Nihil Obstat

Психиатрическая больница имени забытого героя, пятое крыло. Двадцать пятый день наблюдения. 14:23. Фёдор шёл по коридору и чувствовал себя почти спокойно. За плечами было три недели относительной стабильности. Николай научился различать голоса, договариваться с ними, даже спорить. Бернадетт вернулась и теперь не уходила надолго — просто иногда отступала в тень, давая другим возможность говорить. Чёрный после того разговора в палате затаился. Не исчез, но перестал вырываться наружу, ограничиваясь глухим рычанием где-то на задворках сознания. Сегодняшний день начался обычно. Утренний чай, разговор о рисунках (Николай нарисовал портрет Фёдора — карандашом, неумело, но с какой-то трогательной старательностью), потом плановая беседа. Фёдор фиксировал динамику, делал пометки, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — то, что он запрещал себе называть словами. Николай сидел на койке, поджав ноги, и рассказывал о Носе: — …он сегодня всю ночь анекдоты травил. Глупые, знаете, такие советские, из старых сборников. Я даже смеялся, хотя вроде не смешно. Но он так старательно их рассказывал, с интонациями… — Голоса могут иметь чувство юмора? — спросил Фёдор, делая пометку. — Могут. Только юмор у них специфический. Нос — сатирик, он любит злые шутки. Шинель — ироничная, но грустно. Бернадетт редко шутит, она слишком серьёзная, но добрая. А Чёрный… — Николай запнулся. — Чёрный не шутит вообще. — А что он делает? — Молчит. Последние дни просто молчит. Я даже боюсь, что он задумал... — Может, просто устал? — Не знаю. — Николай поёжился, хотя в палате было тепло. — Он никогда не молчал так долго. Обычно рычит, ворчит, требует выпустить его. А тут тишина.. Мёртвая тишина. Фёдор отложил ручку. — Ты хочешь поговорить с ним? — С Чёрным? — Николай удивился. — Зачем? — Чтобы понять, что происходит? Если он молчит — значит, что-то меняется. Лучше знать, чем гадать. Николай задумался. Потом кивнул. — Попробую. Только… вы же рядом посидите? — Конечно, не переживай. Николай закрыл глаза. Фёдор смотрел, как меняется его лицо — расслабляется, потом напрягается, потом снова расслабляется. Дыхание стало глубоким, ровным — Николай уходил внутрь себя, туда, где жили все они. Прошла минута. Две. Пять. — Коля? — осторожно позвал Фёдор. Николай открыл глаза. И Фёдор понял: что-то не так. Глаза были те же — карий и зелёный. Но взгляд… взгляд был другим. Пустым. Холодным. Смотрящим сквозь. — Коля? — Его здесь нет, — сказал Николай. Вернее, не Николай. Голос был ниже, хриплее, с вибрацией. — Он же вам сказал: «он молчит». Потому что он не даёт мне говорить. — Ты — кто? — Угадай, доктор. — Губы растянулись в улыбке. Кривой, жестокой, не имеющей ничего общего с улыбкой Николая. — Ты же умный. Ты всё про нас знаешь. Кто в этой голове самый старый? Кто заставляет этого щенка дрожать лишь при упоминании меня? Фёдор медленно поднялся со стула. — Чёрный. — В точку. — Чёрный хмыкнул и потянулся, разминая плечи. Движения были чужими — резкими, хищными, не такими, как у Николая. — Давно не виделись, доктор. Помнишь наш разговор? Я тогда ушёл. По-хорошему ушёл. Потому что ты говорил правильные слова. Потому что этот щенок тебя любит. Как мерзко. — Я всё помню. — А