В тени клинка

— Ты должен был убить меня, — первое, что слышит от него Куроо.        После тяжёлой ночи он так и не лёг в постель — всё время прислушивался к чужому дыханию сквозь тонкие фусума, готовый в любой момент сорваться в другую комнату, и крепко сжимал танто в руке. Слова поначалу кажутся наваждением, но Куроо всё равно оборачивается на голос: его источник еле стоит на ногах, опираясь о тонкую стену, весь бледный, с подёрнутыми пеленой глазами. Ещё немного, и он просто свалится на пол, как тряпичная кукла, так что Куроо оказывается рядом, поддерживает за талию, ведёт обратно к футону. — Тебе ещё рано вставать, — говорит он, игнорируя его слова. Да и что тут ответить? Куроо просто не смог. Они снова прибыли слишком поздно, и в деревне к тому моменту не осталось живых. Те, кто ещё мог стоять на своих двоих, уже не были людьми, остальные — лежали полностью иссушенные. У них не было и шанса против никусуи: Куроо встретил на своём пути достаточно тварей, чтобы понимать их опасность. В облике юных дев они появлялись в деревнях и городах, пили досуха, а тех, кто не умирал сразу, оставляли бродить пустыми оболочками в поисках желанной плоти. Картина была выписана самой смертью, но Куроо не имел права отвернуться — оставшихся обращённых требовалось найти и уничтожить. Привыкший марать руки, он уже не смотрел в лица убитых, но что-то отдавало горечью на корне языка, стоило оглядеться вокруг. Когда они покидали горящую деревню, Куроо не оборачивался назад, ехал последним, погрузившись в себя. Его мысли прервал слабый стон, разрушивший глухую тишину, и Куроо резко затормозил, прислушиваясь. Показалось? Он уже был готов продолжить свой путь, но стон повторился вновь. Это было совсем рядом. Куроо не думал ни минуты, когда спешивался и сходил с дороги к густо растущим деревьям. Тогда-то он его и заметил, лежащего на животе и держащегося за бок, без сознания, зато точно живого. Единственный выживший в этой проклятой деревне. К тому моменту, когда Куроо полностью осознал, что делает, он уже направлял лошадь к своему дому. Парень — совсем юный, почти мальчишка — в сознание так и не пришёл ни когда Куроо нёс его к своему дому, ни когда снимал с него окровавленное кимоно, ни когда обрабатывал рану на боку. Только бледнел всё сильнее, но упрямо продолжал дышать. Кожа под пальцами Куроо, стирающего влажной тряпкой кровь с его тела, была холодной, практически ледяной. Когда Куроо приподнимает его голову, то немеет — на бледной шее темнеет укус. Не сильный — никусуи скорее всего успела только проколоть кожу, прежде чем охотники её спугнули. Дрожащими руками Куроо берётся за танто, но явственно понимает, что слишком слаб. Несмотря на холод, мальчишка был ещё жив. Ещё оставался человеком. Куроо ведёт его обратно, дрожащего и спотыкающегося, а в голове набатом бьёт осознание, кого он привёл домой. Но талия под пальцами совсем тонкая, а сам парень практически ничего не весит, и это совершенно не вяжется с образом грозной твари — возможно так было бы проще. Куроо знает, что поплатится за это, когда укладывает его обратно на футон, поплотнее запахивает на нём юкату, приносит ему воды и стирает ладонью испарину с холодного лба. Танто неподъёмной тяжестью висит на поясе. Куроо больше не берёт его в руки. Мальчишка отключается и не приходит в себя до конца следующего дня. Куроо старается гнать подальше тёмные мысли, занимает руки чем только может, лишь бы не думать, что уже слишком поздно. Он сидит у футона, смазывая клинок маслом, когда бледная рука вцепляется в рукав его кимоно, заставляя вскочить на ноги, схватившись за танто. Но первоначальное напряжение спадает, и Куроо садится обратно, наклонившись поближе.        — Воды, — шепчет еле слышно сиплый голос. Куроо повинуется: подаёт чашку, поддерживает голову, пока парень жадно пьёт, продолжая цепляться за его рукав. — Ещё? — участливо интересуется Куроо, стоит чашке опустеть, но получает в ответ лишь качание головы и хриплый вздох. Тогда он отставляет чашку в сторону и кладёт ладонь на бледный лоб — всё такой же холодный. «Невозможно, — проносится в голове, — Он уже давно должен был обратиться.» Мальчишка же, как будто читая его мысли, совсем по-человечески льнёт к ладони и закрывает глаза, тяжело дыша. Куроо сглатывает, но ладонь не убирает. — Как ты себя чувствуешь? — всё же спрашивает он, убирая в сторону влажную чёлку.        Вопрос до безумия глупый, и Куроо совсем не ждёт ответа, но неожиданно для себя слышит тихое: — Как ходячий труп.        Изнутри так и рвётся нервный смех — Куроо удаётся похоронить его глубоко в себе, чтобы не напугать мальчишку, хотя кажется, что единственным напуганным здесь является он сам.        — Ходячие трупы не разговаривают. Может, скажешь, как тебя зовут? — всë же решается задать он второй вопрос.        — Кенма, — отзывается тот, приоткрывая глаза. Он слегка ёрзает, а потом, неожиданно для Куроо, обхватывает его руку в слабой хватке, прижимая ладонь к себе крепче, и просит, — Не убирай. Так теплее. Куроо сидит рядом, пока Кенма не проваливается в сон. Только тогда он позволяет себе подняться и уйти к собственному футону, однако глаз не удаётся сомкнуть всю ночь. Только к рассвету он забывается беспокойным сном. Под веками мелькают картины деревни, никусуи и раненого Кенмы — Куроо ворочается с боку на бок, открывая глаза и тут же погружаясь обратно в омут из тревожных образов. Просыпается он совершенно разбитым.        Кенма приходит в сознание ближе к обеду и снова просит воды. Куроо помогает ему сесть — пьёт Кенма уже без посторонней помощи, позволяет перевязать себе рану на боку и ложится обратно. Выглядит он уже гораздо бодрее, но Куроо всё равно матерью-наседкой остаётся рядом, не в силах оставить его одного. От еды Кенма отказывается. Убить себя тоже больше не просит, и Куроо выдыхает, в надежде отложить этот разговор до лучших времён. Желательно до никогда.        Кенма остаётся тихим и на следующий день, храня молчание, изредка прерываемое просьбами о воде. Куроо говорить с ним больше не пытается, только носит послушно воду и готовит пищу, которую ест в одиночестве. От риса и рыбы Кенма воротит нос. Поесть его Куроо всё же заставляет, но сил у него хватает только на пару глотков мисо-супа. Куроо не хочет думать, что вместо еды ему теперь нужно нечто другое, но, вопреки опасениям, по всем признакам, кроме температуры тела, Кенма ещё остаётся человеком.        Заговаривает он внезапно. Куроо, уже привыкший к тишине, от его голоса вздрагивает, случайно проливая бульон на земляной пол рядом с ирори, чертыхается и поднимает взгляд на Кенму, который неожиданно оказывается у него за спиной — всё ещё облокачиваясь о фусума, но стоя уже достаточно уверенно.        — Прости, — Куроо неловко смеётся, отставляя заметно опустевшую миску в сторону, — Повтори, что ты сказал?        — Ты точно охотник? — Кенма недоверчиво косится на происходящее и садится совсем рядом с очагом, тянется к теплу, — Я спросил, как мне тебя называть.        — Куроо. Куроо Тецуро, — Куроо мягко улыбается, не реагируя на шпильку в его сторону, — Ты уверен, что тебе стоит подниматься с постели в твоём состоянии?        Кенма не отвечает, молча смотрит на огонь, как заворожённый, пока не отмирает, часто моргая. Он ёжится, запахивается в юкату поплотнее и только потом подаёт голос: — Я в порядке. Устал лежать.        Отблески огня играют бликами на бледном лице, заставляя Куроо засмотреться, без страха быть застигнутым врасплох. Кенма на него всё равно не поднимает глаз, тянет руки к огню, обращая к очагу всё своё внимание.        — Осторожнее, — предупреждает Куроо, когда пальцы Кенмы оказываются опасно близко к пламени, — Я не хочу лечить ещё и твои ожоги.        Кенма на это лишь раздражённо фыркает, но от огня отсаживается и, к большой радости Куроо, соглашается поесть, принимает чашу с бульоном, делает несколько глотков. Он всё ещё прячет лицо за волосами, горбится и избегает прямого взгляда, но Куроо чувствует смутную радость от того, что Кенма начинает ему доверять. В голове появляется мысль о приручении дикого зверька. Правда, вряд ли доверие Кенмы можно будет завоевать одной только едой.        Однако идиллия не длится вечно. Вечером после ужина Куроо собирается заточить клинок. Кенма косится на него, но не уходит — вновь переводит взгляд на огонь. Ирори вообще становится любимым местом Кенмы в доме: он всё чаще выбирается из постели, чтобы просто посидеть у очага, греется, пока Куроо готовит еду, сидит рядом. Куроо не препятствует, только следит, чтобы тот ничего себе не опалил.        Странный взгляд не остаётся незамеченным, и Куроо всё же спрашивает: — Что такое?        — Ты специально ждёшь, пока я кого-нибудь не сожру?        Рука, протирающая клинок от масла, останавливает своё движение. Куроо молчит, а Кенма не торопит, как будто просто задал вопрос в пустоту, не ожидая ответа, продолжает смотреть на огонь, заворожённый.        — С чего ты взял? — язык словно немеет. Куроо понимает, что разговор, который он так старательно откладывал, всё-таки придётся продолжить.        Кенма смотрит на него так, будто ничего глупее в своей жизни не слышал.        — С того, что я почему-то греюсь у твоего очага, ношу твою юкату и ем твою еду, вместо того, чтобы быть проткнутым тем, что ты так старательно наглаживаешь, — Кенма смотрит на него ещё какое-то время, но, не найдя ответа, вздыхает и переползает на другую сторону, поближе к Куроо, — Послушай. Возможно, тебе доставляет какое-то удовольствие нянчиться со мной. И, возможно, я сам не горю желанием быть убитым. Но я опасен. Ты же и сам прекрасно это понимаешь.        О, Куроо понимает. Понимает и ещё как — шрамы на его руках давно стали тому доказательством. Но при мысли, что он сделает это с Кенмой, что-то внутри него переворачивается и протестует. Он должен устранить опасность — это его работа как охотника, но Кенма не был её первопричиной. Первопричину он упустил.        — Пока ты ешь мою еду, а не жрёшь людей, ты безопасен, — голос Куроо твёрд, словно во всëм этом и не было никаких сомнений.        — Надолго ли? Ты не можешь быть уверен, что я этого не захочу.        — Если захочешь, то тогда я исполню свой долг как охотника. А пока что давай не будем об этом. Тему Кенма больше не поднимает. Состояние его тем временем только улучшается: рана на боку заживает, а вставать, сидеть и есть Кенма может уже без боязни, что ослабевшие конечности подведут в любой момент. Куроо понимает, что это его шанс.        — Мне нужно по делам, — говорит он в один из дней, облачаясь в хакама и хватая клинок, — Справишься один?        Кенма кивает, привычно сидя у очага. Спрашивает, пряча заинтересованность под маской безразличия: — Ты надолго? — Не знаю, — Куроо останавливается в дверях, — К ночи точно вернусь. Следи за огнём и наружу не высовывайся. Я пошёл.        Уже на улице он седлает лошадь и гонит её вперёд. Куроо был там совсем недавно, но по ощущениям прошла целая вечность. Он почти не запомнил дороги тогда — голова была занята совсем другим, — но вот на горизонте маячит лес, и Куроо заставляет лошадь перейти на галоп. Знакомая тропинка петляет между деревьями, ведёт в самую глубь. Куроо движется прямо по ней, замедляясь, чтобы не упустить никакого движения, напрягает глаза, всматриваясь в лесной мрак, готовый в любой момент сойти с дороги. Но в лесу стоит мёртвая тишина, не прерываемая даже шумом ветра. В этой тишине Куроо едет весь оставшийся путь, пока тропинка не выводит его прямиком к пепелищу.        От одного взгляда на то, что когда-то было деревней, начинает печь глаза. Куроо медленно объезжает почерневшие остатки домов, а в нос ударяет сладковатый запах гари. С земли на него осуждающе смотрит обгоревший череп, и у Куроо сжимаются челюсти. Он знал, как работает зачистка, он знал, что увидит, когда приедет сюда, но совершенно не был готов видеть последствия. Он делает глубокий вдох, отворачиваясь, и продолжает двигаться вперёд. Причины, по которой Куроо оказывается здесь, конечно же не находится — ей больше незачем сюда приходить. Но Куроо чувствует, далеко она не ушла, а значит скоро объявится снова, и в его силах сделать всё, чтобы её уничтожить.        Приезжает домой он уже за полночь, не желая вернуться совсем ни с чем и прочесав, кажется, весь лес, прежде чем окончательно не стемнело. Только тогда он поворачивает лошадь к тропе и снова скачет обратно.        — Ты опоздал, — встречает Куроо отстранённое. Кенма сидит у очага в полумраке, глядя на тлеющие угли, как будто ни разу за день так и не двинулся с места. — Опоздал, — соглашается Куроо. Он совсем не в настроении спорить или оправдываться, ему хочется только лечь в постель и забыться сном в желании вытравить из памяти взгляд пустых глазниц, — Ложись спать, Кенма. Уже забираясь под одеяло, Куроо понимает, что Кенма, должно быть, дожидался его возвращения, и от этого осознания становится не так тоскливо. Он закрывает глаза и практически сразу проваливается в сон.        Среди ночи у комнаты Куроо слышится неясный скрип. Затем шорох и звук раздвигающихся фусума. Куроо, ведомый чуткими инстинктами, выпестованными годами охоты на никусуи, открывает глаза и садится на футоне резким движением, ощущая чужое присутствие в комнате. Это Кенма. Стоит в проходе, похожий на привидение. Длинные тёмные волосы, скрывающие белое лицо, совсем не оставляют простора для других толкований, о чём Куроо тут же ему сообщает, окончательно проснувшись.        — Чуть не принял тебя за онрё, — он трёт глаза большим и указательным пальцем, прогоняя непрошеный образ с глаз долой, а затем снова поднимает на Кенму свой взгляд, — Ты что-то хотел?        — Мне холодно, — говорит Кенма, кутаясь в чужую юкату, практически утопая в ней. Куроо хмурится, не в силах придумать ничего, что могло бы Кенму согреть. Очаг на ночь оставлять опасно, а единственное, что приходит ему в голову, кажется настоящим безумием, но других вариантов нет. Кенма продолжает дрожать. — Ты можешь лечь со мной. Так будет теплее, — Куроо звучит неуверенно, но всё равно слегка двигается на футоне и приглашающе похлопывает ладонью по свободному месту.        Кенма думает совсем недолго, юркая под одеяло и прижимаясь всем телом, совершенно без стыда просовывая руки под нэмаки. Куроо чувствует, подавляя дрожь, как ладони ложатся ему сначала на грудь, касаясь обнажённой кожи, а затем устраиваются где-то на талии. Кенма до жути холодный.        — Знаешь, — шепчет он, когда Куроо несмело обнимает его, прижимая ближе, чтобы согреть, — Я ведь и правда недалеко от онрё ушёл.        — Спи, — только и говорит Куроо, закрывая глаза. Утром Куроо просыпается рано, как привык. Он чувствует, что Кенма продолжает в него вжиматься, видит, как он недовольно морщится, стоит Куроо начать высвобождаться из его цепких рук, слышит тихий выдох. Спящий Кенма выглядит особенно уязвимо, настолько, что оставлять его одного кажется настоящим кощунством, но Куроо накрывает его одеялом и осторожно прикрывает фусума, выходя из комнаты. Кенма открывает глаза только ближе к обеду. Сонный, взъерошенный и недовольный он протискивается через узкое пространство между перегородками и плюхается рядом с Куроо, не говоря ни слова. Куроо тоже ничего не говорит — весь погружён в мысли о твари, что сейчас где-то прячется. Знать бы, где она объявится в следующий раз, чтобы предотвратить новые жертвы. — Кенма, — мысль в голову приходит совершенно случайно, — Ты не знаешь, поблизости от твоей другие деревни были?        — Были, — Кенма хмурится, подбираясь ближе, — Одна деревня на севере, другая чуть южнее. Точно тебе не скажу, я там ни разу не был, так что вряд ли буду тебе полезен…        — Этого достаточно, — обрывает его Куроо, поднимаясь и встречая недовольный взгляд, — Хочешь, зажгу очаг? В этот раз лошадь он направляет не в сторону леса. В городе всё по-старому. Куроо едет мимо жалких лачуг на окраине, слыша перешёптывания, затихающие, стоит подъехать ближе. Люди разбегаются, опускают глаза, кто посмелее — бросает проклятья вслед, ясно давая понять — ему тут не рады. Но слова проносятся мимо, еле касаясь ушей. Куроо слишком привык. Он держит путь к более богатым домам, пока наконец не подъезжает к воротам хорошо знакомого особняка. Спешившись, он терпеливо стоит у ворот, пока слуга докладывает своему господину о его неожиданном приезде. За стенами кипит своя, уже чуждая Куроо, жизнь: лай собак, звуки топора, разговоры слуг. Жизнь в одиночестве, вдали ото всех, принесла свои плоды, но тяга к прошлому не исчезла даже спустя несколько лет, и, пока может, Куроо наслаждается украденными моментами. — Господин Некомата готов вас принять, следуйте за мной, — слышит он голос вернувшегося слуги, отмирая, и кивает, направляясь следом. Другой слуга уже берёт поводья его лошади, обещая о ней позаботиться. Скрип половиц гэнкана и запах благовоний навевает воспоминания, но Куроо не даёт себе расслабляться — разговор его ждёт тяжёлый. Он снимает дзори, ожидая встречи, и понимает, что совершенно не знает, с чего начать, стоит ему оказаться в комнате для встречи гостей. Некомата сидит за низким столиком, глядя на него из-под полуопущенных век. Он молча указывает на место перед собой и кивает слуге. Куроо садится, подбирая под себя ноги, чувствуя, как изнутри его разбирает беспокойством. Слишком многое зависит от этой встречи. — Тецуро-кун, — голос Некоматы звучит покровительственно, с нотками теплоты, — Не ожидал твоего визита. В последнее время тебя в город и силком не затащишь.        — С недавних пор я предпочитаю уединение, Некомата-сама.        — И всё же ты здесь.        Куроо собирается с силами, чтобы перейти наконец к тому, ради чего он пришёл, и уже открывает было рот, как в комнату снова заходит слуга, кланяясь и неся чай. Куроо принимает предложенную чашку и ждёт, пока слуга не оставит их наедине. Это не то, что он хотел бы обсуждать при посторонних.        — Итак, — Некомата вновь прерывает молчание, — В прошлый раз ты приехал ко мне с просьбой дать тебе дом вдали от города. Что за разговор ждёт меня сейчас?        — Очень важный разговор, Некомата-сама, — Куроо делает глоток из чашки, но совершенно не чувствует вкуса и отставляет её в сторону, — Мне необходимо поговорить с вами об этом, пока не стало слишком поздно. Разрешите воспользоваться вашей картой?        Некомата приподнимает брови, в его благостном лице мелькает удивление: — Карта имеет отношение к разговору?        — Напрямую. Куроо видит, как старик уходит в глубокие раздумья, поглаживая подбородок, как глубокая морщина залегает меж его бровей. Он приходит к каким-то своим выводам и зовёт слугу. Позже тот приходит с картой. Расстеленная на столе она заставляет Куроо задержать дыхание, стоит воспоминаниям снова встать у него перед глазами. О, он мог часами сидеть в тишине, рассматривая причудливые узоры рек и лесов, пытаясь прочесть кандзи. Как в детстве, он скользит пальцем по свитку, пока не находит череду из деревень, помеченных крестом, а затем и лес. — Пять деревень, — говорит он, указывая сначала на нижнюю, затем на верхнюю, — Накамура была последней. Во все из них мы опоздали, никусуи успевала сбегать. Я уверен, это одна и та же тварь. Было бы их больше, нападения происходили бы чаще, и одной деревней в месяц мы бы не ограничились.        — Эта информация мне уже известна, — голос Некоматы полон серьёзности, хотя внешне он остаётся спокоен, — К чему ты клонишь? Куроо делает глубокий вдох: — К тому, что в наших силах поймать её до того, как она снова нападёт. Избежать жертв. Следующее нападение ожидается совсем скоро, но его можно предугадать. Это будет либо Китамура, либо Шимомура. Его палец движется от деревни на севере к деревне чуть южнее. Он понимает, что совершает великую дерзость: кто он такой, чтобы указывать Некомате, что делать? Но желание покончить со всем пересиливает любой страх. Он готов понести ответственность за неосторожные слова позже, сейчас главное донести до Некоматы свои мысли. — Вы же можете отдать приказ, Некомата-сама. Отправить охотников в каждую из деревень, чтобы поймать её на месте. Возможно даже не потребуется уничтожать укушенных, если тварь будет уничтожена. Возможно они могут стать людьми снова. — Или умрут вместе с ней, — бесстрастно говорит Некомата, глядя прямо на Куроо, а потом вздыхает, — Послушай, Тецуро. Быть может, ты и видишь во мне большую фигуру, но для бакуфу я не более чем простой исполнитель. Мы не можем действовать без приказа. Его голос доносится до Куроо по-отечески мягко, как в детстве. Обращение без хонорифика заставляет его вздрогнуть. Воспринял ли Некомата хоть что-нибудь из того, что говорил Куроо, или все его слова прозвучали как детский лепет? — Я понимаю, что не такого ответа ты ждал, — продолжает Некомата, — Однако я не могу тебе с этим помочь. Твоя горячность мне знакома, но мы делаем всё, что в наших силах. И ты продолжай делать. Быть может, однажды каждому воздастся по делам его. Обратно домой Куроо едет, чувствуя, словно из его лёгких выкачали весь воздух, и причиной тому является вовсе не отказ. «Ни за что на свете не дам ему погибнуть, ” — думает Куроо, возвращаясь к Кенме, а ночью, когда тот снова приходит к нему греться, обнимает его крепче. «Ни за что». Просыпается Куроо, крепко прижав Кенму к себе и уткнувшись лицом в его волосы. Он отстраняется, чувствуя неловкость, но что-то заставляет его остаться, вместо того, чтобы встать навстречу новому дню, а не нежиться на футоне. Кенма безмятежен во сне. Не хмур, непривычно открыт, и Куроо крадёт это хрупкое мгновение, хочет сохранить его в той части сердца, о существовании которой и не подозревал. Кенма так быстро стал частью его жизни — Куроо не может представить себе, что его больше не будет рядом. Не хочет. От созерцания его отвлекает сигнальный огонь. Он собирается, сжимая зубы, и едет в штаб, уже зная, что его ждёт по прибытии. Возвращается Куроо, когда луна уже давно сменила солнце. Он вваливается в дом совсем уставший. Совершенно отключив голову, снимает кимоно и хакама, оттирает лицо и руки от крови и выдыхает. Наконец-то всё закончилось. В ушах всё ещё стоят предсмертные крики укушенных, в глазах — горящая Китамура. Куроо сглатывает вязкую слюну. Он не мог перестать видеть лицо Кенмы в каждом из обращённых, пока рука механически отправляла на тот свет одного за другим. Не мог выкинуть жуткие картины из головы, пока ехал обратно. В параноидальном желании убедиться, что Кенма ещё жив, он отодвигает фусума, заглядывая в его комнату, но футон пуст, как пуст и весь дом. — Кенма! — зовёт Куроо встречая в ответ только тишину. Нехорошее предчувствие всё растёт, а в голове роятся сотни догадок, одна ужасней другой.        К своему облегчению, Куроо находит его на заднем дворе, среди вишнёвых деревьев. Он не откликается на зов, лишь молчаливо стоит, освещаемый светом луны, и смотрит наверх, совсем потерянный. — Как ты думаешь, почему я не обратился до конца? — вместо приветствия спрашивает он, стоит Куроо подойти ближе.        — Скорее всего тварь просто не успела. Укус был неглубокий, — Куроо встаёт рядом и поднимает взгляд на одинокую луну, выглядывающую из-за деревьев, — Я не могу сказать точно, мы обычно не имеем дел с, ну… Выжившими укушенными.        Кенма бросает на него острый взгляд и усмехается, отвечая без единой ноты веселья в голосе: — В народе вас называют палачами и могильщиками. Видимо, не просто так.        — Ты же жив.        — До сих пор не понимаю, почему. Слова попадают точно в цель, Куроо даже не спорит. В последнее время всё, что он делает — это убивает, и не тварей, к борьбе с которыми его готовили с самого детства, а тех, кого он поклялся защищать. Кенма прав: то, что он остался жив, лишь подтверждает правило. И если все неприязненные взгляды простых людей, что тут же отходят подальше, стоит только завидеть его мон — это наказание, Куроо примет его как должное. — Кто-нибудь выжил? Кроме меня… — после короткой паузы вновь подаёт голос Кенма. Он кажется совсем призрачным, когда Куроо смотрит на его бледную фигуру, окутанную лунным светом.        — Никого. Мы должны были появиться раньше, — вина душит, и Куроо поджимает губы, когда перед глазами снова предстаёт разрушенная деревня, — Мне жаль.        Кенма только качает головой, поворачивается наконец к Куроо лицом и всё же смягчается, цепляется пальцами за его рукав, так и продолжая стоять рядом. Куроо не возражает. — Тяжёлый день? — звучит ровно, на грани с безразличием, но что-то заставляет Куроо поверить, что это не так. — Всё по-старому. Мы её опять упустили, — ему не нужно уточнять, кого именно, Кенма сам всё понимает, опуская голову, — И Китамуры больше нет. То, как сжимаются пальцы Кенмы на его рукаве, даёт знать Куроо гораздо больше, чем любые слова. — Пойдём домой, — говорит он, мягко отцепляя Кенму от себя, чувствуя при этом неясное сожаление, — Ты меня, между прочим, напугал. Я же говорил не выходить. — Я и не выходил. Днём. Но постоянно сидеть взаперти надоедает, а тебя всё не было. Я вышел ненадолго подышать свежим воздухом, надеялся, что ты не успеешь заметить. Есть в словах Кенмы что-то такое, заставляющее Куроо прищурить глаза в подозрении. Он впускает Кенму первым, отодвигая сёдзи, заходит следом сам, потягиваясь и зевая. Непростой день даёт о себе знать. — Только не говори мне, что это не первый раз. Кенма молчит, глядя на него исподлобья, и Куроо хочется разгладить складку между бровей пальцем, но он останавливает себя. — Это первый раз. Обычно ты приезжал до заката. А днём мне не нравится. Попытался выйти один раз, но солнце теперь слишком яркое. Неприятное. Куроо кивает, треплет его по волосам под неодобрительное шипение Кенмы, и ничего не отвечает. Знание ложится тяжестью на сердце. Конечно, теперь он не любит солнце. Днём никусуи тоже не показываются, предпочитая действовать ночью или утром, когда оно ещё не успело набрать полную силу. — Больше так не делай. Я волновался, — признание выходит легко. И самому Куроо тоже неожиданно легко: Кенма жив, Кенма остаётся рядом. Наутро Куроо сидит у ирори, занимаясь приготовлением риса для себя и супа мисо для Кенмы — есть что-то тяжелее он попросту отказывался, — в ожидании, когда тот покажется из комнаты. Кенма не заставляет себя долго ждать, просыпаясь на удивление рано, и тихой тенью скользит ближе к очагу, садясь неподалёку от Куроо. Он молчит, пребывая в своих раздумьях. Куроо, уже привыкший к этой его стороне, не торопит, наливает суп в глубокую пиалу, ставит перед ним, а затем садится напротив, не мешая.        — Отвези меня в Накамуру. Голос Кенмы глухой, напряжённый. Он сидит, поджав под себя ноги, стараясь избежать чужого взгляда, сжимая полы юкаты в кулаке. — Зачем? — Куроо приходится прочистить горло, чтобы не хрипеть так сильно. Неожиданность просьбы выбивает из колеи, но Куроо старается держать себя в руках. Кенма медленно поднимает глаза, немигающим взглядом вперившись Куроо куда-то в подбородок. — Хочу попрощаться.        