно оказалось мало. Он замахнулся ещё раз, задыхаясь от собственной ярости, готовый превратить руки в кровавое месиво, но нового удара не случилось. Тяжёлая, как стальной капкан, ладонь Гоуста перехватила его запястье на полпути. Рывок был резким и жёстким, и выбесил Соупа ещё сильнее, до ярких пятен перед глазами. Он замахнулся второй рукой, совсем уже не думая, куда бьёт, — в мешок или в лицо своего лейтенанта, ему просто нужно было во что-то попасть, что-то сломать, выплеснуть эту ебучую кислоту, что жгла внутренности. Но Гоуст был быстрее. Вторую руку он перехватил так же молниеносно, и теперь держал Соупа за оба запястья, намертво фиксируя их перед его грудью. Соуп рванулся всем телом, пытаясь выкрутиться, боднуть его головой, ударить коленом, сделать, блядь, хоть что-нибудь, но Гоуст не шелохнулся. Он даже не напрягся, удерживая беснующегося Соупа. Просто смотрел прямо в его расширенные от ярости зрачки, повторил ещё тише, чем в первый раз: — Я сказал — угомонись. Соуп не слышал. Или не хотел слышать. Он тяжело, со свистом хрипел ртом, заглатывая воздух. Пот заливал глаза, капал с кончика носа, — он был мокрым насквозь, слишком зол, слишком распалён этим саморазрушением, чтобы вот так просто нажать на тормоза. — Пошёл ты, — рявкнул он, снова дёргаясь в стальной хватке. Попытался вырвать запястье, чтобы снова ударить, на этот раз метя Гоусту точно в лицо, но тому это надоело. Он коротким и сокрушительно мощным движением оттолкнул Соупа от себя, швыряя его на пол, в темноту зала. И одновременно с этим шагнул к нему, зажимая его между собой и стеной. Огромная чёрная тень накрыла его целиком. Соуп охнул, когда его колени с глухим стуком врезались в бетон. Эта боль была сильнее, но ощущалась уже осознанно и ебануто-успокаивающе. Больше не было сил махать кулаками. И места тоже, — Гоуст загнал его в угол, закрыл собой, угомонил наконец-то, и Соуп поверженно уткнулся лбом в его бедро. Его всё ещё мелко трясло, но он смог сделать первый нормальный вдох без хрипа. Позволил себе быть таким, — разбитым беспорядком у чужих ног. — Посмотри на свои руки, — тихо проговорил Гоуст. Его голос вибрировал где-то над самой макушкой Соупа, ровный и холодный, — Зачем ты делаешь это с собой? Соуп моргнул и заставил себя сфокусировать взгляд на своих пальцах. Зрелище было жалким: костяшки превратились в лопнувшее, сочащееся сукровицей и кровью мясо, а в глубокие ссадины забилась серая пыль и ворс от старой груши. Пальцы дрожали и казались чужими. Ну и пусть. Пусть так, блядь. Я заслужил. — Чего ты себя жрёшь? — тем же тоном продолжил Гоуст, — Цель устранена, никто не умер. Да, накосячил. Да, повёл себя как глупый ребёнок. Распалился, потерял контроль, устроил этот цирк. Но такое случается. Это работа, и она грязная. Соуп замотал головой, сильнее вжимаясь лбом в его брюки, чтобы спрятать лицо. — Не "случается". Со мной такого никогда не случается. Гоуст замолчал. Соуп почувствовал, как его тяжёлая ладонь медленно переместилась на затылок, накрывая его полностью. Пальцы зарылись в мокрые от пота волосы, погладили, пытаясь успокоить. А потом Гоуст заговорил снова, и на этот раз его голос был стальным и твёрдым, бесцветным, словно он уже устал с ним нянчиться: — Голову правее. Соуп замер. Его дыхание, только начавшее выравниваться, снова сбилось. Он нахмурился, осознавая, куда именно правее. Ты же не... Он вскинулся. Глаза были красными и влажными, в них плескался ужас вперемешку с бесконечной преданностью, а Гоуст там, наверху, смотрел на него спокойно и выжидающе, — мне нужно повторить? Соуп быстро глянул в сторону двери спортзала, попытался отодвинуться, но крепкая ладонь в волосах остановила его. — Саймон, — выдохнул он, — Это... Кто-нибудь может... — Нет, — тихо отрезал Гоуст, перебив, — Нет, не может. И в этом было столько ледяной уверенности, что Соуп просто- Закрыл глаза и послушался. Медленно сместил голову на несколько сантиметров правее, утыкаясь лицом прямо в его