Переговоры

Шелковые одежды всегда кажутся лёгкими. Но когда этих тончайших шелков на тебе шесть слоев, а к ним впридачу ещё и корсет, и украшения, и два слоя из бархата и мифрила, то тяжесть становится ощутимой. А за те часы, что Лериаль провел в сенате так и вовсе невыносимой. Вымотанный, он тяжело опускается на банкетку перед будуаром и складывает руки на коленях. Спину ломит. Шея болит. Все, о чем он мечтает — это возможность полежать, но через два часа уже следующее заседание, а ему все ещё надо переодеться. Лериаль подзывает слугу. Тот подходит, как всегда одетый в безликий балахон, и Лериаль почти рад этой традиции, потому что общаться с людьми он уже не в силах. Слуга кажется немного выше чем обычно, но юноша игнорирует это; от усталости и не такое мерещится, а подозревать в подмене глупо — защита здесь такая, что даже Лорды Тиеру не проберутся. Его "друзья" не скупились, обеспечивая его безопасность — вот только от них самих защитить Лериаля никто не мог. Слуга снимает с него первый слой дорогих одежд, потом второй и третий... Подкоркк сознания царапает несоответствием. На четвертом слое одежд прикосновения становятся слишком долгими, слишком острыми. Буквально острыми: Лериаль чувствует знакомые когти. Дыхание перехватывает от банального испуга; не закричать удается лишь благодаря привычке держать лицо, но по телу проходит характерная дрожь — ему страшно. Лериаль знает кто стоит за его спиной, облаченный в бездикую робу, и это пугает его почти до истерики. Месяцами чудом избегать прямых встреч и встреч наедине, никогда не оставаться одному, упорно и аккуратно распускать слухи, менять спелетни, информацию, все для того, чтобы Император уверился, что Лериаль не знает, не знает той информации, что он не знаком ни с Седьмым флотом, ни с повстанцами... И все для того, чтобы оказаться запертым с ним наедине. Мужчина за спиной Лериаля ухмыляется, когда юноша издает удивленный звук. Он наклоняется чуть ближе, его пальцы скользят по изящной спине, снимая тонкую робу из бархата. Лериаль остаёшься лишь в тонком шелковом нижнем халате и в тугом корсете. Пальцы мужчины продолжают спускаться ниже, к завязкам корсета, но все о чем он может думать — это о том, что его могут убить в любой момент. Одно прикосновение когтей — и ему выпустят наружу все внутренние органы. Одно грубое прикосновение — и ему переломают кости. Лериаль дрожит, облизывая губы. Опускает взгляд в пол, старательно продолжая притворяться, что ничего не заметил. — Вы так напряжены, господин сенатор, — голос Аш'Заара звучит низко и почти заботливо, и от этой заботливости у Лериаля леденеет кровь, — Тяжёлый день? Не оборачивайся. Не подавай виду. Ты не знаешь, кто это. Ты устал. Ты просто устал и не обращаешь внимания. — Заседание затянулось, — Лериаль удивляется тому, как ровно звучит его собственный голос. Годы практики. Годы выступлений перед людьми, каждый из которых хотел его политической смерти. Но ни один из них не мог обеспечить ему смерть буквальную одним движением руки. — Вы дрожите, — замечает Аш'Заар. Его голос совсем близко. Лериаль чувствует, как чужие губы — нечеловечески горячие, как и всё остальное — почти касаются его шеи, там, где отчаянно бьется пульс. — В комнате холодно, — говорит Лериаль. Тихий смешок. Грудная клетка Аш'Заара вибрирует за его спиной — он стоит так близко, что Лериаль чувствует это всем телом. Разница в их размерах абсурдна. Лериаль знает это, но одно дело — видеть Императора Тиеру через весь зал на дипломатическом приёме, и совсем другое — ощущать его вот так, за своей спиной. Ладонь, которая накрывает почти весь его бок. Тень, которая поглощает его целиком. Жар чужого тела, от которого шёлк халата кажется ещё тоньше. — Вы умеете красиво лгать, — смеется Аш'Заар, — Чего еще ожидать от столь преуспевающего политика. Вторая рука поднимается и касается его плеча — легко, кончиками пальцев, и ведёт вниз по руке, по шёлку, забирая ткань с собой. Одеяние сползает с одного плеча, обнажая ключицу, и Лериаль слышит, как Аш'Заар втягивает воздух. Коготь нежно — нежнее, чем имеет право быть что-то настолько смертоносное — очерчивает линию ключицы, медленно и