Воспоминания о последнем визите в деревню ещё свежи, но в голосе Кенмы слышатся отголоски их вчерашнего разговора, и он выглядит таким потерянным, что Куроо просто не может ему отказать.        — Тогда поедем вечером, — соглашается он неохотно. Ворошить неприглядное прошлое совсем не хочется, но если другого способа искупить свою вину перед Кенмой у него нет, то Куроо не отступит. Он больше не может бежать.        Стоит закатным лучам окрасить небо в оранжевые тона, Куроо начинает собираться. Он седлает лошадь, замечая, как Кенма выходит следом, сначала настороженно выглядывая наружу, а затем и показываясь полностью. Куроо помогает ему залезть и направляет лошадь в сторону леса. Сердце его неспокойно.        Скакать быстро не выходит. Явно не привыкший к верховой езде Кенма напряжён и кажется готов в любой момент свалиться с лошади. Куроо старается везти его аккуратно, но даже рысь оказывается для Кенмы непреодолимым испытанием. В конце концов он переходит на шаг. В каком-то смысле Куроо даже рад отсрочить неизбежное, но солнце уже почти зашло, а они не успели проехать и половины пути.        После того, как Куроо обходит стороной очередной камень, Кенму опасно покачивает, и он с тихим вздохом всё же прижимается спиной к груди Куроо, больше не пытаясь держать дистанцию. Тогда дело двигается с мёртвой точки. Куроо заставляет лошадь идти быстрее, но не переходя на рысь. Он держит поводья одной рукой, другой поддерживая Кенму, вновь ощущая в себе стойкое желание уберечь его, удержать рядом.        Кенма заметно расслабляется, стоит крепкой ладони лечь ему на живот, и это делает Куроо до странного счастливым. От незаслуженного доверия по его телу прокатывается волна тепла, а сердце пускается вскачь, да с такой скоростью, что его бы не смог догнать ни один всадник. Куроо и сам не замечает, что улыбается.        Однако лес заканчивается, и улыбка Куроо тает сама собой — его взгляду вновь предстаёт Накамура. Былого эффекта уже нет, но он чувствует, как напрягается Кенма в его руках, как отстраняется, словно и не было между ними никакой близости. Куроо останавливает лошадь, спешивается, помогает Кенме слезть и больше ничего не делает. Молча наблюдает за тем, как Кенма, опустив голову, идёт по пепелищу, прощается с тем, что когда-то было его домом, касается пальцами сгоревшего остова одного из домов. В этот момент Куроо сильнее всего на свете хочет забрать Кенму подальше от всей этой боли, но не вмешивается. Ему нужно пережить это самому. В сумерках остатки Накамуры выглядят особенно тоскливо.        Когда Кенма возвращается, на нём нет лица.        — Поехали обратно, — бесцветно роняет он, и Куроо только рад вырвать его из лап этого страшного места. Как только он снова помогает Кенме забраться на лошадь и садится сзади, Кенма сразу прижимается к нему спиной. Куроо грудью чувствует лёгкую дрожь и больше не медлит. — Поехали, — отвечает он, направляя лошадь обратно в лес. Куроо почти не замечает, как проходит их путь обратно. Поначалу полностью сфокусированный на том, чтобы не дать Кенме упасть, он крепко держит его ладонью чуть ниже рёбер, глядя на убегающую вдаль леса тропу. Затем его мысли плавно перетекают в другое русло, но он старательно гонит их прочь. Безуспешно, слишком уж идеально вписывается Кенма в изгиб его тела, слишком беззащитен, слишком от него зависит. «Это просто забота, — врёт он себе, чувствуя непреодолимое желание положить подбородок ему на макушку, укрыть собой от пронизывающего ветра, — Я просто за него в ответе». Они едут так всю дорогу до дома, прижавшись друг к другу, в полной темноте и молчании, нарушаемом только стуком копыт, и с каждой минутой Куроо осознаёт всё острее, что дело вовсе не в заботе и не чувстве долга. Ему просто нужно, чтобы Кенма был рядом, в его руках. Дома, засыпая, он чувствует, как в груди разрастается нечто горячее и пугающе неизбежное. Нечто, с чем он уже не может бороться. Спящий Кенма не слышит, как заполошно бьётся сердце напротив, когда Куроо утыкается носом в тёмные волосы и прерывисто выдыхает. Снаружи, словно вторя сердцебиению, начинает накрапывать дождь, ускоряя свой ритм и в конце концов превращаясь в ливень, но Куроо, погрузившись в сон, этого уже не слышит. Следующие несколько дней льют сильные дожди, запирая Куроо дома, давая ему передышку и превращая и без того отрезанное от других жилище в укромное пространство только для них двоих. Он впервые никуда не уезжает, не встаёт с утра пораньше, позволяя себе полежать рядом с Кенмой, впервые существуя не как охотник, а как простой человек. Дождь барабанит по крыше, создавая вокруг своеобразный уют. Отдельный мир, где нет ни никусуи, ни сожжённых деревень, ни чувства вины. Есть только Кенма, чьи пряди Куроо задумчиво перебирает, лёжа на футоне, и чьё присутствие теперь совершенно не получается игнорировать. Когда он сидит у ирори, взгляд Куроо словно магнитом притягивает его хрупкая фигурка, неважно, пьёт он чай или греет руки у очага. Сам Кенма всё чаще оказывается рядом, и Куроо впервые не отсаживается, уступая ему место у огня, а остаётся совсем близко, чувствуя холод его тела сквозь одежду. Он ничего не предпринимает, чтобы не спугнуть момент, но Кенма не спешит отстраняться. И тогда Куроо позволяет себе приобнять его, притягивая чуть ближе, ничего не говоря и не объясняя, но готовый в любой момент оправдаться, что просто хотел его согреть. Однако Кенма объяснений не требует и не отодвигается. Куроо готов бесконечно наслаждаться этими минутами спокойствия, вот только в голове раз за разом возникает то разговор с Некоматой, то мысли, что никусуи ещё жива. Он помнит, что стало с Накамурой и Китамурой. Он не может позволить этому повториться, должен уничтожить тварь, даже если это означает пойти против приказа. Должен исполнить свой долг. Однако страх потерять Кенму так силён, что Куроо на время опускает руки, стараясь наслаждаться их уединением, пока может, не обращать внимания на зёрна сомнения, посеянные в его сердце словами Некоматы, и верить в лучшее. Но напряжение не уходит до конца — воспоминания о Накамуре оживают, стоит ему посмотреть на Кенму. Совсем скоро в опасности окажется уже Шимомура, и Куроо единственный, кто может этому помешать. Одним утром Куроо, особенно меланхоличный и задумчивый, смотрит на стену из дождя, погружённый в собственные мысли. Не слышит ни как Кенма подходит к нему, ни как садится совсем рядом, прижимаясь боком, только непроизвольно приподнимает руку, чтобы заключить его в полуобъятие. Куроо непривычно тих, и Кенма не осмеливается его прервать, упирается виском в его грудь и прикрывает глаза, убаюканный ровным звуком сердцебиения. Просыпается он на футоне, укрытый одеялом. — О чём ты думал утром? — осторожно спрашивает он, снова садясь рядом. Куроо, уже не такой задумчивый, выглядит гораздо живее. Знакомее. Понятнее.        — О поездке в Накамуру. И о своей родной деревне.        Кенма молча подлезает Куроо под локоть, снова оказываясь в тёплом коконе. Мысли о Накамуре больше не тревожат его так сильно, он смог смириться, но кажется, что Куроо — нет, поэтому он переводит разговор в более безопасное русло.        — Скучаешь по ней?        Куроо отрешённо проводит пальцами по его рёбрам, останавливая ладонь где-то на боку, а потом всё же отвечает: — Наверное. Давно о ней не вспоминал.        — Ты можешь в любой момент съездить туда, — Кенма упирается взглядом в татами, — Если дело во мне, то… Куроо отстранённо ведёт плечом: — Нет. Её не стало когда я был ребёнком.        Он чувствует, как Кенма замирает, и сжимает ладонь чуть крепче. Эта часть его жизни больше не причиняет боли, оставив после себя только тоскливую пустоту. Прошло слишком много времени.        Куроо оголяет предплечье, показывая его Кенме, и воспоминания просыпаются сами собой: как он, дрожа, держит отцовский вакидзаши, в ужасе прячется среди обломков, пока те, кого он любил и знал, превращаются в монстров, и как его, перепуганного, находит какой-то господин.        — Мне было около семи, когда на нашу деревню напали. Некомата-сама рассказывал мне позже, что я пытался отбиться от одного из укушенных. Наверное тогда и получил эти шрамы, — он смотрит на Кенму и ловит непонимающий взгляд при упоминании нового имени, — Некомата-сама был одним из охотников. Он нашёл меня и взял под свою опеку. Стал наставником, заменил мне отца… Наверное, это и стало причиной, почему я выбрал этот путь: мне хотелось во всём подражать ему.        Кенма усмехается, как будто услышал что-то весёлое, и теперь непонимающе смотрит уже Куроо.        — Ты хотел быть во всём на него похожим, а потом подобрал меня. У судьбы извращённое чувство юмора, — Кенма поднимается на ноги и потягивается, разминая затёкшие конечности, — Зажжёшь ирори?        — Это у тебя извращённое чувство юмора, Кенма, — ворчит Куроо, но уже тянется за кресалом. Когда ближе к вечеру дождь заканчивается, Куроо чувствует, как его грудь колет разочарованием. В их маленький мирок проникает реальность, а это значит, что совсем скоро Куроо придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Ночью Кенма снова ныряет к нему под одеяло, и тот обнимает его, притягивая к себе. Он думает, что скоро это может закончиться, что Некомата может быть прав, и чувствует, как его сердце замирает. Эта неопределённость рушит все преграды, заставляя Куроо обнять его крепче. Он чувствует под пальцами ткань юкаты, холод тела и острые лопатки. Во сне Кенма доверчиво жмётся к нему, ищет тепла, и Куроо чувствует себя последним чудовищем, когда вместо того, чтобы по обыкновению просто прижать его к себе и заснуть, скользит ладонью по спине до бедра. Юката не по размеру слишком сильно оголяет плечо и ключицы — Куроо томительно, до одури, хочет провести по бледной коже пальцами, спустить юкату пониже и… Он жмурится до цветных кругов перед глазами, задерживая дыхание. Стоит возбуждению схлынуть, как его тут же затапливает отвращением к себе. Это всё совершенно неправильно, сродни предательству, он не должен был позволять себе лишнего, но все моральные принципы словно выбивает из головы, стоит Кенме оказаться рядом. Куроо срочно нужно что-то с этим сделать. Он аккуратно выползает из-под одеяла, стараясь не смотреть на Кенму, чтобы не плюнуть на всё и не остаться здесь. Не давая себе времени на размышления, он быстро переодевается, хватает кошель и выходит из дома, не забыв прихватить с собой катану и вакидзаши. Вряд ли они ему понадобятся этой ночью, но привычка оказывается сильнее. Куроо запрыгивает на лошадь и мчится в сторону города. Мысли о Кенме не покидают его всю дорогу. — Закрыто! Приходи, как солнце взойдёт! — врывается в мысли грубый голос охранника, но тут же меняется на благосклонный, стоит Куроо кинуть ему связку монет, — Конечно, господин, проходите.        Оставив лошадь у привязи и кинув ещё несколько монет мальчонке-слуге, чтобы тот как следует о ней позаботился, он оказывается на узкой улочке, ярко освещаемой фонарями. Его тут же окутывают звуки пьяных голосов, где-то слышится игра на сямисене. Куроо пробирается сквозь поток из людей, идя вдоль чайных домов и ища место потише. Когда один из зазывал подходит к нему поближе, Куроо только безразлично кивает, входя в агэя, выглядящий хоть сколько-нибудь прилично. Он колеблется, оставляя у входа длинный меч, но слуга, лебезя и без конца кланяясь, уверяет, что таковы правила. Куроо сдаётся. Вакидзаши и танто остаются висеть на поясе.        Внутри его встречает полная женщина с белым, как рис, лицом, но Куроо на неё почти не смотрит. Он хочет как можно быстрее забыться, вытеснить неподобающие мысли чем-то иным, пусть даже это будет ночь в квартале красных фонарей. Хозяйка хлопает в ладоши, и перед Куроо появляется пять девушек. Он почти без интереса оглядывает каждую, пока не доходит до пятой. Он видит хрупкое телосложение и низкий рост, который не в силах скрыть даже окобо, ловит робкий взгляд, что та прячет как может, и уже не думает, когда указывает на неё.        В маленькой комнате она наливает сакэ, подносит ему очоко, тихо сидит рядом, пока он пьёт в молчании. Обычно юдзё себя так не ведут, но Куроо совершенно всё равно и на пустые разговоры, и на глупые игры. Он пьёт сакэ, пока кувшин не пустеет. Позади тут же начинают суетиться слуги, расстилают футон, оставляют их одних. Куроо садится на футон и тянет девушку к себе поближе. Её запястье совсем тонкое, и Куроо неосознанно оглаживает его большим пальцем, позволяет себе больше, прослеживает губами еле заметные венки на тонкой фарфоровой коже, стоит рукаву задраться до локтя. Тело под кимоно мягкое, тёплое. Куроо трогает, беззастенчиво и нагло, как хотел бы на том, другом футоне, если бы ему позволили. Но ему не удаётся обмануть себя, ведь тело мягкое. Тёплое. Не угловатое и мальчишеское, с холодными руками.        Он встречает рассвет, пропуская длинные тёмные волосы сквозь пальцы, ощущая пустоту. Это не то, что ему нужно. Не глядя на девушку, он поднимается с футона, одевается и спускается вниз, как раз к открытию ворот. Только вновь повесив катану на бедро, рассчитавшись с хозяйкой за всё и запрыгнув на лошадь, Куроо вновь чувствует, что может дышать, но пустота сопровождает его вплоть до дома. Обратно на футон к Кенме, несмотря на сильную сонливость, он не ложится.        — Фу. Чем от тебя так несёт? — морщится Кенма, когда садится рядом с Куроо после своего позднего пробуждения.        Куроо каменеет. Он тщательно смыл с себя запах благовоний и сакэ, когда вернулся обратно — ощущать на себе следы пребывания в квартале красных фонарей не хотелось. Не рядом с Кенмой. Но, кажется, нюх у него был острее, чем Куроо думал.        — Не думаю, что хочу говорить с тобой об этом, — он надеется, что Кенма удовлетворится ответом, не будет копать глубже, потому что желания впутывать его в это у Куроо совсем нет.        Кенма молчит, соображая о чём-то своём, только кривится и отсаживается подальше, ничего не спрашивая. Куроо не знает, кажется ему или нет, но лицо Кенмы на секунду омрачается болью, прежде чем снова скрыться за безразличной маской. За весь день Кенма больше не произносит ни слова, вечером впервые уходит к себе. Этой ночью футон кажется Куроо слишком просторным.        Утром Куроо впервые уезжает в Шимомуру, больше спасаясь бегством, чем действительно желая поймать никусуи, и Кенма остаётся один. Он слоняется по дому целый день, не зная, чем заняться, чтобы ни о чём не думать. Не думать о том, куда Куроо ездил ночью, с кем пил сакэ, с кем проводил ночь. А главное, почему.        Чем дольше Кенма старается гнать от себя все мысли и догадки, тем настойчивее они лезут к нему в голову, мерзко шепчут гадости, не дают спокойствия. Он не понимает, почему его так трогает чужой запах, не может найти ни одной причины, но мысль, что внимание Куроо больше не принадлежит ему безраздельно, рождает внутри него что-то едкое и тёмное. Что-то, желающее оставить его только для себя, ни с кем блаженным теплом не делясь. Кенме не нравится, но сбежать ни от мыслей, ни от себя не выходит, и он терзается вплоть до самого прихода Куроо. Когда он возвращается обратно, Кенма его не встречает, снова уходя к себе. Ему хочется, как раньше, садиться рядом, спасаться от вездесущего холода на футоне, что уже негласно стал общим, вернуть всё как было до проклятого утра, но что-то непоправимо меняется.        Сон не идёт и не дарует утешения. Кенма чувствует лишь холод, пронизывающий до костей, и невыносимую тягу снова оказаться рядом с Куроо. До самого утра он ворочается из стороны в сторону, не в силах успокоиться. Снова не застаёт Куроо на месте, выходя из комнаты.        Кенма и раньше оставался один, но в этот раз всё ощущается совершенно иначе, более пусто и холодно. Кенме, который и до этого постоянно мёрз, кажется, что кроме холода и внутри, и снаружи больше ничего не осталось.        Повинуясь рефлексу, он садится у ирори и тянет к нему свои руки, но остывшая за ночь зола не может согреть — очаг будет холодным, пока не вернётся Куроо и не разожжёт огонь. Кенме по-детски, до глубины души обидно, что он так зависит от него: быть уязвимым сейчас ему хочется меньше всего. Он прячет замёрзшие руки в рукава юкаты и выдыхает — даже она принадлежит Куроо. Раньше Кенма и подумать не мог, что когда-нибудь будет настолько зависим от чужого тепла. Впрочем, о вечном холоде и пустоте он тоже думал мало. Ему хочется чем-то восполнить недостаток Куроо рядом и одновременно с этим сбежать подальше, сделать что-то, чтобы никогда больше не чувствовать ничего подобного.        Как назло, даже пустой дом наполнен его присутствием. Кенма повсюду слышит его запах, не в силах скрыться от него нигде. Он словно пробрался даже внутрь самого Кенмы, заполнив его своим теплом, своими прикосновениями, своим голосом.        Кенма закрывает глаза, желая спастись от этой мучительной потребности быть рядом, и с ужасом понимает, что не слышит ничего, даже стука собственного сердца, словно это Куроо делал его живым. Жив ли он ещё?        Тишина вокруг такая оглушительная, что хочется выть.        