пах. Боже. Господи, блядь... Ткань штанов была грубой и жёсткой, здесь пахло порохом, табаком, и мускусом, — так сильно, что Соупа повело. Гоуст медленно подался бёдрами вперёд, совсем немного, просто чтобы прижаться плотнее, и Соупа обдало жаром, — через плотную ткань тактических брюк он ощутил отчётливую твёрдость. У Гоуста крепко стояло, и это осознание выбило из него остатки мозгов. Ты, блядь, больной. И я, очевидно, такой же. Его разбитые, окровавленные кулаки бессильно лежали на бетонном полу, а лоб, губы и нос касались чужого стояка, и это было лучшим, что могло случиться с ним за этот грёбаный день. Весь этот пиздец на миссии, этот сорванный выстрел, грызущая самоненависть, — всё это вдруг стало таким мелким и незначительным. Здесь ему вообще не нужно было быть кем-то. Не нужно было быть. И он судорожно выдохнул, потираясь о член Гоуста щекой. — Теперь лучше, да? — чужой голос прозвучал низко, вибрируя где-то в грудной клетке, и эта вибрация передалась и Соупу, — Теперь намного спокойнее. Потому что ты на своём месте, мальчик. Соуп издал невнятный звук, что-то среднее между стоном и всхлипом. Прохрипел: — Да, сэр. — Да, сэр, — тихим, довольным эхом повторил Гоуст, — Молодец. Соуп зажмурился. Он не заслужил этого, но всё равно с жадностью принял. Притёрся к нему сильнее, дыша быстро, через рот, — пожалуйста, дай мне ещё. Ладонь, до этого мягко поглаживающая затылок, внезапно сжалась. Гоуст потянул вверх, намотав жёсткие волосы могавка на кулак, заставляя Соупа запрокинуть голову. Его шея выгнулась, открывая беззащитную линию горла. Он смотрел на Гоуста абсолютно стеклянными, расфокусированными глазами, и Гоуст смотрел на него в ответ, — в прорезях балаклавы его карие глаза оставались неподвижными, как у хищника. Он даже не выглядел возбуждённым в привычном смысле, всё ещё был чертовски, пугающе спокоен. — Хочешь, чтобы я трахнул твой рот? — спросил он почти, блядь, буднично, и Соуп вздрогнул всем телом. Зрачки расширились, радужка почти исчезла. Гоуст слегка наклонил голову в сторону, не сводя с него взгляда, продолжая, — Только скажи, Джонни, и я это дерьмо из тебя выбью очень быстро. Ничего не останется, будет только то, как я тебя использую. Ты этого хочешь? Гоуст как будто выключил его одним единственным вопросом. Соуп расслабил плечи, его тело обмякло. — Пожалуйста, — прошептал он, едва шевеля губами. Гоуст медленно кивнул. Соуп по-мазохистски жаждал, что он обрушится на него этим терапийным наказанием в следующую же секунду, но тот вообще не торопился. Одной рукой он всё так же мягко удерживал его за волосы, не давая отстраниться, — Соуп, честно говоря, лучше бы сдох, чем отстранился, а другой неспешно расправлялся со своим ремнём. Зашуршала ткань, — Гоуст спустил брюки вниз, к бёдрам, сразу вместе с бельём, и Соуп жадно подался вперёд, но был остановлен резким рывком за волосы. — Тс-с... — шепнул Гоуст обманчиво ласково, — Куда ты несёшься? Он стоял, расслабив одну ногу, и сверху вниз наблюдал за тем, как Соуп мелко дрожит у его берцев. Обхватил свой член у основания, провёл ладонью по толстому стволу, и Соуп бездумно сглотнул, не смея отвести от него взгляд. — Я просто... — Тише, — Гоуст медленно, лениво провёл головкой по его губам, оставляя на них солёный след, — Перестань дёргаться как сопливый щенок. Открывай. Это просто райское наслаждение — наконец-то слышать это. Он обожал, когда Гоуст такой, когда Гоуст общался с ним через простые собачьи команды. Встань, повернись, сожми, открой, замри. Хороший мальчик. Обученный пёс. Иногда ему казалось, что если бы Саймон приказал ему лаять, он бы не раздумывая так и сделал. Соуп послушно открыл рот. Он был готов. Он, блядь, никогда и ничего в жизни не хотел так сильно, как той тишины в голове, что обещалась ему в тот момент. Гоуст прижал член к его языку, на мгновение останавливаясь, прежде чем осторожно продвинуться дальше. Соуп заставил себя дышать через нос, чувствуя, как Гоуст заполняет