Фантазия

Небольшая фантазия:

(Лёгкое шуршание ткани, скрип нейлонового спальника. Холодный воздух пахнет сырой землёй, пылью и металлом. Где-то далеко, за стеной палатки, воет ветер в горах. Я лежу на спине, глаза закрыты, но сознание уже не спит — оно проваливается в липкую, горячую яму только что пережитого.) Чёрт. Не «чёрт» даже. Что-то более ёмкое, грубое, солёное, как кровь на губах. Но мозг, ещё наполовину прилипший к краю сновидения, выдаёт только это детское, беспомощное ругательство. Я не открываю глаза. Знаю, что увижу: тёмный свод палатки, слабый серый свет сквозь ткань, контуры снаряжения, и — в двух метрах от меня, в своём спальнике — его. Николай. Рысь. Сопит тихо, ровно, как большой, уставший зверь. Я слышу это сопение. Оно реальное. Оно здесь. А то… то было не здесь. Пахнет потом. Моим. Липким, острым, отличным от обычного запаха усталости после марш-броска. Это запах… возбуждения. Стыда. И ярости на самого себя. Я лежу неподвижно, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Оно сбито, сердце колотится где-то в горле, пульсирует в висках. В паху — тупая, постыдная тяжесть, остаточное напряжение. *Опять.* Не просто «опять». Последние полгода это стало… фоном. Навязчивым, неотвязным гулом на заднем плане сознания. Как шум генератора на отдалённой заставе. Ты привыкаешь, но он никогда не стихает. Только сейчас этот гул прорвался в такой откровенный, подробный, *осязаемый* кошмар. Нет, не кошмар. Желание. Самое подлое из всех возможных. В палатке было тесно. Не по-настоящему, а так, как бывает во сне — пространство сжимается, границы стираются. Он лежал рядом. Не так, как сейчас — каждый в своём мешке, на почтительном расстоянии, продиктованном уставом и негласными правилами двух профессионалов. Нет. Близко. Тело к телу. И я… я *имел* его. Эта мысль заставляет что-то ёкнуть глубоко внутри, между рёбер, — стыд, смешанный с диким, животным удовлетворением. Он был крупнее, сильнее — всегда был, чёрт возьми, два метра против моих ста восьмидесяти пяти, плечи, которые не всегда влезают в стандартные люки БТР, — но во сне это не имело значения. Во сне *я* доминировал. Чувствовал его сопротивление — не слабое, нет, сильное, яростное, борьбу мышц под моими руками, сдавленный стон, который он пытался заглушить, закусив… что? Рукав? Собственный кулак? Во сне детали расплывались, но *ощущение* — его челюсти, его рта — было пугающе реальным. Жарко. Влажно. Унизительно для него. И для меня — потому что я этого хотел. Хотел так, что аж зубы сводило. А потом — резкий обрыв. Провал в холодную реальность. И это сопение. Оно, чёрт побери, звучит почти невинно. Я медленно, с предельным контролем, поворачиваю голову вправо. Глаза привыкли к полумраку. Его спальник — тёмно-зелёный, камуфляжный бугор. Из верхнего отверстия торчат чёрные, коротко стриженные волосы. Он лежит на боку, спиной ко мне. Широкие плечи ритмично поднимаются и опускаются. Он спит. По-настоящему спит. Не знает, что только что было в моей голове. Не знает, что уже больше полугода эта гниль точит меня изнутри. *Три проститутки.* Мысль встаёт перед внутренним взором резко и без прикрас. Три раза за последние четыре месяца в увольнении. В разных городах. Все — скуластые, с тёмными, раскосыми глазами, которые в полутьме гостиничных номеров могли бы… могли бы сойти. Я не признавался себе *зачем*. Говорил себе — стресс, разрядка, физиология. Но после, куря у окна и глядя на грязный снег во дворе, ловил себя на том, что переигрываю в голове моменты, подменяя одно лицо другим. Более резкое. Более знакомое. С саркастической ухмылкой, которая может смениться ледяной серьёзностью за долю секунды. Это слабость. Непростительная. Опасная. Я отвожу взгляд на потолок палатки, где конденсат собрался в мутную каплю. Мысли, неудержимые, как паводок, несутся назад, в прошлое, которое и привело к этой поганой точке. Восемнадцатилетний сопляк, только что из училища, с взглядом, полным вызова всему миру. *«Рысь»*. Тогда это прозвище звучало как насмешка. Он и был насмешкой — на всё забивший, умный до дерзости, с яйцами из титана, но абсолютно не признающий авторитетов. Мой авторитет в том числе. Я, тогда ещё сержант, орал на него до хрипоты. Ставил наряд вне очереди. Гонял до седьмого пота на плацу, пока он, едва держась на ногах, смотрел на меня не ненавистью, а… каким-то холодным, аналитическим презрением. Как на шумную помеху. Я пытался его сломать. Унизить. Однажды, после особенно вопиющего нарушения, заставил мыть сортиры зубной щёткой перед всем взводом. Он мыл. Молча. А потом, встретившись со мной взглядом, медленно, демонстративно сплюнул. Не в мою сторону. Просто на землю. Но посыл был ясен: *Ты и твои методы — грязь. Я их вижу.