Жалость для убийцы

За окном падал снег. Он падал уже несколько часов — Роджер заметил это ещё когда парковал машину внизу. Тогда ему показалось, что снег идёт слишком тихо для такого ветреного вечера. Сейчас, стоя в дверном проёме чужой квартиры, он понял: снег не был тихим, это всё вокруг него было мёртвым. Комната была погружена в полумрак. Настольная лампа освещала только стол и два стула, а всё остальное скрывалось в густых тенях. Старая мебель едва различалась: шкаф, кровать, этажерка с книгами — всё было покрыто толстым слоем пыли, который, казалось, не убирался годами. Роджер стоял у порога, не снимая пальто. Снег медленно таял на его плечах, пропитывая ткань, но он не чувствовал холода. Точнее, чувствовал, но где-то очень глубоко, на уровне, где холод уже не отличался от страха или злости. Он пришёл сюда как детектив. Он хотел задать вопросы, предъявить обвинения и надеть наручники на человека, которого искал три месяца. Три месяца бумажной работы, бессонных ночей, поисков ниточек и мёртвых тел, которые вели в никуда. А теперь этот человек сидел за столом и пил чай. Дайл не обратил внимания на звук открывшейся двери. Он сидел вполоборота, облокотившись на стол, и смотрел в сторону окна. Перед ним стояла чашка. Роджер заметил тонкую струйку пара над ней, хотя нет, это был не пар. Чай был холодным, и уже давно. Молочная плёнка у его края уже схватывалась. Дайл выглядел... никак. Это было самым страшным. Если бы он был напряжён, Роджер бы понял. Если бы он был испуган, Роджер смог бы найти нужные слова. Если бы он злился, кричал, угрожал или даже плакал — это было бы нормально. Люди всегда так себя ведут, когда детектив приходит за ними. Но Дайл просто сидел, глядя в окно, и молчал. Он не выглядел уставшим в обычном смысле слова. Не той усталостью, которая приходит после тяжёлого дня или бессонной ночи. Это была усталость, которая въедается в кости. Которая делает глаза пустыми, а движения — медленными, потому что спешить просто некуда. Некуда и незачем. Роджер стоял в дверях слишком долго. Он понимал это, но не мог сдвинуться с места. Его ноги будто вросли в пол. На лестничной клетке щёлкнул автоматический выключатель — старая проводка, вечная проблема этих домов. Наконец он заговорил. Дайл: Ты всё-таки пришёл. Голос был тихим, спокойным и ровным. Роджер не сразу ответил. Он заставил себя оторвать ноги от пола и шагнуть внутрь. Половица под ногой жалобно скрипнула. Роджер: У меня есть вопросы, — голос прозвучал слишком громко и резко. Дайл: Конечно есть. — Дайл медленно повернул голову. В его глазах не было ни насмешки, ни страха, ни даже любопытства. — У тебя всегда находятся вопросы. Удивительно, но почему-то ответов всегда меньше, зато вопросов навалом. Он не говорил этого со злобой, а просто констатировал факт. Роджер прошёл в комнату. Тени сгущались за его спиной, словно комната не хотела его впускать, а теперь, когда он вошёл, — не желала выпускать. Он остановился напротив стола, положив руку на спинку стула. Дерево было холодным и шершавым. Роджер: Ты знаешь, зачем я здесь. Дайл: Знаю. — Дайл кивнул. — Три месяца. Четыре эпизода. Два трупа, если я правильно помню. Или уже три? Я сбился со счёта. Роджер: Ты сбился со счёта? — Роджер не сдержал усмешки, но усмешка вышла злой. Дайл: Вру. — Дайл чуть наклонил голову. — Не сбился. Три. Просто хотел посмотреть на твою реакцию. Роджер сжал челюсть. Роджер: Ты хоть понимаешь, что я могу прямо сейчас... Дайл: Что? — перебил Дайл. — Арестовать? Стрелять? Кричать? — он говорил всё так же ровно. — Ты можешь всё это, но ты не сделаешь. Роджер: Почему это? Дайл: Потому что ты уже понял. Роджер замер. Роджер: Чего понял? Дайл не ответил. Он просто смотрел на Роджера с пустым выражением лица, и этот взгляд вызвал у Роджера холодок по спине, совсем не такой, как от мокрого пальто. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Роджер внимательно вглядывался в лицо мужчины. За свою карьеру он видел множество лиц — подозреваемых, свидетелей, жертв и преступников. Он умел распознавать ложь на расстоянии и ощущать страх за несколько кварталов. Однако лицо Дайла было непроницаемо. Не так, как закрываются люди, когда лгут. Не так, как это делают те, кто испытывает страх. Это была иная закрытость — когда человеку уже всё равно, видят ли его. Когда ему безразлично всё на свете. И вдруг Дайл шевельнулся. Медленно, очень медленно, он потянулся к ящику стола. Роджер мгновенно напрягся. Тело среагировало быстрее головы — плечи пошли вниз, правая рука дёрнулась к кобуре, вес сместился на носки. Он был готов прыгнуть в любую секунду, сбить Дайла с ног, выбить ящик, если оттуда появится ствол. Но из него действительно появился ствол. Дайл положил его на стол. Это был револьвер. Это был тяжёлый воронёный револьвер с барабаном на шесть зарядов. Он был старым, но в отличном состоянии — даже в тусклом свете лампы его маслянистая поверхность блестела. Роджер хорошо разбирался в оружии и раньше видел такие модели. Они до сих пор работают безупречно, как часы. Роджер: Что это за цирк? — спросил он, не убирая руки с кобуры. Дайл не ответил. Вместо этого он взял револьвер. Его движения были медленными, даже слегка сонными. Большой палец нащупал защёлку и нажал на неё. Барабан откинулся в сторону, провернувшись на оси с сухим металлическим шелестом. Тр-тр-тр-тр-тр-тр — шесть пустых гнёзд прокрутились перед глазами. Затем Дайл полез в карман. Роджер напрягся ещё больше. Из кармана появился патрон. Один. Маленький, твёрдый, с тускло блестящей гильзой и тёмным кругляшом капсюля. Дайл держал его двумя пальцами, как обычно держат сигарету или монетку, перед тем как подбросить. Дайл: Смотри. И вот он вставил патрон в барабан. Раздался тихий звук — металл коснулся металла, и патрон встал на место с едва уловимым щелчком. Дайл слегка провернул барабан, позволяя ему провернуться под собственным весом. Патрон исчез из виду, погрузившись внутрь. Затем Дайл резким движением захлопнул барабан. Щелчок. В тишине комнаты этот звук прозвучал подобно удару грома. Роджер вздрогнул. Роджер: Ты с ума сошёл? Голос его сорвался. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. Сердце забилось быстрее, хотя он приказывал ему не биться. Дыхание сбилось, хотя он приказывал себе дышать ровно. Дайл поднял на него глаза. Дайл: Сядь, — сказал он. Голос был всё таким же ровным. Роджер: Я не сяду. Дайл: Сядь — повторил Дайл. — Ты пришёл задавать вопросы. Так задавай, но сначала сядь. Роджер стоял, сжимая спинку стула. Костяшки пальцев побелели. Он смотрел на револьвер, лежащий на столе, и в голове у него проносились варианты. Выстрелить? У него есть свой ствол. Он быстрее. Он всегда был быстрее. Он выхватит, выстрелит, и всё кончится, не успев начаться. Но Дайл не тянулся к оружию. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на Роджера так, будто читал книгу. Будто знал конец и просто ждал, когда читатель перевернёт последнюю страницу. Дайл: Ты боишься, — сказал Дайл. Это не было вопросом. Роджер: Я не боюсь. Дайл: Ты боишься. — Дайл слегка наклонил голову. — И это нормально. Страх — это естественная реакция. Именно страх отличает живых от мёртвых. Роджер: А ты, значит, живой? Дайл задумался на мгновение, а может, и на несколько секунд. Дайл: Не уверен. Роджер выдохнул. Сам не заметил, как задержал дыхание. Он сел. Стул скрипнул под его весом. Роджер положил руки на стол, потом убрал — не хотел, чтобы руки дрожали. Положил на колени, снова убрал. В конце концов просто сложил их перед собой и постарался не думать о том, что в метре от него лежит заряженный револьвер. Дайл едва заметно улыбнулся. Впервые за весь вечер. Улыбка была странной: она не была злой, доброй или насмешливой. Просто… улыбка. Дайл: Скажи мне, детектив, — начал он. Голос его звучал почти мечтательно. — Люди ведь любят рассуждать о том, что жизнь бесценна. Любят говорить, что её не измерить деньгами, что она выше любых благ, что она — главный дар. Роджер молчал. Дайл: Но мне всегда было интересно, — Дайл чуть подался вперёд, и свет лампы упал на его лицо, высветив глубокие тени под глазами, — сколько она стоит на самом деле. Он слегка повернул револьвер на столе. Тот описал медленную дугу и замер ровно посередине, между ними. Дуло смотрело куда-то вбок, но Роджер всё равно чувствовал его тяжесть. Металл, дерево, шесть гнёзд и один маленький кусочек свинца. Роджер: Я не собираюсь играть в твои игры. Дайл: Это не игра. Дайл поднял взгляд. В его глазах что-то мелькнуло. На мгновение, всего лишь на мгновение, Роджеру показалось, что он увидел бездну. Именно бездну — пустоту, в которой нет ничего, кроме самой пустоты. Она просто существует, потому что должна существовать. Дайл: Это вопрос. Тишина снова заполнила комнату. Роджер слышал, как стучит его сердце. Слышал, как тикают старые часы на стене — он только сейчас их заметил, большие, с маятником, который медленно качался взад-вперед. Слышал, как за окном продолжает падать снег. Слышал всё сразу и ничего одновременно. Дайл молчал, давая ему время. Дайл: Русская рулетка, один патрон. Шесть ячеек. По очереди нажимаем на курок, рано или поздно патрон сработает. Роджер: Нет. Ответ Роджера был мгновенным. Он даже не думал — тело ответило раньше головы. Но Дайл не спорил, он просто пожал плечами. Дайл: Тогда можешь уйти. Роджер замер. Роджер: Что? Дайл: Можешь уйти, — повторил он. — Дверь открыта, на улице идёт снег, у тебя есть пальто. Ты можешь дойти до машины, завести её и уехать. Завтра вернёшься сюда с ордером, с понятыми и со всей необходимой процедурой. Я никуда не денусь. Роджер: Просто уйти? — переспросил Роджер. Дайл: Конечно, ты же детектив. Ты должен быть рациональным человеком. Дайл откинулся на спинку стула. Дерево тихо скрипнуло. Дайл: Рациональные люди не рискуют жизнью из-за глупых философских экспериментов. Они соблюдают процедуру, пишут отчёты, ходят по инстанциям. Но знаешь, что я заметил за свою жизнь? — Дайл смотрел прямо на него. — Люди часто говорят, что ценят жизнь. Говорят, что готовы на всё ради неё. Но когда наступает момент доказать это — когда им предлагают поставить жизнь на кон, не на словах, а на деле... Они вдруг понимают, что их жизнь стоит меньше, чем они думали. Он сделал паузу. Дайл: Ну или больше. Я пока ещё не решил. Роджер сидел, не шевелясь, и смотрел то на револьвер, то на Дайла, а затем снова на револьвер. В душе Роджера боролись два человека. Один из них — полицейский, который знал все правила и процедуры, а также выполнял приказы. Этот человек должен был встать, надеть наручники и доставить подозреваемого в участок, потому что так было правильно и так говорилось в инструкциях. Второй же был просто человеком. Ему было страшно, но и любопытно. Внезапно он осознал, что за три месяца слежки ни разу не задал себе вопрос: «Зачем мне нужен этот Дайл? Почему он не спал ночами, перелистывая старые дела? Почему он рискнул войти в эту квартиру один, без подстраховки, без ордера и вообще без ничего?» Первый голос в его голове требовал встать и уйти. Второй же молчал, но его молчание было очень громким. Роджер медленно снял пальто. Ткань оказалась тяжёлой от растаявшего снега. Он повесил пальто на спинку стула, и тот качнулся под дополнительным весом. Затем он сел обратно. Дайл наблюдал за ним с лёгким интересом. Дайл: Решил остаться? Роджер не ответил. Он смотрел на револьвер. Роджер: Ты первый. Дайл качнул головой. Дайл: Нет. Гость начинает. Роджер: Боишься? Дайл: Нет. Дайл слегка наклонился вперёд. Свет лампы снова упал на его лицо, и Роджер заметил, что под глазами у него не просто тени, а глубокие впадины. Такое бывает у людей, которые месяцами не спят, или у тех, кто спит, но не получает полноценного отдыха. Дайл: Просто интересно, что ты выберешь, когда поймёшь, что это не игра. Роджер пристально рассматривал револьвер. В свете лампы его металл тускло поблескивал, а рукоятка из тёмного дерева была отполирована временем. Курок был опущен, барабан находился на месте. Внутри был один патрон, но его расположение оставалось загадкой. Роджер протянул руку, и его пальцы коснулись металла. Он чуть не отдёрнул руку, почувствовав холод револьвера. Не просто прохладный, а ледяной, словно его только что принесли с мороза. Холод пробежал по его пальцам, к запястью и дальше по руке. Он взял револьвер в руку. Он был тяжёлым, даже тяжелее, чем его собственный табельный. Старинный, но добротный металл, литые детали — никакого пластика. Такое оружие можно передавать по наследству. Он поднял глаза на Дайла, который сидел неподвижно, сложив руки на столе, и просто ждал. Роджер: Ты серьёзно? Дайл: Абсолютно. Роджер: Если я сейчас выстрелю... Дайл: Ты не выстрелишь. — Дайл чуть улыбнулся. — Ты же полицейский. Ты не имеешь права стрелять в безоружного. Роджер: У тебя в руке был револьвер пять секунд назад. Дайл: Был, а теперь он у тебя. Значит, я безоружен. Роджер сжал челюсть. Он ненавидел, когда его загоняли в угол логикой. Особенно такой кривой, но неоспоримой логикой. Роджер: И что мне делать? Дайл: Просто нажать на курок. Роджер, не отрывая взгляда от револьвера, медленно поднял его. В свете лампы металл сверкнул, а дуло уставилось в потолок. Однако Роджер ощущал его вес, холод и смертоносность. Он поднёс револьвер к виску, и металл коснулся кожи, обжигая холодом. Роджер замер. Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в виске прямо под дулом, а пальцы, сжимающие рукоятку, вспотели. Тишина давила на него. За окном падал снег, часы тикали, а Дайл не отрывал взгляда от него. Роджер закрыл глаза и нажал на курок. Сухой и громкий щелчок раздался в тишине. Боёк ударил по пустой камере, металл звякнул, и этот звон разошёлся по комнате, отражаясь от стен и возвращаясь эхом. Роджер открыл глаза. Он был жив. Опустив револьвер, он заметил, что рука дрожит. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог с собой поделать — рука дрожала. Дайл тихо кивнул. Будто отметил что-то в уме. Будто поставил галочку в невидимом списке. Дайл: Интересно. Роджер: Что интересно? Дайл: Ты нажал. — Дайл чуть кивнул в сторону револьвера. — Не раздумывал слишком долго, не торговался. Просто нажал. Роджер: И что это доказывает? Дайл: Ничего. — Дайл пожал плечами. — Пока ничего. Он протянул руку. Роджер отдал револьвер. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и Роджер почувствовал теплоту руки Дайла. Это было неожиданно — он ожидал, что она будет такой же холодной, как и оружие. Дайл взял револьвер, даже не взглянув на барабан. Он не стал проверять его, прокручивать или оценивать шансы на успех. Просто поднёс к виску и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок, и револьвер оказался пустым. Дайл опустил оружие и положил его на стол между ними. Дайл: Твоя очередь. Роджер внимательно разглядывал револьвер, затем перевёл взгляд на Дайла, а после снова уставился на оружие. В комнате становилось холоднее. Или это просто пот на спине остывал. Роджер: Почему ты это делаешь? Дайл: Хочу понять. Роджер: Что понять? Дайл: Сколько стоит жизнь. Роджер: Именно твоя жизнь ничего не стоит. Ты убийца, тебя будут судить. Посадят, сгноят. Вот цена твоей жизни — пожизненное. Дайл выслушал это спокойно. Дайл: Возможно, а возможно, моя жизнь стоит ровно столько, сколько ты готов за неё заплатить. Он чуть подвинул револьвер к Роджеру. Дайл: Бери. Роджер взял револьвер. Металл уже не казался таким холодным — либо его рука привыкла, либо револьвер нагрелся от их пальцев. Роджер поднёс оружие к виску. Снова ощутил холод металла и стук собственного пульса. Вокруг стояла тишина. Роджер нажал на курок. Раздался щелчок, и в револьвере не оказалось патронов. Он выдохнул, не замечая, что задерживал дыхание. Дайл перевёл взгляд с окна на него. Дайл: Знаешь, — сказал он, беря револьвер, — я читал где-то, что люди, которые играют в русскую рулетку, редко умирают от первого выстрела. Обычно они умирают от пятого или шестого. Потому что к этому моменту они перестают бояться. Или начинают верить, что патрона нет. Он поднёс револьвер к виску. Дайл: А патрон есть. Щёлк. Пусто. Дайл положил револьвер на стол. Дайл: Всегда есть. Роджер брал револьвер уже без дрожи. Рука слушалась. Пальцы сжимали рукоятку ровно, без лишнего напряжения. Дайл: Почему ты стал детективом? Роджер замер, не донеся револьвер до виска. Роджер: Что? Дайл: Ты задавал мне вопросы, теперь я задаю тебе. Почему ты стал детективом? Роджер хотел сказать «потому что кто-то должен ловить таких, как ты». Хотел, но не сказал. Потому что это было неправдой. Роджер: Я не знаю. Дайл: Знаешь. — Дайл смотрел на него в упор. — Просто не хочешь говорить. Роджер молчал. Он смотрел на револьвер в своей руке. Металл, дерево, курок. Шесть гнёзд, одно занято. Четыре щелчка позади, осталось два. Роджер: Я хотел справедливости. Дайл: А-а. — Дайл кивнул, будто ожидал этого ответа. — Справедливости, ну, это классика. Роджер: Что ты имеешь в виду? Дайл: Все хотят справедливости. — Дайл пожал плечами. — Пока она их не касается. Роджер нажал на курок. Раздался щелчок, и он почувствовал, как револьвер опустился. Пустой. Он опустил оружие и протянул его Дайлу. Роджер: Теперь ты. Дайл взял оружие, не стал спешил. Вертел его в руках, рассматривая, будто видел впервые. Дайл: Я тоже когда-то хотел справедливости, давно. В другой жизни. Роджер: И что случилось? Дайл: Я понял, что справедливости не существует. Есть только правила. И люди, которые их нарушают. Он поднёс револьвер к виску. Дайл: И люди, которые их охраняют. Щелчок — и снова пустой барабан. Дайл положил револьвер на стол. Осталось всего два выстрела: один для Роджера, другой для него самого. И где-то между ними — патрон. Роджер не спешил брать оружие. Его руки безвольно лежали на столе, а пальцы были расслаблены. Он смотрел на револьвер и размышлял. О том, как быстро пролетели эти минуты. О том, как странно, что они сидят здесь, вдвоем, и играют в смертельную игру. О том, что за окном продолжает идти снег, и, вероятно, уже намело сугробы. Дайл: Страшно? Роджер поднял глаза. Роджер: А тебе не страшно? Дайл: Мне уже давно ничего не страшно. Роджер: Это неправда. Дайл: Правда. — Дайл чуть наклонил голову. — Страх — это когда есть что терять. У меня ничего нет. Роджер молчал, пристально глядя на человека перед собой. На убийцу, которого он разыскивал три месяца. Внезапно он осознал, что не видит перед собой преступника. Вместо этого он наблюдал лишь пустоту, оболочку, человека, который, казалось, уже покинул этот мир, но всё ещё был способен двигаться и говорить. Роджер: Ты нажимал до меня? Дайл: Что? Роджер: Ты сказал, что тебе ничего не страшно. Значит, ты уже играл? До сегодня? Дайл на мгновение застыл, и в его глазах промелькнуло что-то, что Роджер не успел рассмотреть. Но он был уверен, что это что-то было. Дайл: Играл, — тихо сказал Дайл. Роджер: И сколько раз? Дайл: Достаточно. Ролжер: И выжил? Дайл усмехнулся. Усмешка вышла кривой. Дайл: Как видишь. Роджер смотрел на него. Роджер: Ты специально остался жив? Или повезло? Дайл: Специально, я всегда знал, где патрон. Роджер похолодел. Роджер: Что? Дайл: Я всегда знал. — Дайл чуть подвинул револьвер по столу. — Это же мой револьвер. Я его разряжал и заряжал тысячу раз. Я