В сердце чащи

Ветви хлестали по лицу и рукам, коряги так и норовили поднырнуть под сапог, чтобы повалить на землю, а надвигающиеся сумерки мешали разглядеть путь, но Дунк продолжал упорно брести по единственной заметной тропе. Время от времени та исчезала, общаясь в высокие заросли и болотистые сосняки. Впрочем, стоило только отчаяться, тропа появлялась вновь, ведя за собой и оставаясь единственным ориентиром. Когда стемнело окончательно, а понуро бредущий за ним конь начал сбиваться с пути, Дунк опустился на голую землю и в усталом, бессильном унынии пнул лежащую под ногой корягу. Как бы ни хотелось продолжать обманываться, настало время признать — он заблудился. Да так основательно, что теперь выход на оставшийся далеко позади тракт смогли бы разыскать разве что боги. Или сам дьявол. Дунк с силой провёл рукой по лицу, горестно вздохнул и достал флягу. Осталось немного, но на какое-то время должно будет хватить, а там, авось, он опять выйдет к болоту. Вот надо же ему было потащиться в эту чащобу! Ехал бы себе по тракту и дальше, но нет. Он ведь был рыцарем, и просто не мог проигнорировать раздавшийся из чернеющего леса истошный мужской крик. Уже потом, скача по вихляющей между деревьями дороге, Дунк зашёлся смутным осознанием, что голос не только отдаляется, но становится глуше и ниже. Сперва он не придал странности внимания — пустился в ещё более резвый скач, чтобы нагнать, непременно достигнуть. Бес его знает, зачем, но ему было просто необходимо обнаружить голосящего. Опомнился он слишком поздно — светлый перелесок превратился в непроглядную чащу, глас стих окончательно, а никакой дороги, что привела бы обратно, позади и в помине не было. Была только извилистая, едва различимая тропа, что вела дальше, вглубь. И Дунк, лишённый иных путей, ступил в чащу. В отчаянии проклиная все данные обеты и свой дурной слух вместе взятые, он и не заметил, как допил разведённую кислым вином воду. Но жажда, равно как и снедающая разум усталость продолжили мучить всё сильнее. Скрепя сердце, Дунк встал — не помирать же ему здесь, в самом деле. Его дух всё ещё был крепок, да и в ногах чуялась сила. Он перевёл взгляд на Грома. Тот щипал какой-то куст — кажется, молодой орешник — и повернул голову сразу, стоило тихо присвистнуть. Кажется, коню краткая передышка прибавила сил — ступил он за Дунком без всяких протестов, со странной бодростью перескакивая через коряги. Дунк брёл долго. Ноги сделались совсем деревянными, во рту пересохло. И вот, глубокой ночью, когда он уже начал спотыкаться о собственные ноги, а унылое отчаяние завладело вновь, в самой дремучей, чёрной чаще послышались… отзвуки музыки? Он невесело хохотнул, остановившись. Вот и настал час конца. Он свихнулся в этом лесу окончательно. Или же сами черти вылезли из своих преисподней с жутковатыми песнопениями, чтобы утащить его грешную душу вниз, в самое глубокое пекло. Дунк привалился плечом к могучему стволу сосны и прислушался. Сперва показавшаяся замогильной, музыка, однако, на деле оказалась вполне себе задорной, даже славной. Покусав губы ещё с пару минут в тяжких раздумьях, он решился: пожал плечами и, потянув Грома за поводья, побрёл на звук. В конце концов, что ещё ему оставалось делать? По мере приближения музыка становилась громче, веселее. Вскоре впереди забрезжил и свет. Совсем не похожий ни на дневной, ни на живой — пламя от факела или лампы, — свет мелькал разноцветными бликами, окрашенными в совсем уж причудливые тона: зелёный и красный, синий и ярко-оранжевый. Подобравшись к источнику шума и света так, чтобы можно было разглядеть, но самому остаться спрятанным в тени деревьев, Дунк опустил загораживающие обзор еловые ветви и замер с раскрытым ртом. На внушительной