неторопливо. Лериаль перестаёт дышать. Совсем. На три удара сердца, на четыре, на пять — и потом воздух вырывается из него рваным, дрожащим выдохом, и это звучит непристойно в тишине комнаты. Соберись, приказывает он себе. Думай. Он думает. В том-то и проблема — он думает слишком много, слишком хорошо. Он думает о том, что Аш'Заар мог бы сломать его одной рукой. Думает о том, что эти когти с легкостью могут вспороть любую броню. Думает о том, что сейчас они касаются его кожи с осторожностью ювелира, и это противоречие между тем, что эти руки могут, и тем, что они делают, — это противоречие сводит его с ума. Потому что в нём есть что-то отвратительно, непростительно волнующее. — Заседание начинается меньше, чем через два часа, — шепчет Лериаль. Его голос все еще не дрожит и он малодушно гордиться этим; годы обучения окупаются, пусть и едва-едва. — Я знаю, — отвечает Аш'Заар, — Но нам некуда спешить, не так ли? Намек слишком прозрачный; его не отпустят, пока не добьются желаемого, и никто не гарантирует его выживания в процессе. Лериаль судорожно сглатывает, дрожа одновременно от страха и от животного возбуждения, которое собирается горячим пламенем внизу живота. Его колени дрожат; если бы он не сидел, то точно упал бы. Он ненавидит себя — за то, что поддался угрозам Фьельда, за то, что попался в банальную ловушку, за то, что он не может доверять ни Императору, ни повстанцам... Но больше всего — за то, что все еще любит, и надеется, и верит. Губы Императора касаются шеи Лериаля; острые края клыков ощущаются одновременно предупреждением и обещанием — и его тело реагирует раньше, чем разум: спина выгибается, голова откидывается назад, открывая горло, и это жест настолько покорный, настолько инстинктивный, что Лериаль заливается краской от стыда. Но это приятно. Если забыть о несомненной угрозе, это слишком приятно — Лериаль не может сдержать тихий стон. Аш'Заар издаёт тихий звук — низкий, утробный, вибрирующий. На языке тиеру у этого звука наверняка есть название. Лериаль не хочет знать, какое. Пальцы Аш'Заара замирают на завязках корсета. — Вы носите корсет туже, чем предписывает альтуантский этикет, — замечает Аш'Заар, и в его голосе звучит что-то похожее на искреннее любопытство, — Четвёртая степень утяжки. Это церемониальная, для коронаций и похорон. Лериаль закрывает глаза. Конечно, он знает. Конечно. Тиеру изучают своих врагов с одержимостью, которую люди обычно приберегают для возлюбленных. Каждый обычай, каждый жест, каждый слой одежды — всё каталогизировано, разобрано, понято. Аш'Заар, вероятно, знает альтуантский дресс-код лучше, чем половина альтуантского же сената. — Мне нравится, как он сидит, — отвечает Лериаль, и это даже не ложь. — Вам нравится броня, — поправляет Аш'Заар. Его пальцы начинают двигаться, распуская первый узел, — Вам нравится ощущение чего-то, что держит вас и не даёт развалиться на части. Узел поддаётся. Давление вокруг рёбер ослабевает и Лериаль непроизвольно вдыхает — глубже, чем за весь день. Звук получается слишком громким, слишком откровенным, почти непристойным, и он прикусывает губу, но уже поздно. — Вот так, — говорит Аш'Заар, и его голос опускается ещё ниже, Вибрация от его голоса отдается в груди Лериаля, — Дышите. Второй узел. Третий. Корсет ослабевает постепенно, и с каждым распущенным узлом Лериаль чувствует себя всё более обнажённым — не физически, нет, на нём всё ещё шёлк, — но так, словно с него снимают что-то большее, чем одежду. Что-то, за чем он прятался. Каждый вдох становится глубже и легче, и каждый вдох — это маленькое предательство, потому что его тело благодарно, его тело откликается на эту заботу, и ему приходится напоминать себе снова и снова: это не забота. Это допрос. Он не можетпощволить себе расслабиться, не в присутствии Императора. Корсет раскрывается окончательно, и Аш'Заар снимает его — обеими руками, бережно, как снимают повязку с раны. Прохладный воздух касается спины Лериаля сквозь последний слой шёлка, и он вздрагивает, но вовсе не от холода. На его коже — красные полосы, он знает это, ему не нужно смотреть в зеркало, чтобы увидеть их. Пальцы Аш'Заара находят их. Лериаль издаёт звук, который не