чувствую вес. Слышу, как патрон ложится в гнездо. Знаю, где он окажется, если провернуть барабан определённым образом. Роджер смотрел на него, не веря. Роджер: Всё это время... Дайл: Всё это время я знал, что мы в безопасности. — Дайл говорил спокойно. — Патрон был. Но он был в том гнезде, которое никогда не выстрелит, если нажимать по очереди. Я рассчитал. Внутри Роджера бушевали чувства. Злость? Облегчение? Это было и то, и другое, и ещё что-то, чему он не мог дать названия. Роджер: Тогда зачем? — спросил он тихо. — Зачем весь этот цирк, если ты знал, что никто не пострадает? Дайл посмотрел ему в глаза. Дайл: Я хотел знать, нажмёшь ли ты. Когда не знаешь наверняка. Когда думаешь, что смерть может быть в следующую секунду. Когда разум кричит «нет», а рука всё равно тянется к курку. Я хотел знать, сможешь ли ты. Роджер смотрел на него. Роджер: И что ты понял? Дайл: Ты нажал. Ты нажимал каждый раз, даже когда оставался последний щелчок. Даже когда шанс был пять к одному. Ты нажал. Роджер: И что это значит? Дайл: Это значит, что твоя жизнь стоит для тебя меньше, чем ответ. Слова повисли в воздухе. Они были тяжелее, чем револьвер. Тяжелее, чем все патроны в мире. Дайл: А теперь, давай сыграем по-настоящему. Его голос изменился. Роджер заметил это не сразу, скорее, почувствовал, чем услышал. Это было похоже на то, как если бы кто-то невидимый повернул выключатель в тёмной комнате, и мрак немного рассеялся. В голосе Дайла появилась жизнь. До этого он говорил как робот. Каждое его слово было взвешенным и лишённым интонации, но теперь в его голосе что-то зашевелилось. Что-то, что лучше бы оставалось безмолвным. Он взял револьвер в руки. Медленно. Очень медленно. С таким благоговением, как если бы это была не просто вещь, а реликвия — священная или проклятая, но всё равно требующая трепетного отношения. Его пальцы легли на рукоятку с нежностью, с какой хирург берёт скальпель или любовник касается щеки спящей женщины. Большой палец нащупал защёлку и нажал на неё. Барабан откинулся в сторону — тр-тр-тр-тр-тр-тр, — шесть пустых гнёзд смотрели на него, сталь матово блестела, и в воздухе витал запах оружейной смазки и чего-то ещё — возможно, пороховой гари, а может быть, просто старой смерти, въевшейся в металл. Дайл вытащил из кармана единственный патрон и положил его на стол. Затем он снова полез в карман. Роджер наблюдал, как на тёмную столешницу один за другим опускаются ещё пять патронов. Маленькие, жёлтые, смертоносные. В тусклом свете лампы они мерцали как драгоценности. Медные гильзы отсвечивали рыжим, а свинцовые головки пуль казались тяжелее самого металла. Шесть маленьких кусочков металла и пороха, способных за полсекунды превратить человека в мёртвое тело. Дайл: Я соврал, патрон был всегда один. — Он чуть наклонил голову, рассматривая патроны с любопытством. — Но я мог бы зарядить все шесть. Мог бы зарядить пять. Мог бы не заряжать ни одного. Я выбрал один, хотел проверить твою смелость, а не твою удачу. Он взял один патрон, зажал его между пальцами и поднёс к глазам, рассматривая. Свет лампы скользнул по гильзе, выхватив крошечную вмятину на капсюле — след от бойка, оставшийся с завода. Дайл: Ты ведь смелый, Роджер. Я это понял сразу, как только ты вошёл. Не каждый детектив придёт один в квартиру убийцы без подстраховки. Не каждый сядет за стол с человеком, которого искал три месяца. Он перевёл взгляд на Роджера. В его глазах больше не было пустоты, они горели темным и голодным огнём. Дайл: Но смелость — это не главное. Роджер: А что тогда главное? Дайл: Главное — знать, ради чего ты рискуешь. Дайл с трудом вставил патрон в барабан. Звук, с которым металл коснулся металла, был едва слышен. Когда патрон занял своё место, раздался едва уловимый щелчок, который прозвучал в тишине комнаты. Дайл: Теперь я не знаю, где он. Я прокручу вслепую, впервые за много лет. Он медленно провернул барабан револьвера, и тот начал вращаться, издавая при каждом обороте щелчки: «щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк». Один раз мелькнул патрон — жёлтое пятно в чёрном круге, второй, третий — и исчез, затерявшись в бесконечном круговороте пустоты и смерти. Эти щелчки отдавались в висках Роджера. Дайл захлопнул барабан. Раздался громкий щелчок. Он положил револьвер на стол, и дерево столешницы глухо приняло металл. Дайл: Хочешь уйти — уходи сейчас. Я не обижусь. Роджер пристально изучал револьвер. Шесть гнезд, и только один патрон. Никто не знает, в каком из них он находится, даже Дайл, который сам заряжал оружие. В комнате воцарилась тишина. Настолько, что Роджер мог слышать, как за окном падает снег. Миллиарды крошечных снежинок касались стекла, и этот звук напоминал ему дыхание самого времени. Игра началась, и теперь всё было по-настоящему. Роджер: А ты? — спросил Роджер. Голос сел, пришлось откашляться. Дайл: А я останусь. — Дайл чуть улыбнулся. — Мне уже всё равно. Роджер: Это неправда. Дайл: Правда. Роджер: Если бы тебе было безразлично, ты бы не стал всё это затевать. — Он обвёл рукой комнату: стол, лампу, револьвер, патроны. Тусклый свет освещал лишь их двоих и орудие смерти. — Ты бы просто сидел и ждал, когда тебя арестуют. А ты играешь. Значит, тебе не всё равно. Дайл на мгновение замер. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то похожее на уважение. Или удивление. Или страх — то самое чувство, с которого начинается любая настоящая эмоция. Дайл: Ты умнее, чем я думал. Роджер: Я детектив. Это моя работа — видеть, когда люди врут. Дайл: И я вру? Роджер: Сейчас — да. Дайл долго молчал. Так долго, что тени на стенах успели немного сдвинуться, а лампа стала издавать более тихий гул — возможно, она перегорала, а может, просто уставала светить в этой комнате, пропитанной запахом смерти. Затем Дайл тихо произнёс: Дайл: Ты прав. Роджер ждал продолжения. Воздух в комнате сгустился, стал вязким, как патока. Дайл: Мне не всё равно. — Дайл смотрел на револьвер. — Мне давно уже не всё равно. Просто я забыл, как это называется. Тот, кому не всё равно, должен чего-то хотеть. А я не помню, чего я хочу. Он поднял глаза, и в них действительно появилось что-то новое. Что-то, похожее на растерянность. На детскую беспомощность человека, который заблудился в лабиринте собственных мыслей. Дайл: Может, поэтому я играю. Чтобы вспомнить. Роджер пристально смотрел на него: на убийцу, на психопата, на человека, который, казалось, забыл, чего