поляне, окружённой лесом, творился самый настоящий шабаш, нечистый разгул! Посреди прогалины пылал здоровенный костёр — только пламя в нём было не жёлтым. Оно горело всеми цветами радуги попеременно, переливаясь неестественными магическими всполохами. Вокруг плясала самая разная нечисть: и полуголые рыжие девки, и черти с телами мужчин и головами диких зверей, и мертвенно-бледные упыри. Музыка же гремела безо всяких игрецов, рождаясь словно из ниоткуда. Чуть поодаль, с другой стороны поляны возвышались столы с невиданными яствами, а на небольшом костерке стоял котёл с бурого цвета жижей, из которого здоровый краснокожий бес черпал огромным уполовником, щедро наливая всем желающим. Во главе же всего этого пёстрого безобразия возвышался трон, сплетённый из хвойных ветвей. На нём восседал внушительных размеров чёрт. Обычный мужчина с голым торсом, если не считать покрытых ровным слоем шерсти ног с копытами, точно у оленя, и огромных ветвистых рогов на голове, украшенных мхом. Не то чтобы Дунк видел в своей жизни великое множество оленей или мог считать себя знатоком, но он готов был поклясться — таких здоровенных рогов не могло быть ни у одного известного зверя из существующих на земле. Сглотнув вставший поперёк глотки тяжёлый ком, Дунк пару раз быстро моргнул. Но видение не рассеялось. Черти всё так же продолжали плясать вокруг костра, пить, горланить песни и притопывать в такт льющейся из воздуха музыке. Сидящий на троне бес тоже никуда не исчез, разве что развалился ещё более вальяжно. Дунк тихо охнул, заприметив, что голову главного чёрта венчала нежная корона из нарциссов и ландышей. Отчего-то именно эта странность из всех показалась самой чудно́й — где это вообще было видано, чтобы в разгар осени откуда ни возьмись появились весенние цветы? Дунк стоял так — раскрывши рот и во все глаза глядя на творящийся в нескольких ярдах от него беспредел, — до тех пор, пока музыка вдруг не сделалась тише. Неладное он почуял слишком поздно. К тому моменту, как Дунк уже собрался тикать отсюда, пока черти не съели, он с унылой безнадёгой обнаружил, что ярко-жёлтые глаза рогатого беса смотрят прямиком на него, пронзая своим свечением все ветви, за которыми он прятался. Сделалось и боязно, и по-странному приятно одновременно. Проникновенный, достающий до самой души взгляд связывал по рукам и ногам, но в то же время отделял от всех остальных, придавая их молчаливому знакомству сокровенности. Остатки здравого смысла вопили мотнуть головой или хотя бы моргнуть. Во что бы то ни стало прервать этот дикий, внезапный контакт. Но он продолжил смотреть. Дунк глядел и глядел, как мутное золото бесовых глаз переливается по мере его приближения, как тонет в их отражении полная луна. Он отмер, лишь когда воцарившуюся вокруг гулкую тишину прервал властный возглас: — Выходи. Вздрогнув, Дунк проморгался и оглянулся по сторонам. Вокруг всё ещё был спасительный полумрак лесной чащи, а сам он стоял за ветвями, но черти больше не прыгали вокруг костра, не горланили песен и не вкушали яств. Все они, как один, смотрели прямо на него, будто подражая этому рогатому. Споро рассудив, что бежать в лес было не менее самоубийственной затеей, чем лезть на дьявольские пляски, Дунк шагнул из-за деревьев на свет. — Здрав будь, воин, — произнёс рогатый бес. Голос его был низким, гортанным, и первым же словом пробрал до мурашек. Пусть речь и прозвучала на чистом общем наречии, Дунк сперва растерялся так, словно услышал полную околесицу, настолько чарующим, чудны́м показался глас беса. — И тебе того же, хозяин, — ответил он со слабой дрожью. — И я… я рыцарь, — зачем-то добавил он, сглотнув. — Вот как? — густая смоляная бровь взлетела вверх, и бес усмехнулся, демонстрируя