Ему нужно снова почувствовать себя человеком, снова прикоснуться к чему-то, что точно не мертво. Ему нужен Куроо, но одна только мысль о том, чтобы снова показаться ему на глаза, причиняет такую боль, что Кенма жмурит глаза сильнее. Почти ни о чём не думая, он поднимается на ноги и идёт в комнату Куроо. Она никак не изменилась с тех пор, когда Кенма здесь был в последний раз — в середине, как и раньше, лежит расстеленный, но пустой футон. Кенма садится рядом, проводя ладонью по ткани, которая ещё должна хранить тепло, но его мёртвые пальцы уже ничего не ощущают. В попытках почувствовать хотя бы что-то он кутается в сбитое в сторону одеяло, наконец чувствуя запах. Не запах мерзких благовоний и алкоголя, а запах самого Куроо, запах, который Кенма ощущал каждую ночь. Не в силах удержаться он ложится, утыкаясь лицом в футон — так запах слышен сильнее всего, и Кенма жадно вдыхает его, прикрывая глаза. Что-то ненасытное поднимает свою голову из глубин, стоит Кенме расслабиться хотя бы немного. Ему недостаточно, ему хочется больше. Он не знает, сколько лежит так, совершенно не чувствуя времени, одолеваемый мыслями, которые путаются, сменяют друг друга, и Кенма уже не может понять, где заканчивается ревность и начинается то тёмное, что он старательно игнорировал всё то время, пока Куроо был рядом. Оно будто высасывает ещё теплящуюся где-то жизнь, требует заполнить пустоту. Чем угодно. «Кровью, ” — шепчет что-то внутри, и Кенма в ужасе открывает глаза. С ним что-то не так. Кенма резко садится, хватая ртом воздух. Мысль и не думает уходить, плотно засев у него в сознании и пустив корни. Он хочет Куроо. Он хочет его кровь. Кенма дрожит, беспомощно прикрывая рот рукой. Ему кажется, что его сейчас вырвет. Он прижимает одеяло к груди, стараясь унять дрожь, но от запаха становится только хуже. Ему нужно убираться отсюда. На негнущихся ногах он выходит из дома в вечернюю прохладу — это было единственное место, которое не пахло Куроо. Он вдыхает свежий воздух полной грудью в надежде успокоиться, и понимает, что уже слишком поздно. Изнутри поднимается голод, тёмный и нечеловеческий, такой, который ничем не заглушить. Кенма садится на землю, обхватывая колени руками и пытается успокоиться, дышать ровнее. Это не приносит ему облегчения — голос в голове становится только громче. Внутри всё горит, а образы, что всё ярче и ярче вырисовываются перед глазами, только продлевают агонию. Когда Куроо вернётся, ему нужно запереться внутри, чтобы не видеть его. Он должен держаться подальше, пока не справится с этим. Должен сделать всё возможное, чтобы не причинить вреда. Ему необходимо взять то, что принадлежит ему по праву. Впиться зубами в тёплую кожу и пить, пока голод не отступит. Кенму выворачивает наизнанку. Он почти не помнит следующие несколько часов, всё сливается в единый комок из ощущений, как он валится на землю, впивается ногтями в ладони и тихо оплакивает свою человечность, бесконечно шепча имя Куроо, желая, чтобы он вернулся и спас его из лап холода и чувствуя, что он последний, кого Кенма хочет видеть сейчас. Из транса его вырывает стук копыт, приближающийся к дому. Это Куроо. Осознание заставляет подняться на ослабевшие ноги, вытереть глаза и направиться к дому, чтобы успеть спрятаться. Чтобы не видеть Куроо. Чтобы избежать того, что может случиться в любой момент. Он ныряет в свою комнату, плотно задвигая фусума и ложится на футон, сбиваясь в комок. Кенма слышит, как Куроо ходит из комнаты в комнату, чем-то гремит. Он слышит каждое движение, каждый вздох, и нечеловеческое внутри тянется на его звуки, как мотылёк на свет, но Кенма не двигается. Вцепляется в одеяло, стараясь унять ту часть себя, что так неистово желает оказаться рядом с Куроо. Он молит богов, в которых никогда не верил, о тихом сне, о том, чтобы это прекратилось, чтобы Куроо не зашёл к нему, чтобы Кенма не пошёл сам. Он слышит удаляющиеся шаги, шорох фусума и наконец ощущает тишину, но она не приносит ему облегчения. Ему нужно быть рядом. Он встаёт, не отдавая себе отчёта в действиях, осторожно раздвигает фусума и тихой поступью направляется в другую комнату. Куроо спит. Такой усталый, расслабленный и беззащитный. Луна сквозь сёдзи освещает его лицо, играет светом на скулах и шее. На шее. Кенма садится рядом с футоном и сглатывает слюну, которой становится слишком много. Куроо лежит, не двигаясь, Куроо пахнет собой и так манит, что Кенма, не в силах сопротивляться, придвигается так близко, что почти касается носом его щеки. Жажда затапливает с головой, и Кенму мучительно тянет ближе. Сопротивляться тяге практически невозможно, от неё будто выворачивает кости и внутренности, а во рту скапливается столько слюны, что Кенма сглатывает её снова и снова. Куроо тёплый. Куроо пахнет так, что сводит скулы. Куроо прикасается к нему без боязни, несмотря на опасность. Кенма не хочет окончательно нарушить хрупкое доверие, возникшее между ними, но вся его суть буквально кричит о непреодолимом влечении. Кенма ещё борется сам с собой, когда припадает губами к шее Куроо и содрогается всем телом. Его ведёт, стоит прижаться губами к солоноватой тёплой коже, а затем влажно провести по ней языком, приближаясь к точке пульса. Там, где бьётся жилка. Там, где течёт жизнь. Его клыки так ноют от желанной близости, что Кенма не может сдержать всхлип, когда снова проходится ими по оставленному следу, чуть прикусывая Куроо за шею, но не заходя дальше. Держаться становится всё труднее. Кенма чувствует, как ускоряется пульс под его губами, а затем тяжёлая рука прижимает его к груди, возвращая в реальность. От осознания, что он только что собирался сделать, становится тошно — человеческого в нём почти ничего не осталось. Кенма борется с собой, желая уйти, замести все следы преступления, чтобы Куроо об этом никогда не узнал, но остаётся, пригревшись в тепле, так и засыпая. К его облегчению, с утра Куроо рядом не оказывается. Куроо далеко. Куроо уже в Шимомуре. Он приезжает туда каждый день с момента размолвки с Кенмой, разговаривает с местными жителями, предупреждая их об опасности, выспрашивает о том, что они видели недавно, но каждый раз безуспешно. Поначалу крестьяне просто боятся его и обходят стороной, затем привыкают, но многого сказать не могут. Ничего не видели, никто не приходил. Куроо сжимает зубы от бессилия, однако не прекращает своих тщетных попыток отыскать тварь, продолжает приезжать в деревню, пока наконец ему не улыбается удача. Один из жителей, поднимавшийся в горы за травами, видел по дороге обратно, как в сумерках что-то показало длинноволосую голову, высунувшись из пещеры. Крестьянин был так перепуган, что тут же сбежал. Куроо видит ужас в его глазах, но всё равно просит его проводить. Оказавшись у пещеры, он не чувствует радости и облегчения. Тварь ему придётся убить, пока она ещё сыта и ни на кого не нападает. Он спасёт людей, сможет избежать жертв. Правда, от этого решения зависит и судьба Кенмы. Он благодарит крестьянина, после чего возвращается обратно. Ему нужно подготовиться. И попрощаться. По приезде домой Кенму у ирори он с сожалением не обнаруживает. Ночью он открывает глаза, когда чувствует чьи-то юркие руки под своим футоном, а затем звук захлопнувшихся фусума. — Кенма? — зовёт он, поднимаясь и шаря под футоном рукой. Его глаза расширяются. Танто на месте нет.        Весь сон словно снимает рукой. Он выпрямляется выходя из своей комнаты наружу, чувствуя, как колотится его сердце.        — Кенма!        В комнате Кенмы не оказывается, а у Куроо перед глазами темнеет. Всё повторяется, будто он опять приехал из Китамуры, но в этот раз его страх ощутимее. Хуже. Не помня себя он выходит в сад, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Кенма сидит на земле, дрожащими руками сжимая его танто. Танто приставлен к груди.        В несколько шагов Куроо оказывается рядом, вырывает танто из пальцев, отбрасывая клинок в сторону, крепко держа Кенму за запястья.        — Что ты делаешь?! Взгляд Кенмы направлен вниз. Он дрожит всем телом, пряча глаза, упрямо молчит. Куроо теряется в догадках, не понимает, что такого случилось за эти несколько дней, что Кенма решил покончить со всем. Что он, Куроо, упустил. — Отвечай! Почему? — Куроо в порыве эмоций встряхивает Кенму, так, что тот вздрагивает всем телом. — Я её чувствую! — голос Кенмы звучит отчаянно, почти надрывно, — Эту жажду. Я… Я не могу так больше. Куроо холодеет изнутри, медленно отпускает его руки и оседает на землю. Кенма сидит, не двигаясь. Его руки безвольно висят, а лица не видно из-за волос. Неужели уже слишком поздно? — Кенма… — Куроо отмирает, подползает ближе, кладя ладони ему на плечи, стараясь заглянуть в глаза, — Когда это началось?        — Когда я почувствовал тот запах, — Кенма не двигается, отводит взгляд, кусает губы, и Куроо опаляет стыдом. Это он во всём виноват. Не нужно было ездить туда.        Почти инстинктивно он подаётся вперед, прижимая Кенму к себе. Ему всё равно на жажду и на опасность, он хочет снова почувствовать, что Кенма рядом, что Куроо успел, что ещё ничего не сломано. Кенма слабо цепляется за Куроо непослушными пальцами, утыкается лицом в грудь, стараясь не думать о манящей жилке на шее, и тяжело стонет, как от боли. — Ты дурак? В любой момент я могу тебя убить.        — Ты мне совсем не доверяешь? — Куроо, вопреки предостережению, Кенму из рук не выпускает.        — Я не доверяю себе.        Куроо молчит, слышит прерывистое дыхание у своей груди и наконец выдыхает: — Зато я доверяю.        Он чувствует движение, а потом резкий вдох и пальцы, сильнее вцепившиеся в его плечи.        — Почему?        Куроо уже знает ответ на этот вопрос, но поделиться этим с Кенмой — это слишком. Всё равно, что раскрыть перед ним грудину и показать сердце, бьющееся так живо, когда Кенма рядом. Но ему нужно это сделать, потому что другого шанса, быть может, уже не будет.        — Потому что ты стал мне слишком дорог.        — И поэтому ты пошёл к той женщине? — Кенма звучит уязвлённо. Даже… Обиженно? Куроо приподнимает брови в удивлении, стоит Кенме показать хмурое лицо.        — Я просто не хотел перейти черту. Не хотел тебе навредить, — ему всё ещё до одури совестно за содеянное, но от признания становится легче. Кажется, что это подводит конец их общему молчанию        Куроо слегка разжимает объятия, чтобы видеть лицо Кенмы, заключает его в свои ладони, ласково проводит большими пальцами по скулам, уже не скрываясь: — Я нашёл её логово. Если… Когда я её убью, ты можешь снова стать человеком. Или умереть.        Он поджимает губы, стараясь вернуть себе самообладание, говорить не таким дрожащим голосом, но сдаётся, смотрит прямо, уязвимо, но не отводя взгляд в сторону. Кажется, что со смертью Кенмы он больше не сможет смириться никогда.        — Я не хочу, чтобы ты погиб до того, как я узнаю, что всё могло быть иначе, — его голос отдаёт хрипотцой, словно Куроо болен, — Я не хочу, чтобы ты погиб просто так. А теперь давай, пожалуйста, вернёмся в дом. Мой футон слишком большой для одного человека. Ночью Кенма лежит, отвернувшись от Куроо, всё ещё боясь навредить, а Куроо обнимает его со спины, впервые за несколько дней чувствуя, что всё на своём месте. Но ни один из них так и не засыпает, пока за сёдзи не забрезжил рассвет. Куроо осторожно поглаживает большим пальцем бок Кенмы, всё ещё неуверенный в том, что ему позволительно касаться подобным образом. Но Кенма не возражает, лежит тихо, принимая ласку, так что Куроо и не думает прекращать. — Как твоя жажда? — спрашивает он, чувствуя, что Кенма не спит.        Тот задерживает дыхание на мгновение, но всё равно отвечает: — Мне лучше.        — Я рад.        И в этих словах скрывается больше, чем Куроо готов показать. Он высвобождает свою правую руку из-под Кенмы и поднимается, тяжело вздохнув. Ему нужно подготовиться перед завтрашней битвой.        Желая освободить голову от лишних мыслей, он выполняет свой утренний ритуал: омывается холодной водой, надевает повседневную одежду и садится на колени неподалёку от футона, чтобы подготовить оружие к бою. Осматривает клинок, движет смятым листом рисовой бумаги от цубы к острию, стирая старый слой масла, наносит новое. Втирание масла ощущается, как медитация, пока сзади ладонью к спине не прижимается Кенма.        — Когда ты уходишь? — Куроо не отвечает сразу. Он убирает излишки масла с клинка, вкладывает катану обратно в сая и только потом поворачивается, чтобы видеть Кенму при разговоре.        — Завтра. С утра. — Пообещай, что вернёшься, — Кенма убирает руку и обнимает себя. Этот жест делает его ещё меньше. Тут же хочется прижать его к себе, успокоить. Куроо сопротивляться не может, обнимает его, утыкаясь щекой в тёмную макушку. От мыслей, что это возможно последний раз, когда он вот так сжимает его в объятиях, встаёт ком в горле. — Пообещай, что дождёшься, — получается жалко и сдавленно, совсем не под стать бравому охотнику, но все мысли Куроо совсем не о том. Он думает только, каким маленьким ощущается Кенма в его руках, какие мягкие у него волосы, когда он зарывается в них пальцами, как сильно он бы не хотел Кенму потерять. Ещё меньше ему бы хотелось оставить Кенму одного.        — Мне больше некуда уходить, — Кенма прислоняется лбом к плечу Куроо и глубоко вздыхает, не в силах сдержать эмоции, — Теперь моё место рядом с тобой, хочешь ты того или нет.        Куроо на это лишь прижимает его к себе крепче. А потом чувствует, как под одежду проникают руки, и давится воздухом.        — Кенма! Зачем? Ты же знаешь о моих чувствах…        — Ты никогда не спрашивал о моих.        Пальцы Кенмы, привычно холодные, минуют нагадзюбан, оглаживают бок в несмелой ласке, поднимаясь выше к груди.        — Я давно хотел это сделать, — слышится негромкое, пока пальцы продолжают своё путешествие по телу Куроо, и Куроо подавляет вздох, вцепляясь в ткань юкаты на спине Кенмы. — Ты каждую ночь это делаешь. — Не так. Касания ощущаются иначе. Это уже не попытка согреться, это больше похоже на исследование. На что-то сродни нежности. Поначалу не слишком уверенные они становятся всё смелее — Куроо не останавливает происходящее, даже когда Кенма развязывает его оби и приспускает кимоно с плеч. Он чувствует прикосновение языка к своим ключицам, а затем губы, оставляющие обжигающие поцелуи на его коже. Кенма жаден до прикосновений, будто и правда давно этого ждал. — Хочешь завершить начатое той ночью? — дышать Куроо становится тяжелее. Даже смешок выходит какой-то натянутый. Он с сожалением замечает, что прикосновения резко прекратились, и ловит напуганный взгляд глаз напротив.        — Так ты знаешь?.. — Я не спал. Проснулся, когда ты пробрался ко мне на футон. У меня чуткий сон, я думал, ты понял, — когда признание срывается с языка, Кенма весь напрягается.        Куроо чувствует вину за не к месту сказанные слова, успокаивающе проводит ладонью по спине, поднимается выше и ласкает пальцами затылок. Ему хочется забрать все тревоги: о той ночи, о его состоянии, о волнении за самого Куроо, но тот продолжает закрываться, и тогда Куроо медленно наклоняется, нежно целуя Кенму в висок.        — Ты и правда меня недооцениваешь, да? Если тебя это успокоит, я бы в любой момент тебя остановил, — он зарывается носом в тёмные волосы и мягко усмехается, — В конце концов, ты смог сдержаться. Он скользит губами ниже, касаясь скулы, выцеловывая линию челюсти, чувствуя, как Кенма неохотно расслабляется под его прикосновениями, подставляясь под ласку всё явственней. — Сейчас моя очередь, — мурлычет Куроо, прежде чем слегка прихватить зубами кожу на шее. Куроо чуствует, как она покрывается мурашками, и не может отказать себе в удовольствии провести по ней языком. Юката сползает, открывая ему новый простор для исследований — Куроо гладит пальцами ключицы, приспуская ворот, ведёт губами по плечу, вопросительно смотрит на Кенму, когда хочет спустить ткань ещë ниже. Кенма кивает, стекая вниз, пока Куроо укладывает его на футон и принимается осторожно развязывать оби.        Когда он наконец раскрывает юкату, весь воздух словно выходит из лёгких. Грудь сдавливает невыносимой нежностью, стоит увидеть белую кожу, обтягивающую рёбра, и подрагивающий живот. Он уже видел его обнажённым, пока обтирал Кенму тряпкой, пока перевязывал его рану, но ни разу — так. Его ладонь ползёт от плеча к впалому животу, чувствуя рельеф рёбер и, натыкаясь пальцами на шрам, тут же замирает.        Кенма непонимающе смотрит на Куроо, когда тот останавливается, а затем закатывает глаза: — Даже не смей думать об этом сейчас, — накрывает его ладонь своей и ведёт ниже, не давая времени на раздумья.        Куроо может только бессильно усмехнуться, подчиняясь — времени и правда слишком мало, чтобы тратить его на сожаления. Кенма под его руками окончательно плавится, прерывисто дышит приоткрытым ртом, напрягает живот, стоит провести по нему губами. Всё это совсем не похоже на ночь с юдзё, и Куроо чувствует себя полным идиотом от мыслей, что он когда-то променял его на незнакомую женщину. Он целует внутреннюю сторону бедра, отводя ногу Кенмы в сторону, трётся щекой о нежную кожу, вытесняя посторонние мысли из своей головы. Сейчас всё иначе.        Он отстраняется под разочарованный вздох Кенмы, наощупь находит флакон с цубаки-абура и выливает масло на пальцы, не в силах отвести взгляда. Кенма лежит перед ним, такой разнеженный и открытый, но Куроо медлит, не в силах избавиться от страха причинить боль.        Кенма, вновь замечая заминку, хмурится, а потом резко лягает его коленкой в бок, вырывая из Куроо вздох неожиданности: — Прекрати нежничать. Я не настолько хрупкий.        — Ну уж извини.        Куроо кидает на него осуждающий взгляд, но встречает такой же и может только повиноваться. Он разводит ноги Кенмы шире, проскальзывая пальцем внутрь и прикусывает губу, чувствуя тесноту.        — Не больно?        — Я тебя сейчас снова пну, если ты не продолжишь.        Куроо подготавливает его обстоятельно, старается не спешить, несмотря на собственное желание. Успокаивающе целует колено, отвлекая, когда добавляет второй палец, доводит до жалобного всхлипа движением ладони. Когда внутри оказывается третий палец, Кенма выдыхает: — Давай уже.        Куроо ничего не отвечает, освобождаясь от хакама и фундоши, подтягивает Кенму за бёдра поближе к себе и наконец входит, останавливаясь, не доходя до конца, давая привыкнуть. Несмотря на свои слова, Кенма напряжён, жмурит глаза, цепляется пальцами за футон и загнанно дышит. Куроо сглатывает, кое-как перебарывая желание войти полностью, опускается ниже, чтобы опереться на предплечья и просит: «Расслабься».        Он осыпает лицо и шею Кенмы поцелуями, прикасается к губам, снова ведёт рукой в незамысловатой ласке, пока Кенма не выдыхает тихое: «Я готов».        И Куроо начинает двигаться.        