хочет от жизни. И вдруг он осознал, что они не так уж сильно отличаются друг от друга. Роджер тоже забыл, зачем стал детективом. Когда-то у него была идея, мечта, что-то светлое. Он забыл, когда в последний раз хотел чего-то просто так, не по работе, не из чувства долга. Он забыл, когда в последний раз чувствовал что-то, кроме усталости и злости. Усталость стала его постоянным спутником, как гул холодильника на кухне, который перестаёшь замечать, но он всегда присутствует. Роджер: Мы оба забыли, — сказал он тихо. Дайл: Наверное — Дайл кивнул. Тишина. За окном всё гуще валил снег. Белая пелена окутывала город, делая его нереальным, словно погружая в мир грез. Где-то внизу проехала машина, и звук её мотора доносился приглушённо, как из глубины. Часы на стене тикали. Размеренно и неумолимо. С каждым ударом секундной стрелки они приближались к чему-то неотвратимому. Револьвер лежал на столе между ними, словно чёрная кошка, пробежавшая между двумя судьбами. Дайл: Кто первый? Роджер протянул руку, и револьвер снова удобно лёг ему в ладонь. Он уже привык к его тяжести — приятной, увесистой тяжести хорошо сделанной вещи. К холоду металла, который, казалось, никогда не нагреется от человеческого тепла. К гладкости деревянной рукоятки, отполированной многими ладонями до состояния старого шёлка. Оружие больше не было для него чужим. Оно стало частью этого вечера, частью этой комнаты, частью его самого. Роджер: Я первый. Дайл кивнул. Роджер поднёс револьвер к виску. Холодный металл коснулся его кожи, обжигая её. Но теперь Роджер не вздрогнул. Он смотрел на Дайла, и его мысли были пустыми. Ни страха, ни сожалений, ни сомнений — ничего. Только ожидание. Тишина стала абсолютной. Казалось, даже часы остановились, и даже снег перестал падать. Палец Роджера лёг на курок. Металл спускового крючка был таким же холодным, как и всё остальное. Он чувствовал его подушечкой пальца, ощущая, как много усилий нужно приложить, чтобы нажать. Дайл: Подожди Роджер: Что? Дайл: Ты не хочешь спросить? Роджер: О чём? Дайл: О чём угодно. — Дайл чуть наклонил голову. — Может, это последний вопрос в твоей жизни. Неужели тебе нечего спросить? Роджер задумался. О чём обычно спрашивают перед смертью? О Боге? О смысле жизни? О том, что будет после? Он вспомнил свою мать, её руки, пахнущие хлебом. Вспомнил отца, который ушёл, когда Роджеру было десять лет, оставив только записку: «Так надо». Вспомнил женщину, которую любил когда-то давно, и то, как сам ушёл от неё, потому что работа всегда была для него важнее. Внезапно Роджер осознал, что ему всё равно. Не на них — на себя. На то, что он так и не спросил, не узнал, не попробовал. Роджер: Нет, нечего. И нажал на курок. Звук выстрела разнёсся по комнате, отразился от стен и вернулся эхом. Так мог бы щёлкать сломанный механизм в груди — сердце, которое забыло, как биться правильно. Роджер опустил револьвер. Рука не дрожала. Удивительно, он ожидал, что будет дрожать, но рука была твёрдой, как камень. Роджер: Пусто. Дайл: Я слышал. Роджер протянул револьвер Дайлу. Дайл взял его, даже не взглянув и не проверив. Он просто поднёс его к виску, будто это было для него обычным делом, как чистить зубы или пить утренний кофе. Как будто приставлять оружие к голове было для него такой же рутиной, как для других — завязывать шнурки. Дайл: Знаешь, я иногда думаю, что смерть — это как сон. Только без снов. Роджер: Философствуешь? Дайл: Пытаюсь. Он спустил курок, но вместо выстрела услышал только щелчок — в револьвере не оказалось патронов. Дайл опустил оружие. И снова протянул Роджеру. Третий раз. Роджер взял револьвер. Его рука лежала на столе, а револьвер — в ладони. Он ощущался тяжёлым и реальным, будто единственное, что было настоящим в этой комнате, кроме снега за окном и странного человека, который сидел напротив. Роджер: Можно вопрос? Дайл: Валяй. Роджер: А ты бы хотел, чтобы тебя кто-нибудь пожалел? Дайл застыл на месте. Револьвер был приставлен к его виску. Рука не дрожала, но в лице появилась едва уловимая перемена. Дайл: Что? Роджер: Ты слышал. — Роджер смотрел на него в упор, глаза в глаза. — Чтобы кто-то пришёл и сказал: «Бедный ты, несчастный Дайл. Как же тебе тяжело живётся, убийца хренов». Чтобы пожалел. Ты бы хотел? Дайл молчал долго, очень долго. Настолько долго, что Роджер уже начал думать, что не дождётся ответа. Наконец, Дайл опустил револьвер и положил его на стол. Он посмотрел на Роджера так, словно видел его впервые. Словно до этого момента перед ним сидел не живой человек, а просто «детектив», «функция», «часть игры». А теперь — личность. Дайл: Знаешь, — сказал он тихо. — Меня никто никогда не жалел. Роджер: Врёшь. Дайл: Нет. — Дайл покачал головой. — Боялись — да. Ненавидели — да. Презирали — сколько угодно. А жалели... — он запнулся. — Жалость — это ведь для тех, кто заслуживает. Для детей, для больных, для дураков. А я кто? Убийца. Роджер: Ты и больной, — тихо сказал Роджер. — Ты сам сказал. Дайл горько усмехнулся, уголки губ поднялись. Дайл: Больных лечат. А меня — ловят. Роджер: Я тебя поймал. Дайл: И что? Жалеешь? Роджер замолчал. Он пристально вглядывался в лицо человека напротив. В лицо того, кто только что приставлял револьвер к своему виску. В лицо убийцы. В лицо человека, который сейчас смотрел на него с таким выражением, словно от его ответа зависела вся его жизнь. Роджер: Не знаю. Ещё не решил. Дайл кивнул. Дайл: Честно. Это хорошо. Пауза. Дайл: А знаешь, — сказал вдруг Дайл, — наверное, хотел бы. Роджер: Чего? Дайл: Чтобы пожалели. — Он смотрел куда-то в сторону, на снег за окном. — Хотя бы раз. Хотя бы кто-то, хотя бы... не знаю... за что-то. Часы неумолимо отсчитывали секунды. Между ними на столе лежал револьвер, уже не такой устрашающий, а просто металлический предмет. Роджер: Может, поэтому ты и играешь?