ровный ряд белых зубов и острые, точно у волка, клыки. — Рыцарь, слыхали? — воскликнул он, обращаясь к нечистым. Те заворчали что-то негромкое, но вполне беззлобное. — И как твоё имя, рыцарь? — Дунк, — по старой привычке и не иначе, как с перепугу, выдал Дунк данное при рождении имя. — Кхм. Сир Дункан Высокий, — выдавил он и нахмурился, запоздало припомнив старое поверье: не называй нечисти своего имени, не то его вовеки лишишься. — Теперь и ты представься, — выпалил он, подняв глаза к витым рогам. Раз уж он уже совершил глупость и выдал всё подчистую, так пускай и этот чёрт раскрывает ему теперь своё имя: слыхал он, что и в нечистом имени сила своя имелась. Не помнил, правда, какая, но что-то в том явно было. Бес в ответ лишь расхохотался. Остальные подхватили его внезапный приступ веселья гоготом и притоптываниями. — Зачем ты пожаловал на мой праздник, Дункан Высокий? — тон сделался вкрадчивым, но в нежной бархатистости так и сквозило подвохом. — Ближних моих обижать пришёл, рыцарь? Али дарами меня подкупать, дабы милость сыскать? Дунк шумно сглотнул. Бить чертей? Искать милости? Боги помилуйте, неужто бес думал, будто он забрёл сюда по собственной воле? Да он и предположить не мог, что в этом лесу может происходить нечто подобное, ещё с четверть часа назад! — Я… я заблудился, — выдал он, как есть, во всеобщем молчании. Бес смотрел на него с пару бесконечно долгих секунд так, будто Дунк только что произнёс несусветную чушь, а затем вдруг разразился оглушительным хохотом. Остальные прыснули следом, хлопая в ладоши и подпрыгивая. — Звучит вразумительно, твоя правда, — выдохнул бес, отсмеявшись. — Что же, веселись, раз уж пришёл! — сообщил он, широким жестом обведя поляну. — И скакуна своего оставляй, пускай отдыхает. Мой дом — твой дом, так и знай. — Благодарю тебя, хозяин, только вот… — Зови меня Лионель, — перебил бес, махнув рукой почти царственно. По поляне вновь разлилась музыка, ещё задорнее и громче, чем было до этого. Потерявшие к нему былой интерес, черти начали пускаться в пляс. — Благодарю, Лионель! — воскликнул Дунк, перекрикивая взыгравшую с новой силой музыку. — Только может ты лучше расскажешь, как мне выбраться к тракту? — решился попытать удачи он. — Никаких трактов здесь нет на многие лиги, — громогласно отозвался Лионель, почесав левый рог. — Да и какие тракты? Ночь на лугу! Ты лучше выпей с нами. Едва Дунк успел опомниться, как к ним подошёл нечистый с медвежьей головой и телом человека. В руках тот держал здоровенные чаши. Лионель взялся за зелье сразу. Дунк, дабы не попрать гостеприимства хозяина, тоже взял в руки кубок, но пить не стал — больно подозрительной была жижа: тёмно-бордового цвета, она шла крошечными пузырьками и испускала дым, но судя по температуре чаши, была холодной. — Уважь меня, пей, — произнёс на его замешательство Лионель почти вкрадчиво и приник к своему напитку. Переведя взгляд с пьющего беса на напиток, Дунк отважился: поднёс чашу ко рту и, не нюхая, сделал пару больших, судорожных глотков. Вопреки ожиданиям — отчего-то думалось, что пить придётся человечью кровь, не иначе, — зелье оказалось сладким, точно цветочный мёд. Оторвавшись от чаши, Дунк принюхался. Ничем противным действительно не пахло, совсем наоборот — пряными травами, луговыми цветами и хмелем. — Что, по нраву тебе? — хохотнул Лионель, уже опустошивший свою чашу до дна. — Ну же, пей! И Дунк выпил. Всё до капли, одним махом. Стоило только опустошить свою чашу, как по всему телу от сердца до каждого члена разлилось приятное тепло, а усталость сняло, как рукой. — Что за диво, — выдавил Дунк, изумлённо причмокнув. Лионель на его реакцию разразился новым приступом хохота, откинул чашу куда-то за спину и, с