Мейстер смажет, я зайду

Дунк не собирался принимать приглашения, когда Лионель Баратеон предложил ему остаться в своём шатре после битвы. Лионель Баратеон не собирался спрашивать. И когда четверо здоровых мужчин в цветах Баратеонов пошли к вязу и водрузили его на носилки, у Дунка не было особого выбора, кроме как стиснуть зубы от боли и подчиниться — сопротивляется не было ни сил, ни особого желания. В шатре лорда Баратеона было жарко, пахло сладким вином и каким-то травами, стоял слабый шум голосов. Дунк был уверен, что его принесут в общие палатки или на худой конец в пиршественный шатёр. Но его перенесли к лорду лично. Не то, чтобы он был против. Кто знает, быть может, одна из его ран уже загноилась так же, как у сира Арлана когда-то, и наутро он уже не проснётся. Так почему бы не провести отведённое время с тем, кто за него вступился. — Ты будешь жить, — заявил Лионель, склонившись над ним со своей извечно жизнерадостной, щедрой улыбкой. Которая, впрочем, сразу сменилась близким к хищному оскалом и сдавленным рыком. Следом раздался глухой хруст. Дунк скосил здоровый глаз на звук. Кажется, мейстер только что вправил лорду колено. — Будешь, — повторил Лионель охрипло и, засмеявшись, подмигнул. Хотелось бы верить, но уверен Дунк не был. Он отключился на третьем шве — мейстер как раз взялся зашивать ему брюхо. Проспал он по ощущениям целую вечность, а когда очнулся, решил, что всё же умер: всё тело болело так, что впору было начать размышлять, в какой из семи преисподен он очутился. — Пекло, — прохрипел Дунк, пытаясь разлепить глаза. — Твоя правда, — протянули над ухом. В губы ткнулось что-то жёсткое, и в рот потекло. «Вода», — понял он, глотая жадно, взахлёб. По подбородку и шее полилось, но он не обратил внимания. Продолжая пить. — Эй, полегче, — глуховато хохотнул Лионель. Видно не было — глаз так и не удалось разлепить, — но голос Дунк узнал бы из тысячи. — Смотри, не поперхнись, — осипло продолжил он, поддержав под головой. — Выиграть Суд Семерых, чтобы этим же днём захлебнуться. Нелепая была бы смерть, скажи, а? Дунк молча кивнул и умудрился прохрипеть слабое: «Спасибо», прежде чем провалиться в забытьё снова. Второй раз он очнулся со свежей головой. Сравнительно, но лучше, чем в прошлый раз. Сглотнув на сухую, Дунк огляделся. Лионель лежал рядом и, кажется, спал: его глаза были закрытыми, дыхание — ровным, а поза — расслабленной. Из груди вырвался слабый смешок. Подумать только. Он, межевой рыцарь, лежал в шатре лорда Баратеона. На его кровати. В окружении сраных драпировок и гобеленов со сценами охоты на оленей. Может, он всё-таки умер? Иначе когда бы этот мир успел настолько сойти с ума? — Что твои раны? — раздалось сбоку хриплое. Дунк вздрогнул, переведя мутный взгляд с одного из гобеленов на Лионеля. Тот лежал в неизменной позе с закрытыми глазами и улыбался. Протянув что-то нечленораздельное, Дунк попытался сесть. Не вышло, так что он просто скосил глаза к затянутому бинтами животу. Разглядеть удалось разве что развязанную шнуровку рубахи на груди. Зато перемотанную руку поднять удалось. Та темнела поступившим сквозь повязки кровавым пятном. — Мейстер смажет, — царственно махнул рукой Лионель и, приоткрыв один глаз, протянул ему полную флягу. На второй день стало полегче. Раны болели всё так же, порой его начинало мутить, особенно, если приходилось подниматься, но умирать он уже определённо не собирался. Дунк попытался покинуть шатёр сразу же, как появилась возможность встать — здесь, в