его медленно и уверенно, проталкиваясь в самое горло. Он подавил рефлекс, даже не думая отстраняться, наоборот, — сам наклонил голову вперёд, принимая глубже. И Гоуст шепнул откуда-то сверху: — Во-от. Посмотри, какой ты сейчас спокойный, совсем перестал думать. Умница, Джонни. Соуп глухо застонал вокруг него. Плавился от похвалы, рассеянно поглаживал его сильные бёдра, и сам не заметил, как ткнулся носом в его пах. Запаниковал, когда едва ли смог выдохнуть, не говоря уже о вдохе, почувствовал, как мир вокруг начал кружиться, и почти сдался, но Гоуст так же плавно выскользнул из его рта, милостиво дав ему немного кислорода прежде, чем толкнуться снова. Перехватил его за голову поудобнее, наконец-то делая то, что обещал, — трахая его в горло, ласково перебирая волосы между пальцами, выбивая из Соупа давящиеся звуки, когда задвигал слишком глубоко. Соуп даже не хотел знать, как это выглядело со стороны. Ему хватало того что он чувствовал, каким беспорядком становится его подбородок и грудь из-за капающей слюны, слышал, как Гоуст матерится сквозь зубы всякий раз, когда он с трудом поднимал на него заплаканные глаза. Горло саднило, челюсть ныла, колени болели, разбитые в хлам пальцы — тоже, но Соупу было кристально по-е-бать на это, лишь бы Гоуст выжег всю оставшуюся вину в нём до конца. Шаркнули берцы, — он дёрнулся вперёд, ускоряясь, совсем перестал осторожничать и дарить Соупу эти секундные передышки, теперь просто вбиваясь в его рот снова и снова. Выдохнул с мягкой усмешкой: — Хороший мальчик. Мой хороший. Я кончу тебе в горло, ты не против? Прекрасно зная, что Соуп не сможет ответить: его рот был набит его членом, а сознание окончательно поплыло от нехватки кислорода и сенсорной перегрузки. Но пальцы Соупа, вопреки всему, судорожно сжались в ответ на его бедрах, впиваясь в ткань, — да, сэр. Что бы ты ни сказал — да, сэр. Гоуст над ним вдруг хрипло застонал и содрогнулся, с силой прижав его голову к себе, намертво фиксируя в этом удушающем плену. В рот и горло потекло, так много и так внезапно, что Соуп непроизвольно дёрнулся, захлебываясь. Собственные влажные, булькающие звуки он слышал как будто из под толщи воды, отчаянно пытаясь сглотнуть. — Принимай, — прошептал Гоуст, — Давай, будь послушным. И держал его так, дрожащего и едва дышащего, ещё несколько долгих секунд, прежде чем с тягучим звуком вытащить член из его рта. Соуп невольно подался следом, но силы окончательно оставили его, и он тяжело осел назад, на пятки. Жадно хватал воздух ртом, больше не в силах закрыть его, — и даже не пытался вытереть весь этот пиздец со своего лица, просто глядел куда-то перед собой, пока шум в голове не утих, оставив после себя звенящее ничего. Гоуст, отдышавшись, лениво провёл головкой по его подбородку и губам, собирая размазанные слюни и сперму, то ли очищая его, то ли просто пачкая сильнее. А затем ещё раз мягко толкнулся вперёд, лишь наполовину входя в его приоткрытый рот, подставился под его язык, позволяя Соупу вылизать его. Вздрогнул, когда Соуп, выключенный и ничего не соображающий, на автомате прошёлся горячим языком по уздечке, запустил пальцы в могавк, слегка прижимая его голову к себе, давая закончить. А затем, наконец, сделал шаг назад, невозмутимо застегнул молнию и вернул ремень на место, приводя снаряжение в порядок привычными, выверенными движениями. И вместо того, чтобы попытаться поднять Соупа, опустился на пол рядом с ним. Протянул свои огромные тёплые ладони и бережно взял его за руки. Коснулся синяков от собственных пальцев на его запястьях, остановился взглядом на сбитых костяшках. Тихо, недовольно цокнул языком, и Соупу почему-то захотелось рассмеяться. — Нужно обработать. — Да, — едва слышно прохрипел Соуп и для убедительности слабо кивнул, — да, Сай. Т-только дай мне ещё пару минут. Гоуст отзеркалил его кивок и на короткое мгновение прижался губами к его мокрому лбу. Звенящее ничего внутри Соупа переплавилось в тяжёлое, сонное тепло.