я с тех пор молчал. Сидел в своей норе и слушал, как вы тут воркуете. Чай пьёте, разговариваете, обнимаетесь. — Чёрный скривился, будто от боли. — Это было противно, доктор. Очень противно. — Почему же? — Потому что я знаю, чем это кончится. — Чёрный встал с койки. Двигался он плавно, по-кошачьи, и от этой плавности Фёдору стало не по себе. — Ты его бросишь. Все бросают. Рано или поздно. А он опять будет рыдать и звать свою Бернадетт. А она не спасёт. Потому что она — просто голос. — Я его не брошу. — Слова... — Чёрный усмехнулся. — Пустые слова. Вы, врачи, ими сыпете как горохом. А когда доходит до дела — бежите. Потому что страшно. Потому что мы — чудовища. Потому что от нас одни проблемы. — Для меня Николай не чудовище. — Для тебя он — нет. — Чёрный шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. — А значит я — да? — Ты — часть его. Значит, тоже не чудовище. Чёрный замер. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? недоверие? — но быстро исчезло, сменившись прежней пустотой. — Хорошо говоришь, доктор. Красиво. Прямо как в кино. — Он склонил голову набок. — А теперь смотри. И он шагнул в сторону, к стене, и со всей силы ударил по ней кулаком. Звук был глухим, тяжёлым. Костяшки хрустнули, на белой краске осталось тёмное пятно. Чёрный даже не поморщился. — Что ты делаешь? — Фёдор рванулся было к нему, но Чёрный выставил руку, останавливая. — Не подходи. Я не хочу тебя трогать. Пока. — Зачем ты бьёшь стену? — Чтобы он почувствовал. — Чёрный ударил снова, ещё сильнее. Кровь брызнула на пол. — Чтобы понял, что я здесь. Что я сильнее. Что его нежность и его чай с жасмином — ничто против моей злости. — Чёрный, это не так. Чувства помимо злости могут быть сильнее, если их раскрыть. — Это так, доктор. — Чёрный повернулся. Лицо его — лицо Николая — было спокойным, почти безмятежным, и это спокойствие пугало больше любых криков. — Я копился в нём двадцать два года. Каждую обиду, каждую боль, каждую секунду одиночества — я впитывал. И теперь я — это он. Настоящий. А тот, кто пьёт с тобой чай, кто рисует твои портреты, кто плачет на твоём плече — это маска. Фасад. Красивая картинка для нормальных людей. — Ты ошибаешься. — А вы докажите обратное. Чёрный сделал шаг назад, к стене, и вдруг рухнул на колени. Голова его дёрнулась, лицо исказилось — будто под кожей боролись двое. — Фёдор… — выдохнул он чужим, сорванным голосом. — Уходите… Пожалуйста… Он сейчас… — Коля? — Уходите! — крикнул Николай — это был он, настоящий, испуганный до смерти. — Я не могу его удержать! Он сильнее! Бегите! — Я не уйду, Николай. — ГЛУПЫЙ! — Это снова был Чёрный, врывающийся обратно. Глаза Николая расширились, зрачки стали огромными, почти закрывая радужку. — ТЫ ДУМАЛ, Я ШУЧУ? Он вскочил. Движение было молниеносным — Фёдор не успел даже отшатнуться. Удар в грудь отбросил его к стене, выбив воздух из лёгких. Фёдор сполз на пол, хватая ртом воздух, а Чёрный уже нависал над ним — белые волосы разметались, глаза горели бешенством, из разбитых костяшек капала кровь прямо на халат. — Смотри, доктор, — прошипел он, наклоняясь. — Смотри, кто я на самом деле. И он зарычал. Это был не человеческий звук. Низкий, вибрирующий, идущий из самой глубины груди — так рычат