этой кровати ему точно было не место, — но Лионель с сиплым смехом втянул его обратно, за полог, рухнул с ним на постель и принялся вещать о своём доме: о Штормовых землях, о густых зелёных лесах, изобилующих дичью, о разрушенных бурями замках лордов древности, о великих победах и нелепых поражениях своей знатной семьи с тех времён, когда они ещё были королями. Он продолжал свой вдохновенный, отдающий безумием рассказ до тех пор, пока в шатёр не вошёл мейстер. — Не меня, я в порядке, — отмахнулся от мейстера, что от назойливой мухи, Лионель. — Его, — широким жестом он указал в его сторону. Бегло осмотрев его раны, мейстер принялся что-то лепетать лорду, но тот отмахнулся вновь и, с чувством обругав лекаря бестолковым костоправом-недотыкой, велел сделать, что можно. Мейстер корпел над ним долго: ещё несколько раз осмотрел раны, что-то приговаривая под нос, сменил повязки, а затем окурил какими-то травами, после которых стало не по себе. — Вшивый хиромант дал это. Для ран, — Лионель продемонстрировал маленький деревянный ларчик, рухнув рядом. Видимо, там была какая-то мазь. — Как на духу тебе говорю, даже зуд в заднице не излечит, — усмехнулся он, отбросив снадобье восвояси. Через какое-то время Дунк почувствовал странный прилив сил. Будто кровь начала гоняться по жилам в несколько крат быстрее, сердце заколотилось в груди резвее обычного, а всё тело налилось непонятно откуда взявшейся энергией и приятно расслабилось одновременно. Притупилась даже боль. Повозившись, Дунк сел, пытаясь понять, что вообще происходит. Как ни странно, принять вертикальное положение верхней частью тела удалось без особых проблем, но ни шибко порадоваться, ни растеряться Дунк не успел, ведь в шатёр вошёл Лионель. Улыбнувшись, он захромал к кровати. — Смотрю, идёшь на поправку, — вскинул он смоляные брови и, зачесав пятернёй волосы, уселся рядом. Дунк нахмурился, продолжая свербить взглядом голову Лионеля. Раньше он не обращал особого внимания на чёрные с проседью волосы. Может, это потому что голова лорда всегда была увенчана рогатой короной или шлемом? А так волосы были очень красивыми: лоснящимися, вьющимися, почти как у леди. Мотнув головой, он перевёл взгляд к лицу. Улыбка лорда показалась не менее красивой, чем волосы. — Да. Спасибо, — выдавил он и медленно кивнул, пытаясь понять, в чём же причина странного самочувствия. «Причина» обнаружилась сразу, стоило откинуть пышное покрывало и попытаться подняться. Сперва Дунк не понял. Затем — растерялся. А после лихорадочно забегал взглядом по шатру. У него стоял. Да так крепко, как не стоял, пожалуй, после порочных грёз по юности. — Вот так так, — присвистнул лорд Лионель, очевидно, заметивший причину его замешательства. — Какое стремление к жизни. Пожалуй, будь его ранения менее серьёзными, он непременно бы подпрыгнул на кровати, но сумел лишь сдавленно крякнуть и поспешить прикрыться. — Прошу прощения, я… — Да брось, обычное дело. Улыбнувшись, Лионель махнул рукой, смотря не с упрёком, отвращением или недовольством. Нет, с интересом. Дунк чужой лёгкости не разделял. — Обычное? — просипел он, осмелившись поднять взгляд. — Со всеми бывает, — пожал плечами Лионель, усмехнувшись. — Не пентошийская кобра же у тебя там в штанах, в самом деле. Дунк заполошно мотнул головой. Нет. Точно не кобра. Но лучше уж это была она. Мученически скривившись — не от боли, от стыда и неловкости, — он поспешил встать, чтобы удалиться. Теперь ему точно было пора. Вдруг его уверенно взяли за плечо. — Куда