силой приобняв его за плечи, потянул через всю поляну к столам. Остановился он у самого длинного и жестом пригласил сесть. Дунк подчинился — «Отчего бы и нет? Ничего плохого бес пока не вытворил», — и громко охнул, внезапно обнаружив Лионеля сидящим прямо напротив. И когда только успел перемахнуть через стол?.. — Угощайся, — Лионель широким жестом обвёл ломящийся снедью стол и улыбнулся. Сопротивляться не было ни смысла, ни желания: раз уж его не стали травить напитком, смысл был умерщвлять едой. Яства были поистине разнообразны. Чего здесь только не было: и самая разная дичь, приправленная солью и специями, и какие-то неведомые фрукты, по форме и — да простят Боги, — цвету напоминающие глазные яблоки, и начинённые невиданными грибами и ягодами пироги. Всё было так вкусно, так пряно и так сладко, что вся та еда, которую доводилось пробовать раньше, меркла в сравнении, и Дунк будто пробовал пищу впервые. Лионель сидел напротив, но не ел. Зато внимательно смотрел, как угощается Дунк, и не иначе, как нутром почувствовал, когда он наелся досыта: улыбнулся так сыто, будто сам только что плотно отужинал, подпёр бородатый подбородок ладонью и заговорщическим шёпотом поинтересовался: — Любы ли тебе танцы? — Кому ж не любы, — искренне выдохнул Дунк. Он догадался, к чему всё идёт, когда Лионель вскочил прямо на стол, звонко цокнув копытами. Танцевать не особо хотелось — куда бо́льшим было желание просто отдохнуть. Съесть ещё пару сладких ягод в форме глаз, запить всё тем живительным зельем и заснуть прямо здесь, улёгшись руками и грудью на стол. — Тогда уважь меня, рыцарь, — прошелестело в са́мом мозгу, и Дунк вложил руку в раскрытую ладонь, прежде чем толком успел осознать. Он плясал бок о бок с бесом, казалось, целую вечность, и это было хорошо. Лионель оказался мужиком до того весёлым и заводным, что Дунку то и дело приходилось напоминать себе, с кем именно он имел дело. Впрочем, бесова компания не мешала ни горланить неизвестные песни, ни плясать с другими чертями вокруг костра, ни во всю глотку кричать, подбадривая Лионеля, пока тот непристойно извивался, крутя задом вокруг обвитого тёрном шеста. Когда дело дошло до прыжка через костёр, что возвышался посреди поляны геенной огненной во плоти, Дунк был уверен, что не сдюжит. Что сгорит заживо, вспыхнет этим адским пламенем, как охапка хвороста, но он перепрыгнул, даже не опалив ног. Черти вокруг засвистели и заулюлюкали, когда он приземлился прямо в объятия их предводителя. Лионель огласил поляну диким хохотом. Дунк тоже засмеялся. Ему было весело. Так, как не бывало, наверное, никогда в жизни. И петь, и плясать, и перепрыгивать через пламя, языки которого доставали до самых небес. Лионель рядом смеялся заливисто и громко, от души, заражая собой, пьяня крепче, чем вино. И когда его вновь потянули за руки в неизвестном направлении, Дунк не был против. Он смотрел лишь на Лионеля — на его витые рога, блестящие в лунном свете кудри с проседью, голую спину со звёздной россыпью родинок. С тем же задором и без всяких сомнений Дунк позволил утянуть себя на трон из еловых ветвей. Так уж вышло, что Лионель уселся первым, и Дунку пришлось рухнуть прямо к нему на колени. Он растерянно усмехнулся, но решил не подыматься: тем более, что его вдруг обняли за плечи и притянули так близко, что стало возможно почувствовать чужое дыхание — пряное, отдающее сладким напитком и травами. — А знаешь, Дункан Высокий, — начал Лионель вкрадчиво. — Оставайся ты здесь, с нами. Будешь веселиться от заката до рассвета, петь, плясать, что захочешь, — предложил он и, широко улыбнувшись, вдруг потёрся кончиком носа о его. — Дался тебе этот тракт. О его нос потёрлись снова. Дунк вместо ответа фыркнул: борода