Он тонет в ощущении тесноты, в том, как Кенма стонет, стоит ему войти глубже, в ощущении его хрупкого тела под ним. Гонит настойчивую мысль, что это прощание, не позволяет себе ни секунды на раздумья о возможных вариантах их будущего, желая запомнить каждую деталь, если это последний раз. Жадно вглядывается в его линии тела, в лицо с трогательным изломом бровей и приоткрытые губы.        Кенма ловит его взгляд и стыдливо прячет лицо в сгиб локтя, но Куроо успевает заметить, что радужка его глаз полностью затоплена чёрным. Он уже близко, Куроо понимает это по стонам, по тому, как он его сжимает, по пальцам, что всё сильнее цепляются за его руку.        Куроо чувствует, что и сам на грани. В момент, когда Кенма приоткрывает лицо и позволяет увидеть себя, в момент, когда шепчет: «Останься,» — Куроо не в силах сдержаться. Он движется резче, сцеловывает вздохи с приоткрытых губ, и ему не хочется думать о смерти, его или Кенмы, ему хочется бесконечно смотреть на эту картину, чтобы она отпечаталась у него под веками. Он хочет видеть больше таких картин.        Он думает об этом, когда слышит последний вскрик Кенмы, думает об этом, когда изливается внутрь, думает об этом, когда прижимает Кенму к себе, чувствуя свой загнанный пульс и его тяжёлое дыхание. Завтра он должен сделать всё возможное, ради них обоих.        Куроо сам не замечает, как его сознание постепенно покидает его, когда он проваливается в сон. Утром он натыкается на немигающий взгляд глаз напротив.        — Ты рано. Совсем не спал? — Куроо сгребает его в охапку, целует макушку, чувствует, как Кенма обнимает его в ответ.        — Хотел побыть вместе подольше, — Кенма открытый и уязвимый, тычется лбом ему в плечо как слепой котёнок, цепляется пальцами за спину.        Куроо мягко поглаживает его по волосам. От одной мысли, что это, возможно, последнее их утро вместе, он хочет плюнуть и на деревню, и на никусуи, просто остаться в постели с Кенмой в руках. Но понимание, что нужно ехать, заставляет его отстраниться.        — Помочь тебе вымыться? — тихо спрашивает Куроо, цепляясь за последнюю надежду, но Кенма мотает головой.        — Тебе пора.        И Куроо с тяжёлым сердцем поднимается с футона, чтобы одеться. Тяжелее только покинуть дом, поцеловав Кенму на прощание. Куроо седлает лошадь и сразу переходит на галоп, не давая себе времени передумать, направившись в сторону Шимомуры, в надежде, что, когда он будет там, солнце ещё не успеет опуститься.        В деревню он прибывает ближе к полудню, оставляет лошадь у одного из жителей, чтобы пешком дойти до горы, где решила обосноваться тварь. Пещера встречает его неприветливым холодом и смрадом, заставляющим задержать дыхание. Желание сбежать как никогда велико, но Куроо продолжает пробираться внутрь, пока наконец не видит бледную фигуру с длинными тёмными волосами, сидящую спиной к нему.        Куроо тянется к клинку ровно в тот момент, когда тварь бросается на него, резко развернувшись, и Куроо спасает только вакидзаши, которым он успевает проткнуть ей грудь — катана так и остаётся висеть в сая. Он делает несколько шагов назад, пока тварь воет, скребя когтями по дереву рукояти. Правый глаз Куроо заливает кровь, и он быстро вытирает лицо рукавом, чувствуя, как саднит царапина на лбу. Тварь снова бросается вперёд, скаля клыки.        Куроо знает, в темноте её не одолеть, поэтому ему остаётся только уклоняться, танцуя с никусуи уродливый танец, то нанося удары, то получая их. Ему нужно как-то выманить её наружу, туда, где солнечный свет ещё имеет силу, поторопиться до наступления вечера. Куроо отвлекается, глядя на выход, проверяет, не село ли солнце. Это стоит ему левой руки — тварь успевает подойти слишком близко и полоснуть его когтями, раздирая кожу до мяса. Клыки опасно клацают у самой шеи, но Куроо успевает отступить, тяжело дыша. Времени остаётся совсем мало. В последний момент он заходит ей за спину, нанося удар по спине с размаха, но ранение тут же затягивается.        Когда никусуи поворачивается к нему лицом, Куроо понимает, что это его шанс — тварь стоит совсем близко к выходу из пещеры. Быстро, насколько может, он добирается до неё, вцепляясь обеими руками за рукоять вакидзаши, и, почти не чувствуя боли от когтей, со всей силы выталкивает её из пещеры, пригвождая к земле. Яркий свет заставляет никусуи завыть ещё сильнее. Она пытается скинуть Куроо с себя и снова скрыться в пещере, но под действием солнца силы покидают её, а регенерация замедляется. С каждой секундой она брыкается всё слабее, не в силах поднять даже руки. Куроо, дрожа от изнеможения, достаёт танто из-за пояса и, сжав зубы, втыкает его в шею сбоку, чтобы перерезать ей горло.        Клинок скользит по шейным мышцам с трудом, и Куроо упирается локтем твари в лоб, методично двигая рукой, пока не натыкается на кость. Позвонки он ломает, с хрустом отделяя голову от тела. Обессиленный он вытирает ладонью лицо от крови и смотрит в небо, приходя в себя.        Куроо осторожно поднимается на ноги, чувствуя напряжение в мышцах, выносит из пещеры катану, засовывая её в сая на поясе, проделывает то же самое с вакидзаши, вытащенным из груди твари. Танто он затыкает за оби. Нагнувшись, он поднимает трофей, отпинывая безжизненное тело подальше и спускается с горы. Теперь осталось самое страшное.        Оказавшись в деревне, он кидает голову твари на землю, прямо перед жителями, отказывается от предложения перевязать раны и вскакивает на лошадь. Ему нужно к Кенме.        Он чудом добирается до дома. Весь в крови — своей и чужой, — вваливается внутрь, ничего перед собой не видя, чувствует, как последние силы покидают его. Хочется просто закрыть глаза, забыться глубоким сном, но Куроо не даёт себе передышки и поднимается, волоча за собой дрожащие ноги. Он должен убедиться, что Кенма жив, или подтвердить страшное.        Не давая себе ни секунды на раздумья и уже готовый к худшему, он с силой сдвигает сёдзи в сторону, сразу же упираясь взглядом в футон. На футоне, в позе эмбриона, лежит дрожащий Кенма. Его бледный лоб покрыт испариной, а кожа оказывается неожиданно горячей, стоит Куроо провести по его щеке тыльной стороной ладони. На его присутствие Кенма никак не реагирует, не поворачивает головы и не открывает глаз. Куроо слышит хриплый звук его дыхания, и в груди мелькает проблеск надежды, что ещё ничего не потеряно, прежде чем Куроо отключается.        Он просыпается, уткнувшись в футон лицом, чувствуя какое-то движение рядом, и тут же подскакивает, видя, что Кенма беспокойно ворочается из стороны в сторону в беспамятстве, но точно не мёртвый. Куроо выдыхает с облегчением, кладя ладонь на обжигающий лоб. Он сидит так несколько минут, осознавая всё произошедшее, а потом нехотя встаёт и выходит из комнаты, покидая Кенму — сначала нужно привести себя в порядок.        Следующие четыре дня, практически без сна, он не отходит от футона, меняя повязки на лбу и обтирая тело Кенмы влажной тряпкой, пока тот бьётся в лихорадке, не приходя в сознание. Куроо невольно вспоминает, как заботился о нём, когда только принёс его, слабого и раненого, к себе домой, не может поверить, что за какие-то несколько месяцев всё настолько изменилось. Он не даёт себе спать, боясь упустить момент пробуждения или… — нет, Куроо больше не готов принять иное, — борется с собой до последнего, держа глаза открытыми, но на пятый день усталось даёт о себе знать, и Куроо проваливается в поверхностный сон, так и застывая на коленях у футона. Просыпается он от слабого прикосновения горячей руки к своей ладони и сиплого голоса: — Воды…              ***        — Я дома, — Куроо заходит внутрь, оставляя катану и вакидзаши у входа, по привычке ища взглядом Кенму. Тот сидит у ирори, поджав под себя ноги, пока в котелке над углями варится бульон. Палочками он сосредоточенно размешивает пасту мисо в плошке, но отвлекается, стоит Куроо оказаться перед ним. — С возвращением, — он вливает мисо в котелок и приподнимает его чуть выше на крюке, чтобы не перегреть суп, а потом поднимается с колен, тянется к Куроо.        Куроо чувствует тёплые руки, что обвиваются вокруг его шеи, целует Кенму в подставленную щёку и смотрит в котелок, отстраняясь.        — Опять мисо? — смиренно спрашивает он.        Кенма только разводит руками, возвращаясь к готовке: — Ничего другого я есть не могу. Смирись.        — Я уже, — Куроо треплет Кенму по волосам и уходит в другую комнату, чтобы переодеться.        Он готов смириться со многими вещами: и с тем, что кожа Кенмы остаётся нездорово бледной, и с его нелюбовью к солнцу, и с вынужденной диетой из супа мисо, когда Кенма садится готовить — от одного только запаха еды потяжелее его попросту тошнит. Куроо всё равно, что теперь ему вечно придётся жить вдали от людей, скрывать Кенму и притворяться, что не видит взглядов товарищей по отряду, когда начинает торопиться домой.        Но все сомнения исчезают, стоит ему услышать «с возвращением» после изнурительного задания, почувствовать чужое тепло и слабую улыбку на губах. В этот момент Куроо понимает, что ещё никогда не был так счастлив.