ты, друг мой? — протянул Лионель миролюбиво. Хватка на плече стала крепче, но не настолько, чтобы лишить возможности при желании вывернуться. — Знаешь, а оно к месту, ложись. Изумлённый реакцией Лионеля даже больше, чем собственным положением, Дунк позволил утянуть себя обратно, на кровать, и замер истуканом, совершенно не понимая, чего от него хотят, и что здесь вообще может быть «к месту». Лорд Баратеон сперва привстал над ним на локте и внимательно посмотрел прямо в глаза. По всей видимости не уловив того, чего ожидал, он качнул головой, усмехнулся и вдруг склонился близко-близко — так, что пряное от вина дыхание коснулось лица, а борода защекотала подбородок. Сглотнув вставший поперёк глотки тяжёлый ком, Дунк приоткрыл рот, намереваясь спросить, но Лионель клюнул его в губы быстрее. Это не было поцелуем или какой-то лаской, скорее простым, коротким касанием, но оно разом перевернуло мир с ног на голову, резануло внезапным осознанием, и Дунк громко охнул, схватившись за чужие плечи. Обеими руками — и раненой, и здоровой. — Ты что делаешь? — прохрипел он не своим голосом, удерживая Лионеля, но не отталкивая. — А что, непонятно? — улыбнулся тот сущим дьяволом, вскинув бровь. Сорвавшееся с губ жалкое «нет» прозвучало скорее вопросительно. Лионель на его ответ склонил голову набок и молча опустился ладонью ему между ног, крепко взявшись прямо за… Краска залила лицо сей же миг, руки затряслись, а дыхание спёрло. Первой реакцией — резонным желанием, самым верным порывом — было отстраниться. Но ладонь в паху вдруг задвигалась, потирая так плотно, так порочно и правильно, что затряслись уже не руки — колени, — и Дунк в смятении зажмурился, не понимая, ему всё ж таки начинать отбиваться или нет. Лионелю, тем временем, его замешательство оказалось весьма кстати. Не отрывая руки от его возбуждения, свободной он бережно, почти нежно взялся за его перемотанную ладонь, уложил на постель, а затем навис сверху, лишив путей к отступлению. — Лионель, это, — нашёл наконец в себе силы заговорить Дунк, не зная, куда деть шальные глаза: смотреть лорду в лицо он отчего-то робел, хотя сам-то не сделал пока ничего плохого, — разве это правильно? — Что? — Да всё. Я здесь, в этом шатре, в этой кровати, и мы, — Дунк запнулся, когда тесёмки на его штанах принялись настойчиво развязывать. — Мы же мужчины! — выдал он последний довод, зардевшись от ушей до шеи точно девица первой ночью. Горячая ладонь, тем не менее, прекратила свой путь — остановилась в дюйме от кромки развязанных штанов, дразняще поглаживая по низу живота, но не проникая за последний рубеж обороны. — Да, мужчины. И что? — Лионель растянул губы в шальной, доброй полуулыбке. — Я просто хочу. И ты тоже хочешь. Хочешь, иначе давно бы мне врезал, — повторил он, предчувствовав грядущее возражение. — Разве не так? Дунк облизнул пересохшие губы и качнул бёдрами по чистому наитию. Мозолистые пальцы самыми кончиками пробрались под штаны и начали гладить у лобка, намеренно минуя сам ствол. С губ сорвался тихий, сдавленный звук. Не возглас, не стон и не всхлип. Что-то беспомощное, от самого сердца. Да. Пожалуй, что так. Пожалуй, в чём-то лорд Баратеон был действительно прав. Врезать как следует сил не было, но Дунк бы справился. Отбился, как мог, если бы возникла нужда. Но сейчас отбиваться просто… не хотелось? Он судорожно выдохнул, не понимая. Пускай у него никого не было, он знал, был уверен, что ему всегда нравились женщины. Округлые, мягкие формы. Ленты в длинных