задела губы, и стало щекотно. А мгновением после его губ тронули снова, на этот раз — поцелуем: коротким и мягким. — Что, — выдавил Дунк, едва от него отстранились. Возмущения, негодования — все слова застряли в глотке, оставив ему лишь лихорадочно хватать воздух раскрытым ртом, точно выброшенная на берег рыба, настолько сильным было изумление. — Что ты делаешь? — Веселюсь, что ж ещё, — протянул Лионель, и потёрся носом у него за ухом, а после втянул воздух, не скрываясь, нюхая так откровенно, что сделалось жарко. — Но это… Никаких приличных слов не хватало, чтобы описать, а новый поцелуй — в шею, в то самое место за ухом — лишил даже связных мыслей. Ведь по спине побежали сладкие мурашки, и Дунк с трепетным отчаянием понял, что это было… приятно? — Дикость какая-то, — сумел-таки сформулировать он, собрав волю в кулак. Но Лионеля это замечание как будто совсем не волновало: не обращая ровно никакого внимания на вялые попытки отстраниться и неотзывчивость, он продолжил изучать шею Дунка губами, то и дело шумно принюхиваясь. — Что, так воняет? — выдал в итоге Дунк вместо всех вертящихся на языке препирательств: отчего-то этот вопрос взволновал больше всех прочих, ведь он как раз помылся днём ранее. — Ты пахнешь крепко, — выдохнул Лионель, даже не подумав оторваться от его шеи. Только Дунк собрался уточнить, в каком это смысле, как Лионель вдруг прижался к нему ещё теснее и доверительно сообщил: — От твоего духа у меня встаёт. Как у тебя — от моего, — добавил бес и вдруг опустился ловкой рукой ему прямиком промеж ног. Дунк весь взвился, чуть не соскользнул с покрытых шерстью колен, но Лионель удержал: с недюжинной силой перехватил рукой за пояс, а второй — с нажимом потёр в паху. С губ сорвался тихий стон, прежде чем Дунк попытался отстраниться снова. — Вот дьявол, — охнул он, сжав голые плечи беса. Не надо было видеть, чтобы понимать — он возбуждён, сильно. Но Дунк всё же глянул вниз и охнул снова: широкая мужская ладонь накрывала его пах почти полностью и смотрелась до сладких мурашек порочно. — К твоим услугам, — довольно фыркнул Лионель и принялся потирать настойчивее. Было тревожно и боязно, в ещё — приятно до дрожи. Лионель гладил тягуче и сильно, не отрываясь ни на миг, вынуждая всё внизу живота разливаться крепнущим пламенем. — Лионель, здесь же… все смотрят, — выдал последний довод Дунк, пряча пылающее лихорадочным румянцем лицо в густых волосах: пах бес и правда чертовски пленительно. — Никто не смотрит, — тот же отозвался Лионель. Дунк нашёл сомневающимися глазами чужие — ясные волшебными отсветами, смеющиеся. — Никому нет дела, — повторил Лионель, улыбаясь. — Давай, проверь сам, — предложил он. И Дунк проверил. На свою беду отвёл взгляд от гипнотизирующего золота глаз напротив и посмотрел. Вокруг костра, прямо на голой земле, творилось нечто. Черти, и до того не особо одетые, совсем голыми резвились с такими же обнажёнными девками. Упыри пили кровь стонущих жертв, и те не были против: и мужчины, и женщины сами подставляли укусам шеи, руки и бёдра. Кто-то предавался страсти громко, издавая дикие вои и рыки; кто-то тихонько стонал, шипел и поскрипывал, отдаваясь любовникам; кто-то вовсе молчал, не имея возможности или желания что-либо произносить. Поляна полнилась самыми разными звуками, но ничто больше не напоминало о былых плясках и песнях: теперь всё вокруг расцвело совсем другими, сладострастным красками. — Уважь меня, Дунк, — проворковал на ухо Лионель, чувственно сжав его между ног. Закусив губу, Дунк пару раз быстро моргнул и даже мотнул головой, гоня невесть откуда всплывшую мысль: а ведь покамест лесной бес и вправду не делал ничего плохого, более того, с ним было дьявольски хорошо. Так может, хорошей выдастся