Чтобы кто-то обратил внимание? Дайл повернулся к нему, глаза его блестели. Дайл: Может, а может, я просто хочу, чтобы меня остановили. Роджер: Я остановлю. Дайл: Знаю, знаю. Роджер: И в тюрьме тебя точно никто жалеть не будет. Дайл: Знаю. — Дайл чуть наклонил голову. — Но ты уже спросил. А это... это уже почти жалость. Роджер внимательно смотрел на него. И тут его осенило: этот человек, убийца, психопат, монстр — сейчас он впервые за долгое время ведёт искренний разговор с кем-то. Он не притворяется, не пытается манипулировать. Он просто делится своими мыслями. Роджер: Ты странный, очень странный, тебя бы лечить. Дайл: Знаю Роджер вздохнул, протянул руку. Роджер: Давай револьвер. Очередь моя. Дайл протянул ему револьвер, Роджер взял его и снова приставил к виску. Он нажал на курок. Раздался щелчок, пусто. Роджер: Чёрт, — выдохнул он. Не потому что испугался. Просто потому что надо было что-то сказать, выпустить воздух, который вдруг стал лишним в лёгких. Дайл усмехнулся. Дайл: Живучий ты. Роджер протянул ему револьвер, четвёртый раз. Дайл взял его и снова поднёс к виску. Дайт: А ты? Убивал? Роджер хранил молчание. Дайл терпеливо ждал. В комнате воцарилась полная тишина. Даже лампа перестала издавать свой привычный гул. Казалось, что даже снег, покрывающий землю, замер в ожидании. Роджер: Убивал, — сказал наконец Роджер. — По долгу службы. Дайл: Ну и как? Как оно? Роджер погрузился в размышления. Он вспоминал тех, в кого стрелял, и тех, кто стрелял в него. За все года жизни ему довелось выстрелить лишь трижды. Но каждый из этих троих являлся к нему по ночам. Он видел их в темноте перед сном, и в их глазах отражалось удивление, наивность и недоумение: «Как же так, я же только хотел...» В свою очередь, в него стреляли четверо. Двоих он даже не видел — пули настигали его из темноты. Один из них, молодой человек с трясущимися руками, промахнулся с трёх метров. Четвёртый же попал в цель — в плечо. Шрам до сих пор напоминал о себе, особенно когда шёл дождь. Семеро человек умирали у него на руках. Женщина в разорванном платье, которая всё звала какую-то Машу. Старик, просящий передать сыну ключи от гаража. Подросток, который просто хотел пить и умер, так и не допив воды из фляги. И, наконец, те, кого он не успел спасти — их было много. Очень много. Они приходили во снах толпами, безликие, но с требовательными глазами. Роджер: Погано, — сказал он. Дайл кивнул Дайл: Значит, ты живой. Дайл нажал на курок. Раздался щелчок, но выстрела не последовало. Четвертый щелчок, и четвертый выстрел был пустым. Осталось всего два патрона. Роджер взял револьвер в руку. Рука слегка дрожала. Совсем немного. Он попытался успокоиться, но мышцы отказывались повиноваться. Они жили своей жизнью, а адреналин делал свое дело. Дайл: Страшно? Роджер: Да. Дайл: Хорошо. Значит, ты ещё не мёртвый. Роджер смотрел на него. Роджер: Ты уже это говорил. А ты что, по прежнему не совсем живой? Дайл подумал. Дайл: Наполовину. Где-то наполовину. Может, чуть больше. Роджер: А что нужно, чтобы ожить? Дайл: Не знаю. Может, выстрел, может, тюрьма. Может, просто кто-то, кто посмотрит на тебя и увидит не убийцу, а человека. Он смотрел на Роджера в упор. Дайл: Ты видишь? Роджер пристально смотрел на человека, сидящего напротив. На убийцу, которого он искал три месяца. На того, кто играл с ним в смертельные игры. И вдруг он понял, что да — видит. Он замечает усталость, которая не проходит после бессонной ночи, а словно навсегда поселяется в костях. Видит пустоту, похожую на чёрную дыру во Вселенной, там, где должно быть что-то живое. Он понимает, что боль, которую человек носит в себе так долго, что уже перестал замечать, никуда не исчезла — она просто затаилась глубоко внутри. Роджер: Вижу. Дайл: Спасибо. Роджер приставил револьвер к виску. Холодный металл коснулся его кожи, и пульс участился под дулом. Это был уже пятый раз, когда он оказывался в такой ситуации. Где-то в барабане оставался последний патрон. Шансы на то, что он выживет или погибнет, были равны 50 на 50. Роджер смотрел на Дайла, который не отводил от него взгляда. Роджер: Если я сейчас выстрелю... Дайл: Ты не выстрелишь, патрон не твой. — Дайл говорил спокойно, с той уверенностью, которая бывает только у людей, действительно контролирующих ситуацию. — Он мой. Я его зарядил, я прокрутил барабан. Я решаю, кому достанется последний щелчок. Роджер: В смысле? Дайл: В прямом. Ты думаешь, я просто так прокрутил? Думаешь, я не знаю, как прокрутить барабан так, чтобы патрон оказался в нужном месте? Я же сказал — я играл много раз. Роджер: И где? Дайл: В последнем щелчке. Роджер выдохнул. Почти с облегчением. Значит, не ему. Значит, ещё есть время. Роджер смотрел на него. И вдруг — вспышка. Секунду назад он был готов стрелять. Секунду назад он почти нажал курок. А сейчас... Роджер: Подожди, — сказал он тихо. Дайл поднял бровь. Дайл: Что? Роджер: Ты... — Роджер говорил медленно, потому что слова складывались в голове с трудом, как кусочки пазла, который не хотел собираться. — Ты же сказал, что прокрутишь вслепую. Дайл замер. Дайл: Что? Роджер: В начале. — Роджер смотрел на него в упор. — Ты сказал: «Теперь я не знаю, где он. Я прокручу вслепую. Впервые за много лет». Ты обещал, что не будешь. А теперь ты снова знаешь, — продолжил Роджер. Голос его стал твёрже. — Знаешь, что патрон в последнем щелчке. Знаешь, что он в твоём. Как? Дайл открыл рот, потом закрыл. Дайл: Я... — начал он. Роджер: Ты всё время лгал мне, — резко перебил Роджер. — Сначала ты говорил, что контролируешь ситуацию, потом утверждал, что не контролируешь, а теперь снова утверждаешь обратное. Где же правда, Дайл? Дайл смотрел на него. В глазах его что-то мелькнуло. Растерянность? Страх? Или просто усталость от собственной лжи? Дайл: Я не знаю, — сказал он тихо. Роджер: Чего не знаешь? Дайл: Где правда. — Дайл провёл рукой по лицу. Жест получился усталый, почти стариковский. — Я... я правда хотел прокрутить вслепую. Правда хотел честной игры. А потом... — он запнулся. — Потом я просто не смог. Не смог отпустить контроль. Это как... как если бы тебя попросили перестать дышать. Ты можешь на секунду, но потом лёгкие сами... Роджер: Ты обещал, ты сказал, что не будешь знать. Дайл: Знаю. Роджер: И снова знаешь. Дайл: Знаю! — вдруг выкрикнул Дайл. Голос его сорвался. Впервые за весь вечер он повысил тон. — Знаю, чёрт возьми! И что мне теперь делать? Разлюбить это знание? Забыть? Я не могу не знать, Роджер! Я смотрел, как ты крутишь, я считал щелчки, я... я просто не умею иначе! Он замолчал, тяжело дыша. Роджер внимательно наблюдал за ним. Внезапно Роджер осознал: Дайл говорил правду. Не намеренно. Он действительно хотел честной игры. Но его разум, его привычка, его болезнь — они были сильнее его. Он не мог остановиться. Он будет контролировать себя, даже если пообещает не делать этого. Потому что иначе его охватит пустота, а в пустоте он чувствует себя потерянным. Роджер: Тебе правда нужна помощь. Дайл: А ты