звери перед броском. Фёдор смотрел в эти разноцветные глаза и видел в них только тьму. Ни намёка на Николая. Ни искры. — Чёрный… — хрипло выдохнул он. — Не надо делать то, из-за чего потом он будет жалеть. — Надо. — Чёрный схватил его за грудки и дёрнул вверх, прижимая к стене. — Ты должен понять. Должен увидеть. А потом — уйти. Навсегда. Чтобы не мучить его надеждой. — Я не уйду. — УЙДЁШЬ! Чёрный отшвырнул его обратно на пол. Фёдор ударился спиной, затылком — в глазах потемнело на секунду. А когда зрение вернулось, Чёрный уже сидел на нём верхом, прижимая коленями руки. — Больно? — спросил он почти ласково. — Это цветочки. И впился зубами в предплечье. Боль была адской. Фёдор закричал — не сдержался, просто не смог сдержать этот крик, вырвавшийся из горла вместе с дыханием. Челюсти Чёрного сжимались, прокусывая ткань халата, кожу, мышцы. Тёплая кровь потекла по руке, заливая локоть, капая на пол. Чёрный рвал. Не кусал, а именно рвал, мотая головой, как собака, дорвавшаяся до плоти. Из его горла вырывалось рычание, смешанное с каким-то подобием смеха. — Коля… — прохрипел Фёдор, чувствуя, как сознание начинает уплывать. — Вернись… Ты ведь владелец тела, а не он. Чёрный замер. На секунду хватка ослабла. Фёдор увидел, как по лицу Чёрного пробежала судорога — будто кто-то дёрнул невидимые нити. Глаза на мгновение стали прежними — тёплыми, испуганными, своими. — Фё…дор… — выдохнул Николай одними губами. И тут же Чёрный вернулся, с рычанием вцепившись снова. — Не смей! — заорал он, обращаясь неизвестно к кому. — Не смей выходить! Я не закончил! Он отпустил руку Фёдора и занёс кулак для удара в лицо. Фёдор зажмурился. Удар не прозвучал. Вместо этого Чёрный вдруг взвыл — дико, страшно, так, что заложило уши. Он схватился за голову обеими руками и рухнул на бок, корчась на полу. — НЕТ! — орал он. — НЕТ, ТВАРЬ! Я ТЕБЯ... Я ГЛАВНЕЕ ТЕБЯ! Изо рта пошла пена. Тело выгнулось дугой, забилось в судорогах. Кулаки молотили по полу, разбиваясь в кровь, но Чёрный, казалось, не замечал боли. Фёдор, превозмогая тошноту и слабость, попытался отползти. Левую руку жгло огнём — рана была глубокой, кровь хлестала так, что халат пропитался насквозь за считанные секунды. — Ямада… — прошептал он, понимая, что не дотягивается до кнопки вызова. — Санитары… Дверь палаты была заперта. Он сам запер её, чтобы никто не мешал беседе. Глупо. Смертельно глупо. Чёрный тем временем бился в припадке. Пена изо рта смешивалась с кровью, глаза закатились, видны были только белки. Он хрипел, рычал, выкрикивал обрывки фраз на незнакомом языке. А потом вдруг затих. Лёг на полу неподвижно, раскинув руки. Грудь едва вздымалась. Фёдор, зажимая рану здоровой рукой, смотрел на него и пытался нормально думать, что делать. Позвать помощь? А если Чёрный очнётся и снова набросится? Не позвать? Тогда они оба истекут кровью — Фёдор из руки, Николай из разбитых кулаков и неизвестно каких внутренних повреждений. — Коля, — позвал он тихо. — Ты слышишь? Тишина. Фёдор заставил себя подняться. Колени дрожали, перед глазами плыло, но он встал, привалился к стене и нашарил кнопку вызова. Нажал. — Ямада… — прохрипел он в динамик. — Пятая палата. Срочно. Приступ. И сполз обратно на пол, теряя сознание.