волосах. Пышные юбки. Не жилистые руки. Не колкая борода. И уж тем более не упирающееся в здоровое бедро характерная твёрдость. — Давай, — шепнул вдруг Лионель низко, чувственно. — Садани мне по челюсти, если не хочешь, — предложил он, склонившись так низко, что ухо обдало жарким дыханием. — Или засади коленом в живот. Иначе я лишний раз уверюсь, что был прав. И ты вовсе не против, чтобы засадили тебе. Охриплое, поражённое: «Что?» — так и осталось неозвученным, превратившись в надломленный стон, ведь губы вдруг накрыло снова. И в этот раз — вовсе не касанием. Поцелуем! Настоящим, глубоким и жёстким, терпким от вина и немного кусачим. Дунк плотно зажмурился. Вспыхнуло разом всё тело от макушки до пят, во рту пересохло, несмотря на чужую слюну, а в паху сделалось ещё твёрже. В поисках какого-либо ориентира в пространстве Дунк захрипел, схватился сперва за простынь, затем — за чужие предплечья, и раздвинул ноги не нарочно, по наитию, лишь чтобы упереться пятками в постель. Но Лионель воспринял это приглашением. Разорвав поцелуй со звонким звуком, он прижался ближе и вжался лицом в шею. В нос ударил терпкий запах его волос. — Поедешь со мной в Штормовой предел? — проворковал Лионель у самого уха, рукой забравшись под завязки штанов окончательно. Дунк заскулил и весь вскинулся, не зная, куда деть себя от смеси ужаса, недоумения и жгучего желания, что сполна перекрыло всякую боль от ранений. Седьмое пекло, как же восхитительно порочно и сладко ощущалась мозолистая ладонь голой кожей! — Я тебя приглашаю, — мурлыкнул Лионель, точно дикий кот, и прихватил мочку зубами. — Ты нравишься мне. Из глотки вырвался отчаянный стон, когда Лионель крепко его сжал и принялся двигать кулаком сильно, но медленно, вытягивая душу каждым движением. Было сухо и жёстко. И хорошо, до трясучки, до боли, до черноты перед зажмуренными глазами. Лионель не давал всего сразу, дразнил: то потирал у са́мого навершия, размазывая выступающую влагу, то спускался к корню и давил, оттягивая финал, то заныривал совсем низко и сжимал в ладонях яйца — по очереди или оба сразу. Распахнуть веки Дунк отважился, лишь когда услышал нехарактерный тихий стон. До этого Лионель не стонал. Не издавал вообще никаких звуков, только целовал его в шею и изломанные порочным наслаждением губы. Улыбка всё так же играла на лице напротив закатными красками, но сделалась какой-то уж совсем дикой, вымученной. Закусив губу, Дунк несмело потянулся к небритой щеке, но Лионель вдруг скатился с него, рухнул рядом и шумно выдохнул. Впрочем, он тут же приник вплотную вновь и, зарывшись лицом в шею, велел: — Давай, ложись на бок, — его ладонь взялась за здоровое бедро. — Так будет удобнее. Я помогу. Лионель действительно помог: поддержал под шеей и поясницей, устраивая на боку, ловко подоткнул пару подушек под голову, а после задрал ему рубаху до лопаток и потянул штаны вместе с исподним. Стащив с него всё до колен, лорд зашуршал тканью сам, и вскоре сзади прижались кожей к коже, вплотную. — Славно тебе лежится? — спросил Лионель, бережно обхватив поперёк живота так, чтобы не задевать всех пропитанных кровью повязок. Облачить звуки в слова Дунк так и не смог, так что просто кивнул и отозвался высоким: «Угу». Лежалось не то чтобы славно. Растревоженные раны поднывали, голова гудела, а в голый зад упирался внушительно крепкий уд, вынуждая беспокоиться волей-неволей. Впрочем, все проблемы решились сами собой, когда на жаждущее внимания возбуждение легла горячая ладонь. — А