планировал издавать — тихий, сломанный, на грани между болью и облегчением. Подушечки пальцев Императора — горячие, невозможно горячие, температура тела тиеру на семь градусов выше человеческой — проходят вдоль каждого рубца, вдавленного в кожу, и боль отступает под этим жаром, мышцы расслабляются против его воли, и это — это хуже, чем страх, хуже, чем боль, хуже, чем что угодно, потому что он умеет контролировать страх и терпеть боль, а вот это — это мягкое, тягучее, предательское удовольствие, от которого темнеет в глазах и начинают дрожать колени, — с этим он не знает, что делать. — Вы причиняете себе вред, — говорит Аш'Заар, и в его голосе что-то меняется. Что-то, что Лериаль не может прочитать — а ведь он умеет читать голоса, это его профессия, его оружие, — Император не человек, его эмоции не укладываются в человеческие категории, его мотивации — лабиринт, в котором Лериаль ориентируется лишь наощупь. — Это традиция, — говорит Лериаль. — Альтуанские сенаторы... — Альтуанские сенаторы носят третью степень утяжки, — перебивает Аш'Заар. Его большие пальцы находят узел напряжения между лопатками и давят, как всегда, безжалостно и идеально, давят так, что Лериаль давится собственным вдохом, его руки сжимаются на коленях, — Вы наказываете своё тело за то, что ваш разум не может контролировать. Это.., — пауза, в которой слышится что-то похожее на задумчивость, — ...Очень по-человечески. Аш'Заар наклоняется ниже. Его дыхание касается уха Лериаля, и юноша чувствует, как волоски на шее встают дыбом, как по позвоночнику прокатывается волна мурашек, и он ненавидит себя за это, ненавидит своё тело за то, что оно не различает угрозу и ласку, или — что ещё хуже — различает и всё равно выбирает ласку. — Я знаю, что вы знаете, кто я, — говорит Аш'Заар. Лериаль не двигается. Не дышит. Его сердце пропускает удар — буквально, физически, он чувствует это как провал в груди, — а потом начинает биться снова, быстрее, отчаяннее, и он знает, что Аш'Заар слышит это. Тиеру слышат сердцебиение. Тиеру чувствуют запах страха. Тиеру... — И я знаю, — продолжает Аш'Заар, и его губы касаются мочки уха Лериаля, едва-едва, но этошо достаточно, чтобы по телу пробежала очередная волна жара, — Что вы знаете, зачем я здесь. Вот и всё. Вот и конец игры. Месяцы работы, месяцы осторожных манёвров, бессонных ночей, выверенных слухов — всё впустую. Он знает. Он всегда знал. Лериаль открывает глаза. — Если вы собираетесь меня убить, — говорит он, и его голос наконец дрожит, но это уже не имеет значения, потому что притворяться больше не перед кем, — То я предпочёл бы, чтобы вы сделали это быстро. Он ожидает чего угодно, но не тишины. Это давит, это оглушает, мешает вздохнуть и... Аш'Заар смеётся. Это не человеческий смех. Это низкий, раскатистый звук, который начинается где-то глубоко в груди и проходит через всё тело, и Лериаль чувствует его спиной, чувствует вибрацию чужих рёбер, чужих лёгких, и это интимнее, чем любое прикосновение, интимнее, чем нагота, потому что в этом смехе — настоящее удовольствие. — Вы мне нравитесь, — говорит Аш'Заар, и это звучит как приговор. Его руки обхватывают Лериаля — обе, целиком, так, что ладони смыкаются на его животе, и юноша оказывается прижат спиной к широкой, твёрдой, обжигающей груди. Разница в размерах ощущается как никогда ярко: Лериаль помещается в этих руках целиком, как что-то хрупкое и ценное, и он не знает, что пугает его больше — возможность быть раздавленным или то, с какой осторожностью его держат. — Я не собираюсь вас убивать, — говорит Аш'Заар. Его подбородок ложится на макушку Лериаля — жест настолько обыденный, настолько домашний в своей простоте, что у юноши перехватывает горло, — Вы слишком... интересны для этого. — Интересен, — повторяет Лериаль. Его руки всё ещё лежат на коленях, он всё ещё не двигается, но что-то внутри него — что-то глупое, отчаянное, голодное — начинает разжиматься, — Это утешает. Обычно «интересных» убивают последними. — Обычно — да, — соглашается Аш'Заар. Его губы снова у шеи Лериаля, и он целует его, оставляя за собой слабое покалывание. Клыки царапают кожу, но не оставляют крови или боли, и Лериаль выгибается в