***

Очнулся Фёдор от боли. Руку жгло огнём, каждый удар сердца отдавался в ране пульсирующей вспышкой. Он открыл глаза и увидел белый потолок процедурной. Лампы дневного света слепили, пришлось зажмуриться. — Фёдор Михайлович! — Голос Ямады был испуганным, дрожащим. — Вы очнулись! Слава богу! Он повернул голову. Ямада сидела рядом, в руках — бинты, ножницы, какие-то ампулы. Лицо у неё было белее мела. — Где Николай? — спросил Фёдор. Голос прозвучал хрипло, чужим. — В палате. Привязали к койке. С ним… с ним что-то не так. Он не приходит в себя. — Припадок был. Эпилептиформный. Нужен анализ… — Фёдор Михайлович, — перебила Ямада. — Вы себя видели? У вас рука… Он вам чуть руку не откусил! Мясо висело! Мы думали, кость задета! — Повезло, — коротко ответил Фёдор, пытаясь сесть. Голова закружилась, пришлось опереться на здоровую руку. — Где Сато? — В ординаторской. Звонит в администрацию. Они хотят… — Ямада запнулась. — Что они хотят? — Перевести пациента. В закрытое отделение. С усиленным режимом. — Нет. — Фёдор Михайлович, он на вас напал! Он мог вас убить! Вы посмотрите на свою руку! Фёдор посмотрел. Рука была замотана бинтами от запястья почти до локтя. Сквозь белую ткань проступало красное — кровь продолжала сочиться, несмотря на обработку. — Красиво, — усмехнулся он. — Будет шрам. — Вы с ума сошли! — Ямада всплеснула руками. — Вам нужно в городскую больницу, может, швы накладывать, антибиотики, анализы на бешенство… — На бешенство не надо. У него всё в этом плане нормально, я проверял. Ямада смотрела на него как на сумасшедшего. — Вы… вы защищаете его? После того, что он сделал? — Это сделал не он. — А кто? В палате были только вы двое! — Это сделала другая личность. Он сам не помнит, что произошло. И когда вспомнит — будет себя ненавидеть. — Пусть ненавидит! — Ямада вскочила, глаза её горели. — Пусть ненавидит себя сколько влезет! А вы — врач! Вы не имеете права рисковать своей жизнью ради пациента, который вас чуть не убил! Фёдор помолчал. Потом сказал тихо: — Я имею право. Потому что он мне стал дорог Ямада замерла. Рот её открылся и закрылся, не издав ни звука. — Что? — Ты слышала. — Но… это же… это нельзя… — Можно. — Фёдор наконец сел, свесив ноги с кушетки. Голова всё ещё кружилась, но уже терпимо. — Врачам можно всё, кроме преступлений. А чувствовать, что тебе дорог пациент — не преступление. — Это нарушение этики! Вас уволят! — Не уволят. — Фёдор Михайлович… — Ямада. — Фёдор посмотрел на неё в упор. — Ты хорошая медсестра. Добрая. Заботливая. Я тебя ценю. Но сейчас — замолчи и помоги мне встать. Ямада сглотнула, но спорить не стала. Подхватила его под здоровую руку, помогла подняться. — Вы к нему? — Да. — Вас туда не пустят. Санитары получили приказ никого не впускать до приезда комиссии. — Я главный врач этой больницы. Я отменю приказ. — Они не послушают. — Послушают. — Фёдор шагнул к двери. — Или я их уволю к чёртовой матери.