поможешь? Роджер молчал, глядя на револьвер в своей руке. Затем он перевёл взгляд на Дайла. Роджер: Я ещё не решил, но если ты сейчас соврал про то, где патрон... Дайл: Не соврал. Роджер: Откуда мне знать? Дайл посмотрел ему в глаза. Дайл: Проверь. — Дайл кивнул на револьвер. — Нажми. Если я соврал — патрон в твоём щелчке. Если не соврал — в моём. Выбирай. Роджер пристально вглядывался в лицо убийцы, психопата, человека, который не способен остановиться. Роджер вздохнул и поднёс револьвер к виску. Он ощутил холодный металл, дрожь и биение пульса. Роджер: Если я выживу, я тебя арестую и отправлю к психиатру. На годы. Дайл: Договорились. Роджер: И ты будешь благодарить меня за это. Дайл: Посмотрим. Роджер нажал. Щёлк. Пусто. Он опустил револьвер. Роджер: Не соврал, — выдохнул он. Дайл кивнул. Дайл: Я же сказал. Роджер: Но ты врал про честную игру. И теперь я не знаю, верить тебе вообще хоть в чём-то. Дайл: А ты не верь, — сказал он. — Просто играй. Роджер смотрел на него, и на его лице впервые за весь вечер появилась улыбка. Роджер: Знаешь, а ты, оказывается, забавный. Дайл: В смысле? Роджер: В смысле — с тобой не соскучишься. Дайл поднял бровь. Дайл: Это комплимент? Роджер: Это приговор. Твоя очередь. Последний щелчок. Дайл; Ты мне веришь? Роджер: Нет. Дайл; И всё равно даёшь стрелять? Роджер: А что мне делать? — Роджер пожал плечами. — Остановить тебя? Дайл: Мог бы. Роджер: Мог. — Роджер кивнул. — Но не буду. Дайл долго, очень долго смотрел на него, словно размышляя о чём-то, а затем тихо произнёс: Дайл: И что же теперь получается? Роджер: А теперь... Просто нажми. Роджер протянул ему револьвер. Рука дрожала так сильно, что револьвер стучал по столу, когда Дайл брал его. Дерево отозвалось глухим «бум-бум-бум». Дайл: Не дёргайся, это просто смерть. Роджер: Для тебя — просто. Дайл: Для всех просто. — Дайл вертел револьвер в руках, рассматривая его со всех сторон. — Просто перестаёшь дышать, просто перестаёшь думать, просто перестаёшь чувствовать. Ничего особенного. Он поднёс револьвер к виску. Палец на курке. Дайл: Знаешь, я думал, будет страшнее. Роджер: А не страшно? Дайл: Нет. Это странно. Я думал, в последний момент захочется жить. Захочется всё исправить. Захочется... не знаю... увидеть рассвет, влюбиться, съесть мороженое. А нет, пусто. — Он посмотрел на Роджера. — Наверное, я действительно мёртв. Роджер стоял в оцепенении, не в силах оторвать взгляд от человека, который в следующую секунду должен был уйти из жизни. Он понимал, что не в силах остановить или спасти его, и даже не мог отвернуться. Дайл: Прощай, Роджер. И нажал. Щёлк. Тишина. Роджер замер. Он не мог дышать. Его взгляд был прикован к Дайлу, который сидел с револьвером у виска. Глаза его были закрыты, а лицо выражало безмятежность. Такую же безмятежность, как у мёртвого человека, когда боль наконец отпускает. Затем он медленно открыл глаза. Дайл: Пусто. Голос звучал странно. Не удивлённый и не разочарованный, он был просто... странным. Таким голосом говорят люди, которые пришли в комнату за чем-то важным, но забыли, за чем именно. Дайл опустил револьвер и посмотрел на него. Затем он открыл барабан. Шесть гнёзд, все пустые. Роджер не мог поверить своим глазам. Барабан вращался медленно, и каждое гнездо проносилось перед его глазами, словно кадры киноплёнки — пусто, пусто, пусто, пусто, пусто, пусто. Дайл: Но... как? Дайл молчал. Он вертел барабан в руках, внимательно осматривая каждое гнездо. Пусто. Пусто. Пусто. Пусто. Пусто. Пусто. Его палец осторожно касался металла, пытаясь найти там, внутри, следы давно исчезнувшей смерти. Дайл: Я же зарядил, — сказал он тихо. — Я помню, как зарядил. Я взял патрон... вот этот... — он ткнул пальцем в один из шести на столе. — Я вставил его. Я прокрутил... Я слышал, как он щёлкает. Я... Он замолчал. И тут его лицо изменилось. Роджер видел это впервые за весь вечер. Дайл не просто удивился или растерялся — он испугался. Настоящий, животный страх исказил его черты на мгновение, но Роджер успел заметить это. Его глаза расширились, зрачки стали огромными, а кожа побледнела ещё сильнее. Дайл: Я не помню. Роджер: Чего не помнишь? Дайл: Как я его вынул. Роджер смотрел на него. Роджер: Может, ты и не вставлял? Дайл: Вставлял. — Дайл покачал головой. Движение вышло дерганым, некоординированным. — Я точно вставлял... Япомню вес, помню, как он встал на место. Помню, как прокручивал. Но... Он посмотрел на свои руки. Дайл: Я не помню, как он исчез. Тишина. За окном всё так же ровно, бело и бесконечно падал снег. Часы на стене тикали: тик-так, тик-так, тик-так. На столе лежали шесть патронов, поблескивая медью в неровной кучке. В руке Дайла был зажат пустой револьвер, и эта рука дрожала. Дайл: Это ты сделал? — спросил Дайл., голос его сорвался на хрип. Роджер: Что? Дайл: Вынул патрон? Пока я не видел? Роджер: Нет. — Роджер покачал головой. — Я даже не прикасался к револьверу, когда он был не у меня. Дайл: Тогда как? Роджер пристально смотрел на Дайла, на его лицо. Он видел в глазах Дайла человеческое — страх. Не перед смертью, а перед собой. Роджер: Дайл, — сказал он тихо. — Ты уверен, что заряжал? Точно помнишь, как брал патрон, как вставлял? И даже как прокручивал? Дайл: Да... Я помню. Роджер сделал паузу. Роджер: Тогда почему он пустой? Дайл открыл рот, но тут же закрыл его. Затем снова открыл и снова закрыл. Он не мог оторвать взгляда от револьвера, от патронов и от своих рук. Дайл: Я... — голос его дрогнул. — Я не знаю. Это было сказано с таким выражением, что Роджер осознал: Дайл действительно не знает. Впервые за весь вечер он столкнулся с ситуацией, в которой не знал. Впервые за вечер он утратил контроль над ситуацией. Дайл: Это ты. Это ты сделал. Должно быть, ты. Больше некому. Роджер: Я не делал. Дайл: Тогда кто? Роджер: Может, ты сам? Дайл: Я бы помнил. Роджер: Ты много чего не помнишь, — тихо сказал Роджер. Дайл: Что ты имеешь в виду? Роджер: Ты не помнишь, как заряжал. Не помнишь, как вынул патрон. — Роджер смотрел на него в упор. — Может, ты вообще не помнишь, зачем всё это затеял? Дайл замолчал и, казалось, смутился. Он не говорил довольно долго. Затем тихо произнес: Дайл: Я хотел узнать, нажмёшь ли ты. Роджмер: Это ты говорил. А на самом деле? Дайл неотрывно смотрел в одну точку. На стене висела старая фотография в рамке, и только сейчас Роджер обратил на неё внимание. На снимке были изображены цветы, поле и небо. В