и близость? — Но я не… у меня не было, — стыдливо признался он и повернул голову обратно, к бесу, уже не пытаясь отстраниться. — Вот как? — протянул Лионель лукаво, но в чистом золоте его глаз не мелькнуло и доли удивления. — Это ничего, — улыбнулся он, дождавшись короткого кивка. — Тебе будет хорошо со мной. Я не обижу. Отчего-то в последнем Дунк не сомневался ни капли. Да он не сомневался и в остальном, только вот всё равно не мог с собой ничего поделать и продолжал нерешительно мяться, совсем как девица первой ночью. На радость или несчастье Лионель всё решил за него: потянул в плеч одежду так решительно, что Дунк не успел даже охнуть, а после поступил так и с тем, что было ниже пояса. — Мёрзнешь? — спросил Лионель, сверкая совсем уж шальными глазами. Дунк замотал головой, но, кажется, задрожал лишь сильнее, когда к бедру вдруг прижались характерной внушительной твёрдостью. — Да не робей ты, — тепло усмехнулся Лионель, поглаживая его по спине. — Держись за меня. Дунк ухватился за бесовы плечи, точно утопающий — за деревянную балку, и опомниться не успел, как вдруг оказался уложен на невесть откуда взявшиеся шкуры. Он растерянно заморгал, оглядываясь по сторонам. Действительно, под ним был мех — тёмный, почти чёрный и удивительно мягкий, как будто ненастоящий. Сбоку раздался громкий стон, следом — глухой стук. Дунк повернул голову и тут же пожалел: на расстоянии пары вытянутых рук, не больше, тот самый чёрт, который черпал варево из котла, драл сзади сплетённое из ветвей и листьев создание, похожее скорее на живое дерево, чем на человека. Густо покраснев, Дунк поспешил вернуться взглядом к Лионелю. Тот усмехнулся, погладил его по пылающей щеке, и внезапно серьёзно спросил: — Заставлю их всех исчезнуть, хочешь? И будем одни. — Н-нет, — слабо проблеял Дунк, от перспективы побеспокоить резвящихся друг с другом нечистых отчего-то испытав ещё более жгучий стыд, чем от уже имеющихся обстоятельств. — Славно, — широко улыбнулся Лионель. — Тогда давай сделаем так… Он устроился на боку лицом к Дунку, подложив под голову свёрток из шкуры, и раскинул руки, приглашая в объятия. Отказывать больше не хотелось — желание сделалось слишком крепким, чтобы избегать ласковых рук, а сам Лионель так и соблазнял своей тёплой улыбкой. Дунк несмело прильнул к бесу, приобняв того в ответ. — Вот так, да, — протянул Лионель гортанно на ухо, взялся за его ногу и настойчиво потянул себе на бедро. — Закидывай, не страшись. Помявшись с мгновение, Дунк позволил утянуть конечность за колено наверх и, подумав, сам прижался поближе, чтобы на пробу потереться бедром о шерсть. Покрывающий нижнюю часть тела Лионеля волосяной покров оказался ещё мягче, чем шкура, на которой они возлежали. Дунк с интересом потянулся руками к бесовым бёдрам, прежде чем толком успеть осознать, что творит. Нет, это ж подумать только, как тёмная шерсть на животных ногах вообще может быть такой шелковистой? — Нравлюсь? — спросил Лионель, судя по выражению на наглом лице, уже прекрасно зная ответ. — Да, — признался Дунк и повёл бёдрами, уже без особого стеснения касаясь шерсти своим естеством. Лионель усмехнулся с нескрываемым довольством, привалился к нему всем своим весом, вжимаясь между ног и мохнатыми бёдрами, и своим горячим возбуждением, поцеловал в край рта, не настаивая, но явно испрашивая разрешения на поцелуй. «Эх, была не была!» — решился Дунк и сам наклонил голову, встречаясь с пьянящими губами своими. Они целовались долго и пылко, иногда сталкивались зубами, и в такие моменты Дунк робел, пытался отстраниться, но Лионель не пускал — приникал к губам ещё жарче, сильнее, и всё тёрся своим крепким пахом о его. Когда накал желаний сделался таким лютым, что Дунк принялся