***

Коридор пятого крыла встретил его напряжённой тишиной. У двери в палату номер пять стояли два санитара — здоровенные парни, способные утихомирить любого буйного. При виде Фёдора они переглянулись. — Фёдор Михайлович, вам сюда нельзя, — сказал один, тот, что повыше. — Почему это? — Приказ. Из администрации. Пациент изолирован до решения комиссии. — Я главный врач. Я отменяю приказ. — Мы не можем… — Можете. — Фёдор шагнул вперёд. — Или я сейчас пишу рапорт о том, что санитары препятствуют лечащему врачу в исполнении обязанностей. И вы летите из больницы с волчьим билетом. Выбирайте. Санитары снова переглянулись. Похоже, выбор был небогатый. — Ладно, — буркнул высокий. — Но мы зайдём с вами. На всякий случай. — Заходите. Только тихо. Дверь открылась. В палате было темно — шторы задёрнуты, свет не горел. Единственным источником освещения была щель под дверью, да тусклый экран монитора наблюдения, который Фёдор велел оставить включённым. Николай лежал на койке. Его привязали. Ремни — широкие кожаные полосы — фиксировали запястья и лодыжки, ещё один проходил поперёк груди. Белые волосы разметались по подушке, пижама была в крови — своей, чужой, Фёдора. Лицо — белое, как мел, с синевой под глазами. Он не двигался. Не открывал глаз. Но дышал — тяжело, прерывисто, с тихим свистом. — Оставьте нас, — тихо сказал Фёдор санитарам. — Но… — Я сказал — оставьте. Будете нужны — позову. Санитары вышли. Фёдор подошёл к койке, сел на краешек. С минуту просто смотрел на Николая — на это бледное лицо, на разбитые губы, на кровоподтёки на скулах (успел удариться об пол во время припадка). — Коля, — позвал он тихо. — Ты слышишь? Веки дрогнули, но не открылись. — Коля, я знаю, что ты там. Очнись. Тишина. Фёдор протянул здоровую руку и осторожно коснулся его щеки. Кожа была холодной, липкой от пота. — Я не злюсь, — сказал он. — Слышишь? Я не злюсь на тебя. Ты не виноват. Это был не ты. Николай дёрнулся. Глаза распахнулись — резко, рывком, и в них плескался такой ужас, что у Фёдора сердце сжалось. — Фёдор… — выдохнул он. Голос сел, сорвался на хрип. — Вы… вы живы? — Ну, как видишь. — Рука… — Николай дёрнул связанными руками, пытаясь дотянуться. — Я видел… я помню… кровь… я… — Тихо, тихо. — Фёдор положил ладонь ему на лоб. — Не дёргайся. Ты привязан. — Привязан? — Николай огляделся, будто только сейчас заметил ремни. — За что? Я что-то сделал? — Ты не помнишь? Николай замер. Потом лицо его исказилось — медленно, как в замедленной съёмке, по нему поползло осознание. — Я… я напал на вас? — прошептал он. — Я… укусил? — Да. — Я видел… обрывками… зубы… кровь… ваш крик… — Глаза Николая наполнились слезами. — Боже… Боже, простите… Я не хотел… Я не… — Я знаю. — Это был Чёрный?.. — Да, он. Но ты не виноват. Николай зажмурился, из-под ресниц покатились слёзы. — Я говорил вам уйти… Я просил… А вы не ушли… Почему?! — Потому что я обещал быть рядом. — Но я чуть не убил вас! — Но не убил ведь. — Но мог! — Но не убил, — чуть строже повторил он. Николай открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был безумным — смесь ужаса, вины, боли и чего-то ещё, чему Фёдор не мог подобрать названия. — Посмотрите на свою руку, — прошептал Николай. — Это я сделал. Я. Моими зубами. Моими руками. Я — чудовище. — Ты — не чудовище. — Чудовище! — выкрикнул он, дёрнувшись в ремнях. — Чудовище, которого надо запереть и выбросить ключ! Зачем вы здесь? Зачем вы смотрите на меня? Зачем вы… зачем вы до сих пор меня не ненавидите? — А ты хочешь, чтобы