* Я хотел его выгнать. Мечтал об этом. А потом была та операция. Пограничный рейд, всё пошло к чёрту, связь мертва, группа отрезана. Трое суток по горам, с одним ПП на двоих, без еды, с раной у него в боку — осколок, который он выковырял сам, без звука, только губы побелели. На третьи сутки я свалился. Просто ноги отказали. Пустота в голове, в животе. Лёг на мёрзлую землю и смотрел в серое, низкое небо. Снежинки падали на лицо, таяли. Я думал, что это конец. И тогда он, окровавленный, еле держащийся, подполз, засунул мне под голову свой рюкзак, укрыл меня тем, что было — своим телом, своей курткой. И сел рядом, прислонившись спиной к скале, стволом наготове. *«Дрейфуешь, капитан»*, — сказал он хрипло. Не «сержант». Впервые — «капитан». Хотя звания у меня тогда ещё не было. И мы говорили. Не помню о чём. Обо всём и ни о чём. О том, зачем всё это. О том, что осталось там, в «мире». У него — мать, больная, в крохотной квартире в промзоне. У меня — пустота, которую тогда я заполнял только службой. Оказалось, эта пустота у нас общая. Лёд тронулся. Не растаял, нет. Но дал трещину. Потом было предательство в отряде. И эта чёртова, случайная улика, которая легла на него. Я, с перекошенным от ярости и недосыпа лицом, пришёл к нему ночью. Прижал к стене, нож к горлу. В его глазах в тот момент… Боже. Это было не страх. Это было *разочарование*. Такое глубинное, такое тотальное, будто я вылил ушат ледяной воды не на него, а в него, прямо в душу. Он молча протянул мне папку. Чистые, как слеза, алиби. Доказательства. И когда я ослабил хватку, он был быстрее. Его пистолет (мой же, кстати, я не заметил, как он его выхватил) упёрся мне под челюсть. *«А если это был такой хитрый манёвр, чтобы снять с себя подозрение, капитан? А то выходит, доверия между нами нет. Ты — предатель, Джон.»* Его голос был тихим, абсолютно ровным. Но в нём звучала такая боль, что мне стало физически плохо. Мы тогда вместе вычислили настоящего крысу. И я, перед строем, перед командиром, взял всю вину за самоуправство на себя. Он подошёл ко мне после разбора полётов. *«Зачем? Я бы и так отгремел. Не впервой.»* *«Это несправедливо было»,* — ответил я. И это была правда. Первая полностью честная фраза, которую я ему сказал. Дальше… годы. Они накладывались друг на друга, как слои копоти на стволе. Братья по оружию. Потом — друзья. Хотя слово «друг» кажется слишком мягким, гражданским для того, что между нами. Мы видели друг друга в говне и крови, в слезах и в рвоте. Я держал его, когда он трясся после первого допроса с пристрастием, который ему пришлось вести. Он не кричал, не плакал тогда — его просто вырвало от осознания того, на что он способен. Потом он отмывал меня от блёвотины в сортире казармы, когда я напился вусмерть после одного проваленного (не по нашей вине) дела, где погибли civilians. Мы спасали друг другу жизни столько раз, что счёт давно потеряли. Спали в окопе в обнимку, потому что мороз был под сорок, и тепло одного тела было вопросом выживания. Его запах — порох, дешёвое мыло, холодный металл и что-то ещё, сугубо его, — стал для меня таким же знакомым, как запах собственной кожи. И где-то в этом всём, в этой адской смеси из крови, доверия, ярости и быта, проросло это… это другое. Не братское. Не товарищеское. Что-то тёмное, плотское, голодное. Что-то, что заставляет меня нанимать проституток с его чертами лица. Что-то, что порождает сны, от которых я просыпаюсь вот так — потный, возбуждённый и бесконечно одинокий в двух шагах от него. Три месяца назад. Я вызвал его к себе в кабинет, когда пришёл приказ о присвоении ему лейтенантских погон. Я не имел права говорить. Но чёрт с этими правами. Я хотел видеть его реакцию. *Его*. Когда я сказал, он просто замер. Его большие, всегда немного насмешливые глаза стали круглыми, как у ребёнка. Он моргнул раз, другой. А потом — сработала муштра, глубоко въевшаяся, несмотря на весь его бунтарский дух. Он вскочил, встал по стойке «смирно», грудь колесом, подбородок вверх. Чёткий, как на параде. Но я видел — уголки его губ дёргались, сдерживая улыбку, а в глазах бушевал настоящий ураган из гордости, недоверия и дикой радости. *«Это не официальное объявление, лейтенант. Можно по-человечески реагировать»,* — пробурчал я, отводя взгляд к бумагам, чтобы скрыть своё собственное, дурацкое, расплывающееся лицо. Он расслабился, сел на стул перед столом (без разрешения, конечно, наглец) и прошептал: *«Спасибо, Джон.»