сам бесстыже вертеться, закидывать ногу выше и дёргать бёдрами навстречу необходимому трению, его беззащитно открытый зад вдруг крепко сжали в ладонях. На мгновение стало боязно, и Дунк невольно весь сжался. — Я тебя не обижу, — повторил Лионель хриплым шёпотом и опалил ухо кусачим поцелуем. Дунк кивнул, отвечая безмолвным: «Знаю», — и, краснея, оттопырил задницу, позволяя. Какое-то время Лионель просто мял его ягодицы. Вкупе с жарким шёпотом на ухо и трением спереди это было приятно, да настолько, что Дунк сперва даже не заметил, как шустрые пальцы скользнули между и тронули срамное отверстие. Очнулся он, лишь когда чудны́м образом смазанный палец начал проникать внутрь. — Лионель? — позвал он заполошно, замерев на месте. — М-м-м? — отозвался бес, продолжая беспардонно совать палец ему в зад. — Что ж ты тво-о-ох!.. Дунк прикусил язык и на пробу покрутил тазом, искренне не понимая, что такого бес сделал внутри, отчего прошибло таким странным удовольствием. — Не нравится? «Да-нет-не-знаю», — сорвались с языка нескладной кашей, и Дунк вперился беспомощным взглядом бесу в лицо. — Понравится ещё больше, когда я вставлю сам, — пообещал Лионель, растянув губы в хищном оскале. Дунк и возразил бы, да не особо хотелось, ведь своим чутким пальцем Лионель надавил внутри снова так славно, что налитый желанием член слабо дёрнулся, зажатый между их животами. Лионель не обманул. Наигравшись с его задом рукою всласть, он начал вставлять — сокрушительно медленно, заполняя нежно, по дюйму. Но когда вогнал полностью и совершил первый мягкий толчок, Дунк с удивлением застонал, осознав — так оказалось действительно лучше, чем на пальцах. Внушительный, изогнутый кверху бесов хрен распирал на грани болезненного, но и давил прямо туда, куда нужно, не менее плотно. На новом вторжении Дунк застонал снова, громче, засучил ногами в попытках раздвинуть их шире и оказаться ещё ближе, не понимая, плохо ему или хорошо. Звонко прилетевший по заду шлепок отрезвил совсем слабо, зато тихая просьба привела в чувство почти сразу: — Не жмись так, — шепнул Лионель и погладил по ягодицам сокрушительно нежно. В и без того растянутом до предела нутре сделалось как будто ещё более скользко и полно, по бёдрам потекло вязким, чуть тёплым, и Дунк сдавленно замычал, не понимая. — Всё в порядке, — заверил Лионель, вовсю вылизывая его шею. — Это чтобы легче пошло. Ну же, не жмись. Как только удалось мало-мальски расслабиться, бес задвигался снова. Сперва он входил медленно, плавными короткими толчками, точно проверяя, насколько податливо Дунк раскрывается под него на каждом лёгком движении. Когда же Дунк начал подаваться навстречу сам, Лионель стиснул его бёдра и ускорился, набирая темп с таким рвением, что на мгновение стало боязно. Но лишь на мгновение, а после Дунк с надсадными стонами принялся подставляться, прогибаясь в пояснице и пытаясь насадиться глубже. Под конец Лионель уже драл его так, что шли искры из глаз, горло саднило от стонов, а в нещадно натёртом заду всё хлюпало чудно́й смазкой на каждом резком толчке. Кончить хотелось безумно, и Дунк то бесстыдно крутил задом, подаваясь навстречу бесову хрену, то лихорадочно притирался к намокшему от предсемени меху на его животе. Он уже не обращал внимания ни на окружающий шум чужой страсти, ни на текущую по бёдрам липкую влагу, ни на горячечный шёпот самого Лионеля, ласкающий уши неведомым, гортанным наречием. Был только слипшийся на чужом животе мех спереди и таранящий здоровый хрен с тыла, и ему не хватало совсем немного этого дичайшего сочетания, чтобы зайтись чистым наслаждением. Накрыло его неожиданно. Лионель вдруг взял и просунул руку между их животами, а после сжал его изнывающее в преддверии финала