я тебя ненавидел? Николай замер. Слёзы текли по щекам, капали на подушку. — Не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы вы были рядом. И хочу, чтобы вы ушли, пока я вас не убил. Я хочу умереть. И хочу жить, чтобы видеть вас. Я хочу, чтобы Чёрный сдох. И хочу, чтобы он остался, потому что он — это я. Часть меня. Самая страшная, но часть. — Это называется амбивалентность. — Что? — Противоречивые чувства к одному объекту. Нормальное явление для человеческой психики. — Я не нормальный. — Нормальнее некуда, — тихо усмехнулся врач. Николай всхлипнул, отвернулся. — Не надо меня утешать. Я заслужил, чтобы меня ненавидели. — Ты заслужил, чтобы тебя лечили. И считали тебя дорогим человеком. Вопреки. Слово повисло в воздухе. Николай медленно повернул голову. — Что? — Считали тебя дорогим человеком, — повторил Фёдор спокойно. — Вы… вы серьёзно? — Я никогда не шучу про такие вещи. Николай смотрел на него долго, очень долго. Слёзы всё ещё текли, но в глазах появилось что-то новое — недоверчивая, робкая надежда. — Но как? — спросил он хрипло. — После того, что я сделал?.. — А что ты сделал? — Фёдор наклонился ближе. — Ты сидел здесь, привязанный к койке, и плакал. А кто-то другой, кто живёт в твоей голове, пытался меня убить. Я не путаю вас. — Но это моё тело. Мои зубы. Моя злость. — Твоя злость — да. Но не твой выбор. Чёрный выбирал сам. Ты в это время был в отключке в своём разуме. — Я должен был удержать его... Я знал, что он выходит. Я чувствовал. И не смог. — Ты не Бог. Ты человек с тяжёлым расстройством. Ты не можешь контролировать всё, что происходит в твоей голове. — Но я должен… — Ничего ты не должен. — Фёдор говорил твёрдо, но мягко. — Ты должен только одно — жить. Дышать. Бороться. А с остальным — мы разберёмся вместе. Я помогу. Николай закрыл глаза. По щекам всё ещё текли слёзы, но плакал он уже тихо, без всхлипов. — Можно… — прошептал он. — Можно, вы меня обнимете? Я понимаю, что я привязан, что я страшный, что я только что… но мне так нужно… Фёдор не дал ему договорить. Он лёг рядом — поверх ремней, поверх одеяла, прижимаясь здоровой стороной к связанному телу. Руку положил на грудь Николая, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Я здесь, — сказал он. — И я никуда не уйду. Николай прижался щекой к его плечу — насколько позволяли ремни. Дрожал крупной дрожью, но постепенно успокаивался под тяжестью чужого тела. — Страшно, — прошептал он. — Мне очень страшно. — Из-за чего? — Что вы уйдёте. Что передумаете. Что поймёте, какой я на самом деле, и сбежите... — Я не сбегу. — Откуда вы знаете? — Просто знаю. Они лежали так долго. Минуты, часы — Фёдор потерял счёт времени. За окном стемнело, в палате стало совсем темно, только красный огонёк монитора наблюдения мигал в углу. Николай заснул. Дыхание выровнялось, тело расслабилось, даже ремни, казалось, давили меньше. Фёдор смотрел на него в полутьме и думал о том, что его возможно уволят. Что завтра приедет комиссия, будет разбирательство, допросы, отчёты. Что его могут лишить лицензии, выгнать с волчьим билетом. И что ему плевать. Потому что этот человек с белыми волосами, спящий сейчас в его объятиях, стоил всех рисков. Всех потерь. Всех шрамов.