этих руках, непроизвольно, бесстыдно прижимаясь к нему ближе. Аш'Заар замирает. Его руки напрягаются. Лериаль чувствует, как мышцы под чужой кожей каменеют, как хватка становится чуть крепче — он мог бы запросто переломать ему ребра, если бы забыл контролировать свою силу или просто посчитал это излишним, но его оббятия все еещ нежные — и дыхание Императора меняется. Становится глубже и медленнее; он явно прилагает определенные усилия к этому. — Вы, — говорит Аш'Заар, и его голос звучит иначе, темнее и гуще, как мёд, — Делаете это очень сложным. — Что именно? — шепчет Лериаль. Он не узнаёт собственный голос. — Сосредоточиться на том, зачем я пришёл. Его сердце бьется заполошно, словно стремиться разломить грудную клетку изнутри. Ему есть что скрывать — и Аш'Заар знает, что Лериаль знает, что Аш'Заар знает. Вот так история, не так ли? В молчании этот стук ясно слышит даже сам Лериаль, что уж говорить о тиеру, и это служит еще одним доказательством его вины. — Зачем вы пришли? — спрашивает Лериаль, хотя знает ответ. Аш'Заар молчит. Его пальцы поднимаются к лицу Лериаля и мягко, невыносимо мягко касаются его подбородка. Поворачивают голову — не силой, нет, одним лишь намёком на движение, и Лериаль позволяет, потому что сопротивляться бессмысленно, потому что он уже смирился, даже если разум ещё цепляется за остатки здравого смысла. Он видит Аш'Заара впервые за весь этот вечер. Капюшон робы откинут. Лицо Императора так близко, что он может разглядеть каждую деталь и поразиться его нечеловеческой красоте: резкие скулы, тёмная кожа с едва заметным металлическим отливом, глаза цвета расплавленного золота с вертикальными зрачками, которые сейчас расширены почти до краёв радужки. Лериаль знает, что это значит. Он читал о физиологии тиеру. Это голод. — Я пришёл за информацией о маршрутах Седьмого флота Ополчения, — говорит Аш'Заар, и его большой палец проводит по нижней губе Лериаля — медленно, с нажимом, и юноша чувствует подушечку пальца, горячую и шершавую, и самый кончик когтя, который царапает кожу губ, не раня, но обещая, — За кодами доступа к гиперпространственным коридорам сектора Тинаби. За координатами скрытых верфей, которые ваши друзья так старательно прячут. Каждое слово отдается нехваткой воздуха. Лериаль знает всё это. Лериаль хранит всё это — в своей памяти, в зашифрованных файлах, в сети контактов, которую плёл годами. Это его страховка. Единственная причина, по которой он всё ещё жив и всё ещё полезен. — И вы думаете, — Лериаль говорит, и его губы двигаются под пальцем Аш'Заара, касаясь его кожи с каждым словом, — Что я отдам вам это... вот так? — Нет, — говорит Аш'Заар. — Я думаю, что вы будете сопротивляться. Я думаю, что вы будете торговаться, и лгать, и уворачиваться, и делать всё то, что делает вас... — его взгляд опускается к губам Лериаля, и юноша видит, как золотая радужка темнеет по краям, — ...Тем, кто вы есть. Его лицо приближается. Лериаль чувствует его дыхание на своих губах — горячее, с привкусом чего-то пряного, незнакомого, нечеловеческого. — И я думаю, — шепчет Аш'Заар, — Что мне это понравится. Лериаль целует его первым. Он не планирует этого. Это не стратегический ход и не тактическая уступка — это чистый, отчаянный импульс, рождённый из страха и желания, которые переплелись так тесно, что он больше не может отличить одно от другого. Его губы прижимаются к губам Аш'Заара и на мгновение мир замирает. Император отвечает на поцелуй с подозрительной радостью, словно не думая о том, что Лериаль вполне может использовать это как отвлекающий прием для того, чтобы воткнуть нож ему между ребер. Рука Императора обхватывает затылок Лериаля, пальцы зарываются в волосы, когти царапают кожу головы, и юноша стонет в чужой рот — открыто, бесстыдно, совершенно не думая о приличиях. Язык Аш'Заара длиннее человеческого, горячее, с текстурой, от которой у Лериаля подкашиваются колени даже в сидячем положении, — скользит по его губам, по нёбу, и это так много, так невыносимо много, что Лериаль хватается за чужое запястье обеими руками, не отталкивая, но держась. Аш'Заар отстраняется первым. Его дыхание тяжёлое, зрачки — два чёрных провала в расплавленном