естество в кулаке. Этого оказалось достаточно, чтобы Дунк глухо вскрикнул и излился на бесовы пальцы сильно и сладко. Тот кончил следом: совершил ещё один резкий толчок и спустил прямо внутрь. Дунк вымученно застонал, когда из него вышли. Из не желающей сомкнуться сходу дырки потекло, и он уцепился дрожащими пальцами за Лионеля, зажмурился, пряча пылающее лицо у того в изгибе плеча. Тихое, вкрадчивое: «Всё хорошо», — диковинным образом раздалось в са́мом мозгу, а после его по пояс накрыли чем-то мягким, тяжёлым. — Оставайся со мной, рыцарь, — мурлыкнул уже вслух Лионель, совсем как дикий кот. — Мне надо… Дунк запнулся. Мысли путались в голове, ускользали и гасли, словно искорки в тлеющем кострище. Он поднял плывущий взгляд, пытаясь сфокусироваться на лице Лионеля. Его нечеловеческие, адски красивые глаза светились блуждающими огнями. — Надо идти, — сумел-таки выдавить Дунк, борясь с сонливостью. — Зачем же? — Лионель улыбался ему чутко, нежно. — Оставайся, Дункан Высокий. Чуть шероховатые, надёжные руки баюкали в объятиях, гладили щёки, шею и плечи. Сухие губы коснулись по центру лба. — Мне правда, — Дунк кашлянул, но в голосе не прибавилось силы, — правда надо… Договорить не удалось. Чарующий сон сморил раньше, чем звуки облачились в слова, а перед закрывающимися глазами всё стояли чужие — горящие плавленым золотом и дьявольским светом. Проснулся Дунк засветло. Солнечные лучи ласкали лицо и голые руки, не давая замёрзнуть. Остальная же часть его нагого тела была прикрыта звериными шкурами — огромными, тёплыми и тяжёлыми. Лежал он тоже на шкурах, и те, кажется, были ещё шире, простираясь по земле размерами невиданных зверей. Вокруг было тихо и пусто: только лес шелестел своими ветвями, да Гром мирно щипал траву ближе к лесу. Ничто не напоминало о вчерашнем безудержном буйстве, разве что кроме огромного пепелища по центру поляны. Пожалуй, если бы не оно, не вытоптанная от ночных плясок земля и не ложе из шкур, на котором он возлежал в одиночестве, Дунк бы вовсе решил, что нечистый шабаш ему просто привиделся или приснился. Он от души потянулся, широко зевнул и оглянулся в поисках своих пожиток. Те обнаружились рядом, на шкурах. Всё тело отдалось приятной болью, стоило сесть, но сердце вдруг кольнуло странной тоской, и Дунк поймал себя на мысли, что, пожалуй, был бы вовсе не прочь поутру очнуться в объятиях того рогатого беса, что закуролесил его до потери сознания. — Лионель, — произнёс он вполголоса, припомнив имя главного чёрта, и губы невольно тронуло улыбкой. Дунк дотянулся до фляги. Та оказалась полной. — Я же вчера… «Точно осушил всё подчистую», — потонуло в собственном тихом смехе. — Заботливый-то какой, вот чертяка, — качнул головой Дунк и хлебнул. По языку приятно прокатилась пряная сладость того самого, вчерашнего зелья, и сразу сделалось как-то бодрее. Дунк всласть потянулся снова, стал на ноги и принялся одеваться. Все вещи оказались на месте, даже монеты, а сам он был на удивление чистым, словно перед уходом Лионель каким-то магическим образом сумел умыть его, не побеспокоив сна. Более того, взявшись за плащ, он обнаружил что-то новое — маленькое, с напёрсток величиной, оно выпало, стоило по привычке встряхнуть плотную ткань. Подняв вещицу с земли, Дунк присмотрелся. Крошечная статуэтка, вырезанная, судя по всему, из кости, напоминала оленью голову. Только рог почему-то был лишь один. Из задумчивости вырвал раздавшийся в чаще мужской крик. Дунк встрепенулся, поднял голову. Звук шёл с юго-востока и был не истошным, а скорее каким-то задорным и радостным, похожим на зов. Возглас повторился вновь, как будто чуть дальше. Спрятав резную фигурку за пазуху, Дунк поспешил к коню — у кромки леса как раз виднелась тропа.