***

Он не заметил, как уснул сам. Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. — Фёдор Михайлович! Фёдор Михайлович, вставайте! Ямада. Голос испуганный, дрожащий. Фёдор открыл глаза. В палате было светло — утро, солнце (насколько это слово применимо к здешнему небу) пробивалось сквозь щели в шторах. Николай смотрел на него. Глаза были красными, опухшими, но спокойными. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Доброе. — Ямада пришла. Говорит, комиссия уже здесь. Фёдор сел, поморщившись от боли в руке. За ночь рана давала о себе знать — ныла, дёргала, напоминая о вчерашнем. — Пусть подождут. — Нельзя, — пискнула Ямада. — Там двое из министерства и… и полиция. — Полиция? — Фёдор удивился. — С чего бы? — Сато вызвал. Сказал, что пациент совершил нападение на врача, это уголовное дело. Николай побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Меня... Посадят в тюрьму? — Нет. — Фёдор встал. — Не посадят. Он подошёл к двери, выглянул в коридор. Там действительно стояла группа людей — человек пять, в белых халатах и штатском. Один — в форме. — Фёдор Михайлович! — окликнул его один из комиссии, полный мужчина с красным лицом. — Объясните, что здесь происходит? Почему пациент не изолирован? Почему вы в его палате? — Потому что я его лечащий врач. — После того, как он на вас напал? Вы в своём уме? — Вполне. Мужчина побагровел. — Немедленно покиньте палату. Пациент будет переведён в закрытое отделение, материалы переданы в прокуратуру. — Нет. — Что значит «нет»? — Это значит, что я, как главный врач больницы и лечащий врач данного пациента, запрещаю его перевод. Нападение было совершено в состоянии острого психоза, неконтролируемого пациентом. Это не уголовное преступление, а медицинский случай. — Он вам руку прокусил. — И что? — Фёдор поднял забинтованную руку. — Заживёт. А если мы его сейчас закроем, он никогда не выберется из своего кошмара. Вы этого хотите? Мужчина открыл рот, закрыл, снова открыл. — Вы защищаете человека, который едва вас не убил? — Да. Потому что это был не он. В коридоре повисла тишина. Полицейский переглянулся с кем-то из министерских. Сато, стоящий в углу, побледнел и вжался в стену. — Вы отдаёте себе отчёт, что говорите? — спросил главврач тихо. — Полностью. — Это может стоить вам репутации. — Пусть. — И возможно свободы. За препятствие следствию. — Посадите — буду сидеть. Мужчина смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг вздохнул. — Чёрт с вами. — Он повернулся к остальным. — Господа, прошу в мой кабинет. Разберёмся без эмоций. Группа начала расходиться. Полицейский на прощание окинул Фёдора странным взглядом — не то осуждающим, не то уважительным. Когда коридор опустел, Фёдор вернулся в палату. Николай сидел на койке, прикованный, и смотрел на него огромными глазами. — Вы… вы это серьёзно? — прошептал он. — Вы готовы сесть в тюрьму ради меня? — Я теперь готов на многое ради тебя. Николай закрыл глаза. По щекам снова потекли слёзы. — Я не стою этого, — прошептал он. — Я ничего не стою. — Ты стоишь многого, Николай. — Почему? Почему вы так ко мне относитесь? — Потому что ты мне дорог. — Фёдор сел рядом. — Я уже говорил. И повторю столько раз, сколько нужно. Николай открыл глаза. В них было столько боли, столько надежды, столько неверия, что у Фёдора сжалось сердце. — Можно… — начал Николай и запнулся. — Можно, я попрошу? Глупое. Очень глупое. — Проси. — Можно, вы меня поцелуете? Не в губы, нет. Я не заслужил. Просто в лоб. Как тогда, в прошлый раз. Чтобы я знал, что это правда... Что вы здесь. Что вы не ушли. Фёдор наклонился и поцеловал его в лоб. Медленно, осторожно, задерживая губы на бледной коже. Николай выдохнул — длинно, прерывисто, будто отпуская что-то, что держал внутри годами. — Спасибо, — прошептал он. — Большое спасибо..