проверим-ка мазь этого дурня, мм? — проворковали на ухо вкрадчиво, бархатисто. Зачарованный интонацией, Дунк вполне согласно замычал и послушно толкнулся навстречу подставленному кулаку. Он понял, на что подписался, лишь когда второй рукой Лионель однозначно смял его зад. В нос ударил резкий запах лекарственных трав. Ягодицы ловко раздвинули в стороны, и срамного отверстия коснулся скользкий палец. Дунк весь напрягся и подался вперёд, приникнув ближе к ласкающей спереди ладони и уйдя тем самым от настойчивого внимания сзади. — Я вставлю в тебя пальцы, — сообщил о своих намерениях Лионель. Никакой уверенности озвучивание очевидного, впрочем, не прибавило. — Это приятно, просто не зажимайся. — Может, не надо? — слабо проблеял Дунк. — Тебе со мной сперва и ложиться-то было тревожно. Но ведь нравится? — в подтверждение своих слов Лионель широко прошёлся по члену ладонью. Отрицать очевидного Дунк не стал и быстро кивнул. Чувствовать плотную хватку на члене действительно нравилось, очень. Но он сильно сомневался, что пальцы в заду подарят такие же славные ощущения. — Так вот это тоже приятно, — продолжил Лионель, потираясь лицом о его шею. — Просто дай показать. И сам потом с моих пальцев не слезешь. Дунк сдавленно всхлипнул, почувствовав новое прикосновение к голому заду. Не настойчивое, вполне ласковое. В голове мелькнула шальная мысль, что, может, всё же стоило согласиться? Почему нет, когда Лионель был с ним так чуток? Насиловать он не собирался, более того, делал приятно. Так почему не попробовать? Между ягодиц скользнули щедро смазанные персты, прежде чем Дунк толком успел на что-то решиться. А потом возражать стало поздно, ведь палец Лионеля оказался внутри. Без каких-либо неприятных ощущений. Приятного, впрочем, тоже было мало — вставленный в зад палец просто находился внутри неприметным пришельцем, и от него было ни жарко ни холодно. Дунк сиротливо сжался, пытаясь уловить какие-то новые ощущения нанизанной на Баратеоновский перст частью тела, как вдруг палец внутри провернулся, надавил, и внутри всё разлилось странным теплом. Лежащий в ладони член дёрнулся, крепчая, и с губ сорвался тихий стон. — Приятно, скажи? — протянул Лионель сзади и повторил то движение внутри, вызвав новый жаркий прилив. Дунк тихо застонал, в душе не желая признаваться: ни насколько было приятно, ни как нравилось ощущать Лионеля. Всего — чуткие руки внутри и снаружи, жаркое дыхание прямо на ухо, терпкий запах пота, вина и трав. Когда внутрь заскользили двумя пальцами, Дунк застонал снова, надрывнее. Стало почти больно, но не от ран или резкости проникновения. От жгучего, сковавшего всё тело вожделения. Лионель, кажется, не понимал, настолько Дунк близко. Драл его своими ловкими, умелыми пальцами безжалостно, до дрожи в коленях, до сорванного голоса, до помешательства. Он то и дело горячечно шептал на ухо, спрашивая, по нраву ли происходящее, а после получения положительных ответов принимался жёстко выцеловывать загривок и шею. Видят Боги, Дунку не просто нравилось. Происходящее сводило с ума. И крепкая хватка на члене, и жгучие поцелуи на коже, и пальцы в заднице, и пьянящий запах — больше всего. Всё это дурманило так сильно, так беспощадно, что он даже не понял, в какой момент сделалось слишком много. Так ярко, что стало невмоготу. Сказать что-либо, как-то предупредить о своём финале он не успел. Лишь сдавленно заскулил, заливая подушку слюной и слезами, будучи не в силах издать хоть какого-то членораздельно звука. Лионель, впрочем, таким