* Не «капитан». *Джон.* И в этом «спасибо» было больше, чем за погоны. Была благодарность за всё. За годы. За доверие, которое когда-то чуть не раздавили. И вот теперь я лежу здесь, с этой… пакостью в голове и в теле. Предаю всё это. Каждый совместный пройденный ад, каждую спасённую жизнь, каждую кружку дерьмового кофе, выпитую на рассвете перед вылетом — я предаю это грязной, животной фантазией. Я тихо, стараясь не скрипеть, поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Смотрю на его сгорбленную спину. На мощный затылок. На ухо, прижатое к подушке. Он доверяет мне. Спокойно спит, пока я стою на посту. Или должен стоять. А я? Я хочу его. Не как брата по оружию. Не как друга. Я хочу его так, как мужчина хочет женщину. Жестко, властно, без остатка. Хочу слышать, как он стонет подо мной не от боли, а от чего-то другого. Хочу видеть, как теряется его насмешливый контроль. Хочу быть причиной этого. Это отвратительно. Это против природы того, что мы построили. Против всех наших неписанных законов. И самое поганое — я не могу это вырвать из себя. Оно стало частью ландшафта. Как шрам от пули на плече. Только этот шрам — внутри, и он гноится. Ветер снаружи завывает громче. Палатка вздрагивает. Николай во сне что-то бормочет — неразборчиво, по-русски. Потом поворачивается на другой бок, лицом ко мне. Его черты в полумраке кажутся мягче, моложе. Длинные прямые ресницы (он всегда злился, когда кто-то замечал эти «девчачьи» ресницы) лежат на скулах. Рот слегка приоткрыт. Он выглядит беззащитным. Уязвимым. И в этот момент я понимаю самую страшную вещь. Это не просто похоть. Не просто извращённая реакция на годы стресса и близости. Нет. Я его люблю. Не «очень сильно ценю как бойца». Не «готов за него жизнь отдать». А люблю. По-взрослому, по-мужски, со всей этой грязью, ревностью, желанием обладать и страхом потерять. Люблю его сарказм, его честность, его яйца, его ум, его молчаливую заботу, когда он подкладывает мне дополнительную пайку после тяжёлого дня, делая вид, что не замечает. Люблю то, как он смотрит на мир — без иллюзий, но и без циничного отчаяния. Люблю ту силу, которая в нём, и ту рану, которую он прячет ото всех, кроме меня. И я никогда, *никогда* не скажу ему об этом. Потому что это убьёт всё. Наше братство. Наше доверие. Нашу способность работать вместе, спасать друг друга. Он посмотрит на меня так же, как тогда, с ножом у горла — с тем же ледяным разочарованием. Или, что ещё хуже, с жалостью. А я не переживу его жалости. Я медленно, очень медленно поднимаю руку. Протягиваю её в пространство между нашими спальниками. Останавливаюсь в сантиметре от его лица. Не касаюсь. Просто чувствую исходящее от его кожи тепло. Дышу тем же воздухом, которым дышит он. Вот он. Мой Рысь. Мой лейтенант. Мой грех. Моя единственная, самая страшная и самая настоящая слабость. Я закрываю глаза. Отдергиваю руку. Засовываю её в спальник, сжимаю в кулак, пока ногти не впиваются в ладонь. Боль помогает. Немного. Завтра будет холодно. Будет операция. Будет риск, грязь, адреналин. Будем прикрывать друг другу спины, как делали это сотни раз. Он будет шутить саркастично, я буду бурчать в ответ. Всё будет как всегда. А эта ночь, этот сон, это признание самому себе — останется здесь. В этой палатке. В этом липком холоде перед рассветом. Ещё один секрет, который я унесу с собой в могилу. Их у меня уже много. Этот — просто самый тяжелый. Я переворачиваюсь на спину. Снова смотрю на ту же каплю на потолке. Делаю глубокий, беззвучный вдох. Выдыхаю. Собираю себя по кускам. По одному. Капитан Джон Прайс. Не человек с разорванной на части душой. Капитан. Есть задача. Есть долг. Есть он, которому нужно обеспечить тыл. Всё остальное — не имеет значения. Снаружи ветер стихает. Наступает та предрассветная тишина, что бывает только в горах — абсолютная, давящая. Я лежу с открытыми глазами и жду утра. Жду, когда он проснётся, потянется, хрипло скажет: «Холодно, блять, как в морге. Кофе будет, капитан?» И я кивну. Скажу что-нибудь грубое. И мы пойдём делать свою работу. Как всегда.