***

День тянулся бесконечно. Фёдора вызывали на допросы — сначала к тому мужчине, потом к остальной комиссии, потом ещё куда-то. Он повторял одно и то же: нападение совершено в состоянии невменяемости, пациент не контролировал себя, вина лежит на болезни, а не на человеке. Ему не верили. Или верили, но хотели соблюсти процедуру. В любом случае, к вечеру его отпустили с предписанием не приближаться к пациенту до особого распоряжения. Он, разумеется, не послушался. Ночью, когда дежурная смена расслабилась, Фёдор прокрался в пятое крыло. Ключи от палаты у него были свои, дубликат, который он сделал давно, ещё в первые дни. Николай не спал. Лежал, привязанный к койке, и смотрел в потолок. При звуке шагов повернул голову. — Вы? — удивился он. — Вам же нельзя. — Мне много чего нельзя. Фёдор подошёл, сел на край. Посмотрел на ремни. — Сильно давят? — Терпимо. — Николай усмехнулся. — Я привык к оковам. Внутренним. А эти — так, ерунда. — Хочешь, ослаблю? — Не надо. Вдруг Чёрный снова выйдет? — Не выйдет. — Откуда вы знаете? — Знаю. — Фёдор помолчал. — Он говорил со мной. Перед тем как напасть. Он боялся, что я тебя брошу. — Боялся?.. — Да. Он злой, но он тебя бережёт. По-своему. Николай закрыл глаза. — Странно это. Слышать, что часть меня, которая меня мучает с детства, меня же и бережёт. — В сложных системах так бывает. Защитные механизмы принимают причудливые формы. — Вы опять как врач говорите. — А как надо? — Как человек. Который… ну… которому я дорог..? Фёдор помолчал, подбирая слова. Потом сказал просто: — Ты мне очень дорог, Коля. Как человек дорог для другого человека. Ты мне дорог, как родная душа, которую искал всю жизнь и нашёл в психушке, под камерами наблюдения. Николай открыл глаза. В них стояли слёзы, но он улыбался. — Красиво сказали, — прошептал он. — Прямо как в книжке. — Я не писатель. Я врач. Говорю как умею. — Значит, хорошо умеете. Они помолчали. Потом Николай спросил: — А что теперь будет? Со мной? С вами? — Не знаю. — Фёдор пожал плечами. — Уволить не смогу. Посадить? Тоже не смогут. Могут лишь оставить в покое. Но что бы ни было — я не уйду. — Даже если нас разлучат?.. — Нас можно разлучить физически. Но не здесь. — Фёдор коснулся пальцем своего виска, потом груди Николая. — И не здесь. Николай улыбнулся сквозь слёзы. — Вы ненормальный, Фёдор Михайлович. — Ты много раз это уже говорил. — Я тоже ненормальный... — Смотря с какой стороны. — Мы оба ненормальные. — Значит, подходим друг другу. Николай рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но это был смех. Настоящий. Живой. — Обнимите меня, — попросил он. — Ещё раз. Напоследок. Пожалуйста.. Фёдор лёг рядом, прижимаясь здоровой стороной к связанному телу. Обнял, насколько позволяли ремни, уткнулся носом в белые волосы. — Сладких снов, Коля. — Сладких снов, Фёдор... Они заснули так — вдвоём на узкой койке, в палате номер пять, под прицелом камер наблюдения, не зная, что принесёт завтрашний день. Но зная одно: что бы ни случилось, они есть друг у друга. И это важнее всех ремней, всех запретов, всех комиссий мира.

***

Утром их разбудил грохот открываемой двери. На пороге стояла Ямада с подносом завтрака. Увидев их — спящих в обнимку, Фёдора поверх ремней, Николая с мокрым от слёз лицом — она замерла, открыв рот. — Я… я не вовремя, — прошептала она. — Всё нормально, — Фёдор сел, осторожно высвобождаясь. — Завтрак? — Да. Для пациента. И для вас… я тоже взяла. Она поставила поднос на тумбочку и быстро вышла, пряча глаза. Николай смотрел ей вслед. — Она расскажет? — спросил он тихо. — Возможно, но мало вероятно. — Вас уволят. — Не уволят, я же говорил. — Но могут ведь быть какие-то проблемы, нет..? — Мне всё равно. Репутацию, как врача — не испортит. А как человека? Она всегда была не очень. Николай посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Знаете, — сказал он вдруг. — Я, кажется, начинаю верить, что это не сон... Что вы правда есть. Что вы правда не уйдёте. — Давно пора было понять — Простите. Я медленно соображаю. Голоса мешают. — Ничего. Я подожду. Фёдор взял с подноса кружку с чаем, протянул Николаю. — Зелёный, с жасмином? — Конечно. Николай принял кружку связанными руками (неловко, но справился), отпил и улыбнулся. — Вкусно. — Такой, как ты любишь. Они сидели в палате номер пять, пили чай и ждали, что принесёт новый день. А за окном серело небо, начинался очередной больничный рассвет, и где-то в глубине сознания Николая тихо пела Бернадетт: «You and me in out playhouse...»