поворотом дел оказался ничуть не расстроен: усмехнулся у него за спиной вполне довольно и звонко чмокнул в висок. Дождавшись, когда Дунка перестанет потряхивать в сладких отгласах удовольствия, он медленно потянул пальцы наружу. Те вышли с громким хлюпаньем, и Дунк, смущённый звуком даже больше, чем испачканными семенем покрывалами, инстинктивно сжался. Впрочем, он расслабился сразу, стоило Лионелю, утерев ладони о простыни, обнять его одной рукой поперёк груди, а второй — огладить по взмокшему заду. — Разморило тебя, да? — проворковал Лионель на ухо, прижавшись сзади тесно и сильно. — Славно, — выдохнул он, не дожидаясь ответа. Дунк уже повернул было голову с целью изречь что-нибудь кроме бессвязной череды звуков — поблагодарить, предложить взаимную руку помощи, в конце концов, — но зашёлся изумлённым возгласом. Ведь пальцы Лионеля вдруг совершенно нагло, без какого-либо предупреждения скользнули в его беззащитно раскрытый с недавнего раза зад снова. Дунк беспокойно застонал, завозился и кое-как обернулся через плечо. — Ты отдыхай, — произнёс Лионель таким тоном, будто обсуждал с ним охоту или чистку оружия. — А распалишься вновь, и продолжим, — улыбнулся он дико и потянулся к его губам с неприкрытым намерением поцеловать. Дунк опешил настолько, что даже не стал противиться: послушно приоткрыл рот навстречу и замычал в поцелуй, когда пальцы внутри плавно задвигались. — Блядские боги, — прохрипел он, оторвавшись от чужих губ. — Вот уж точно, — тепло усмехнулся Лионель ему в рот и поцеловал снова. — Да нет же, я, — Дунк упёрся затылком в подушку. — Как тут отдохнёшь-то, с пальцем в заду. — С двумя, — невозмутимо поправил Лионель, подмигнув. — Тебе неприятно? — спросил он уже серьёзнее на раздавшийся следом стон. — Нет, — честно отозвался Дунк: было много, жарко и совсем немного — стыдно, но не неприятно. — Тогда отдыхай, — шепнул Лионель и, нырнув к шее, принялся лениво выцеловывать ему загривок. Несмотря на слабость, усталость и недавний финал, новый порыв желания нахлынул быстро и сильно. Не то дело было в волнующей близости Лионеля с его запахом, вкрадчивым шёпотом и коронной улыбкой. Не то — в тройке пальцев, ужасно умело раздражающих изнутри. Не то в другой руке, что нежила низ живота с бёдрами и время от времени трогала крепнущей член. А может, и в мейстерских зельях — Дунк не знал. Знал только, что в какой-то момент начало хотеться так сильно, что он сам неловко притёрся задом к голому бедру Лионеля. Тот что-то зашептал, понятливо сжал его налившийся член в кулаке и, прихватив зубами кожу на шее, спросил: — Я зайду? Ответить Дунк не успел: входить в него начали прежде. Не успел он также ни сжаться, ни испугаться, таким неожиданным было проникновение. Боли он, впрочем, совсем не почувствовал. Растянутый зад слегка жгло, но ощущения от скользящей по члену ладони сполна компенсировали слабые неудобства. Сжав взмокшую подушку, Дунк скосил глаза вниз. Ходящие по возбуждению вниз-вверх красивые пальцы блестели от мази ужасно пленительно, и он громко застонал, зажмурившись. — Вытащить? — тут же раздалось позади, и вторжение прекратилось. Пришлось собрать все силы в кулак, чтобы выдавить: — Н-нет, я… мне хорошо. — Отрадно, — протянул Лионель вкрадчиво. Дунк слышал — он улыбался. — Как думаешь, тебе удастся слегка согнуть эту ногу в колене? — спросил Лионель и ласково погладил его по бедру. Сделать, как просили, удалось без труда — рана даже не заныла. Лионель приласкал его снова, затем — назвал