золоте. Он смотрит на Лериаля так, словно пытается решить задачу, у которой нет правильного ответа. — Это, — говорит он, и его голос хриплый, сорванный, и Лериаль с головокружительным восторгом понимает, что Император Тиеру потерял контроль над собственным голосом, — Не упрощает переговоры. Лериаль смеётся. Тихо, надломленно, на грани истерики — но смеётся, и это первый настоящий звук, который он издал за весь вечер. — Я же говорил, — шепчет он, и его пальцы всё ещё сжимают запястье Аш'Заара, чувствуя чужой пульс, быстрый, тяжёлый, нечеловечески мощный, — Я буду сопротивляться. Золотые глаза вспыхивают. Губы Аш'Заара растягиваются в улыбке, обнажая клыки и это самое красивое и самое страшное, что Лериаль видел в своей жизни. — Хорошо, — говорит Император. Его рука на затылке Лериаля сжимается чуть крепче, притягивая ближе, и юноша идёт, — У нас есть час сорок минут. — Час тридцать восемь, — поправляет Лериаль, потому что он не может не поправить, потому что точность — это всё, что у него осталось. Аш'Заар целует его снова и Лериаль тонет. Его руки наконец отпускают чужое запястье и поднимаются выше, к плечам, к шее, пальцы скользят по чужой коже — горячей, гладкой, твёрдой, как полированный камень под тонким слоем бархата, — и он чувствует, как мышцы под его ладонями перекатываются, как тело Аш'Заара откликается на его прикосновение, и это власть. Крошечная, хрупкая, иллюзорная, но власть, и Лериаль — политик до мозга костей — цепляется за неё, как утопающий за обломок корабля. Аш'Заар поднимает его с банкетки, совершенно не прилагая усилия, как поднимают что-то невесомое, — и Лериаль обхватывает его ногами, потому что это единственное, что имеет смысл, потому что гравитация перестала работать, потому что единственная твёрдая точка в его вселенной — это тело, к которому он прижимается. Шёлк халата задирается, обнажая бёдра, и горячие ладони ложатся на голую кожу, и Лериаль запрокидывает голову, и стонет, и ему всё равно, ему наплевать, пусть весь сенат слышит, пусть... — Информация, — выдыхает он между поцелуями, потому что даже сейчас, даже так, его разум не замолкает, — Вы... вы не получите её бесплатно. Аш'Заар прижимает его к стене и наклоняется к его уху. — Я знаю, — шепчет он. Его клыки смыкаются где-то в основании шеи, оставляя розовые следы, и Лериаль издаёт звук, которого будет стыдиться до конца своих дней, — Назовите свою цену. Лериаль закрывает глаза. Его сердце колотится так, что он слышит его в собственных ушах. Его тело горит везде, где его касается Аш'Заар, и это почти вся его поверхность, потому что Император — везде, его руки, его грудь, его дыхание, его жар. — Гарантии безопасности для Альтуана, — говорит Лериаль, и его голос срывается на последнем слоге, потому что Аш'Заар снова целует его и от этого темнеет в глазах. — Полный... нейтралитет... на пятнадцать стандартных циклов... — Шесть, — говорит Аш'Заар в его шею. — Двенадцать. — Восемь. — Десять, — выдыхает Лериаль, — И дипломатический иммунитет для моей делегации на всех территориях Тиеру. Аш'Заар отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Золотые зрачки пульсируют. На его губах — следы помады, и Лериаль с запоздалым смущением понимает, что это от него. — Вы торгуетесь даже в такой момент, — притворно возмущается Аш'Заар. — Я торгуюсь всегда, — отвечает Лериаль. — Это единственное, что я умею. Что-то мелькает в золотых глазах — что-то, что на человеческом лице Лериаль назвал бы нежностью, но на лице тиеру это выглядит иначе, опаснее, глубже. Как трещина в скале, через которую виден огонь. — Неправда, — говорит Аш'Заар тихо, — Вы умеете гораздо больше. Он целует Лериаля снова — медленно на этот раз, почти нежно, и это хуже всего, это страшнее когтей и клыков, потому что с жестокостью Лериаль знает, что делать, а с нежностью — нет. Никто не учил его защищаться от нежности. Его пальцы сжимаются на плечах Аш'Заара, и он отвечает на поцелуй, и где-то на краю сознания тикает хронометр — час тридцать четыре минуты, час тридцать три, час тридцать две, — и Лериаль думает: этого времени недостаточно. Ни для переговоров. Ни для всего остального. Но это — всё, что у них есть.