славным, и от бархатистой похвалы вдруг сделалось так жарко, так хорошо и так сладко, что Дунк застонал снова, громче, чем прежде. Лионель чему-то тепло усмехнулся, плавно толкнулся внутрь и продолжил наглаживать по твёрдому стволу. — Славный и чуткий, — произнёс он тем же тихим, гортанным, пробирающим до печёнок тоном. — Нравится, как я тебя трахаю? Дунк отозвался хриплым, согласным стоном. Чего уж тут, ему нравилось. Очень сильно, до слёз и до дрожи. — Когда согласишься, я увезу тебя в Штормовой Предел, — продолжил шептать Лионель, неспешно двигаясь в нём. — И там сделаю своим ещё много раз. Дунк застонал снова, всё так же согласно, никак не противясь. Его не спрашивали, и сейчас это было не нужно. Сейчас это было другим — не поиском ответов, не уговором, не клеймением. Сейчас была только страсть, сжигающая его мучительно малым, тлеющим пламенем. — Лионель, — позвал он внезапно прорезавшимся голосом. — М-м-м? — А можно быстрее? — А ты попроси. — Я прошу. Дунк сдавленно взвыл, когда по ягодице вдруг прилетело звонким шлепком, а после текущее предсеменем возбуждение контрастно нежно потёрли у са́мой головки. — Давай поусерднее, — подсказал Лионель и вовсе замер внутри, лишая даже той малости, что давал до этого. — Пожалуйста, — выдавил Дунк, облизнув пересохшие губы. — Я очень хочу. Я прошу… Лионель усмехнулся, и по заду прилетело снова, но больше он мучить не стал: взявшись за его возбуждение снова, начал двигаться сильно и быстро, ритмичными, неглубокими толчками. Дунк честно пытался предупредить, когда вновь оказался у грани. Он даже смог выдавить глухое, заполошное: «Я сейчас», но Лионель не слушал — продолжал беспощадно вбиваться в его пульсирующее нутро, вытягивая вместе с физическим извержением всю душу, всю суть. Дунк почти лишился сознания от терпкого наслаждения и изнеможения, когда почувствовал разливающийся внутри жар. Закончив, Лионель всем весом привалился к нему, рассеянно целуя, куда придётся, и не вытаскивал до тех пор, пока Дунк не завозился сам. Его растраханный, текущий семенем зад Лионель вытирал со всей нежностью, а после зачем-то смазал той самой, пахучей смесью снаружи и одним пальцем — внутри. Сопротивляться Дунк не стал, даже особо не смутился — сил не осталось. Так что просто остался лежать, позволяя ухаживать. Себя, судя по шороху ткани, Лионель обтёр следом и, пристроившись сзади, взялся бережно вытирать ему живот. — Что скажешь насчёт моего предложения? — спросил Лионель, ловко орудуя какой-то яркой тряпицей в обход его ран. «Плащом», — подсказало ещё плывущее на отголосках удовольствия сознание, — «Своим клятым расшитым плащом». Дунк и простонал бы что-то наперекор — где это видано, убирать семя парчой, — да только никаких слов на лорда Баратеона у него не осталось. Только восторженные ругательства. — Мы выдвигается завтра. В Штормовой Предел, — откинув плащ на пол, продолжил Лионель как ни в чём не бывало. Дунк глухо охнул, когда ему помогли перевернуться на спину, и выдавил сбивчивые слова благодарности. Лионель довольно фыркнул. Подтолкнул ему под шею вторую подушку и протянул открытую флягу. — Так что? — спросил он вновь и, улёгшись на живот, привалился рядом. — Поедешь со мной? — Мне надо обдумать, — с трудом выдавил Дунк, отхлебнув добрую половину. — Как скажешь, — махнул рукой Лионель. — Думай в своё удовольствия хоть до завтрашнего полудня, — его лицо окрасилось дьявольски белозубой улыбкой. — А я пока позабочусь о том, чтобы склонить чашу весов в свою сторону.