этой картине было что-то простое и жизнеутверждающее. Дайл: На самом деле... — он запнулся. — На самом деле я хотел узнать, нажму ли я. Я думал, что если нажму — и выживу, — значит, я ещё жив. Значит, мне есть ради чего жить. А если умру... — он пожал плечами. — Какая разница? Роджер: И что теперь? Дайл поднял глаза. Дайл: Теперь я не знаю, нажимал ли я вообще. В комнате повисла тяжёлая, как свинец, и густая, как смола, тишина. Роджер смотрел на человека, сидящего напротив. Это был убийца, психопат, игрок со смертью. Роджер: Ты болен, — повторил Роджер уже в который раз. — Тебе нужна помощь. Не тюрьма, не пуля, а просто помощь. Дайл смотрел на него. Дайл: ты собираешься дать мне эту помощь? Роджер — полицейский. Его работа — арестовывать и сажать нарушителей закона, таких как Дайл. Однако общество не поможет Дайлу, а лишь усугубит его ситуацию. Роджер: Я не знаю. Дайл утвердительно кивнул и отложил револьвер в сторону. Оружие скользнуло по столу и замерло на краю, уставившись дулом в пустоту. Дайл встал и подошёл к окну. Снег всё падал и падал — белый, пушистый. Он укрывал город, скрывая следы и грязь под идеально чистой пеленой. Фонари во дворе излучали желтоватый свет, и в их лучах снежинки казались золотыми. Дайл: Красиво, — сказал Дайл. — Снег всегда красивый, даже когда всё вокруг гниль. Роджер подошёл к нему и встал рядом. Он смотрел, как снег падает на карниз, на ветки дерева за окном и на машины, припаркованные внизу. Автомобили уже превратились в белые холмики, и только дворники торчали, как антенны. Роджер: Ты бы хотел сейчас быть там? Дайл: Где? Роджер: Там, под снегом. Дайл подумал. Дайл: Не знаю. — Он чуть наклонил голову вперёд, всматриваясь в сугробы. — Наверное, да. Там хотя бы холодно, а здесь... здесь я не чувствую температуры. Роджер стоял и смотрел на снег. Он чувствовал, как напряжение постепенно уходит, адреналин рассеивается, и возвращается способность мыслить. Мышцы расслаблялись, и вместе с этим ощущалась странная лёгкость, как будто он заново родился. Роджер: Я должен тебя арестовать. Дайл: Знаю. Роджер: Но сначала я должен кое-что сделать. Дайл повернулся. Дайл: Что? Роджер достал телефон. В полумраке экран засветился, и его лицо, освещенное снизу, стало выглядеть старше и более уставшим. Он набрал номер. Роджер: Алло? Это Роджер. Мне нужен адрес хорошего психиатра. Нет, не для меня, для подозреваемого. Дайл смотрел на него, и его взгляд изменился. В нём появилось что-то новое, чему Роджер не мог найти названия. Дайл: Ты серьёзно? Роджер: Абсолютно. Дайл: Зачем? Роджер убрал телефон, посмотрел на Дайла. Роджер: Потому что ты прав. Я хотел узнать, нажму ли я. И я нажал, но теперь я хочу узнать кое-что другое. Дайл: Что? Роджер: Можно ли тебя спасти. Дайл застыл на месте. Секунду, две, три. Затем по его лицу пробежала тень. Роджер не успел разглядеть, что именно, так как Дайл отвернулся к окну. Но он заметил, как дрогнули уголки его губ и напряглись скулы. Дайл: Глупо, — сказал он тихо. Голос сел, пришлось откашляться. Роджер: Что? Дайл: Пытаться спасти убийцу. Он молча смотрел на снег, и его плечи слегка дрогнули. Дайл: Ты дурак, Роджер, наивный дурак. Роджер: Знаю. Дайл: Такого, как я, не спасти. Роджер: Не знаю. — Роджер пожал плечами. — Но попробовать можно. Дайл повернулся к Роджеру. В его глазах что-то блестело. Роджер не был уверен, но ему показалось, что это были слёзы. В свете лампы они сверкнули и исчезли — Дайл моргнул, и его лицо вновь стало спокойным. Дайл: Зачем тебе это? Я же убийца. Я убивал людей, я играл с тобой в смертельные игры. Я... я чудовище. Роджер: Может быть. — Роджер кивнул. — Но чудовища тоже болеют. И иногда их можно вылечить. Дайл: А если не получится? Роджер: Тогда ты сядешь в тюрьму. На всю жизнь. И будешь там гнить. — И ты будешь знать, что пытался? И этого хватит? Роджер подумал. Роджер: Наверное. Дайл кивнул, отвернулся к окну. Дайл: Знаешь, — сказал он тихо. — Я ведь правда не помню, заряжал я или нет. И знаешь, что самое страшное? Мне кажется, я никогда и не знал. Всё время, что я играл — сегодня, раньше, всегда — мне только казалось, что я контролирую ситуацию. А на самом деле... Он замолчал. Роджер: На самом деле? — переспросил Роджер. Дайл: На самом деле я просто крутил барабан и молился, чтобы не выстрелило. Роджер не сводил взгляда с его спины. С худых плеч, с опущенной головы. Свет лампы падал на затылок, и волосы казались чёрным нимбом над головой грешника. Роджер: Ты молился? Дайл: Внутри. — Дайл чуть повернул голову. — Не Богу, просто... в пустоту. Чтобы повезло. Роджер: И везло? Дайл: Всегда. Роджер: Значит, не зря молился. Дайл усмехнулся, усмешка вышла кривая. Дайл: Или просто патрона никогда не было. Роджер: Знаешь, я тоже иногда молюсь. Дайл: Во что? Роджер: Ни во что. Просто в тишину, чтобы день прошёл нормально. Чтобы никто не погиб, чтобы я успел. Дайл: Помогает? Роджер: Иногда. Дайл согласно кивнул. Они стояли у окна, наблюдая за снегом. Двое мужчин, один из которых был полицейским, а другой — убийцей, только что пережившие смерть. просто стояли у окна. Дайл: Что теперь? Роджер достал наручники, и они сверкнули в свете лампы. Металл был холодным и тяжёлым, как револьвер. Роджер: Теперь ты поедешь со мной. Дайл: В тюрьму? Роджер: В больницу. Сначала в больницу, потом — как решит суд. Дайл внимательно осмотрел наручники, а затем протянул руки. Роджер надел их на него. Раздался тихий щелчок металла, который был отчётливо слышен. Этот звук напомнил Роджеру о том, как звучит курок револьвера. Дайл: Холодные. Роджер: Привыкнешь. Они направились к двери, но у порога Роджер остановился и обернулся. Оглядел комнату. На столе стояла лампа, чашка с чаем, на поверхности которого уже появилась толстая плёнка. Всё оставалось на своих местах. Дайл: Забери Револьвер. И патроны тоже, убери всё, чтобы я не вернулся. Роджер кивнул и вернулся к столу. Он взял револьвер — тяжёлый, холодный и пустой. Сунул его за пояс. Затем взял патроны — шесть штук, маленькие и жёлтые. Они показались ему тёплыми в ладони, хотя, возможно, это была лишь иллюзия из-за холодной руки. Он положил патроны в карман пальто. Дайл: Всё? Роджер: Всё. Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась, щёлкнул замок. Лестница, перила, гулкие шаги, свет на площадках — всё это было похоже на обычный подъезд обычного дома. Пахло кошками и сыростью. Внизу их ждала машина, на капоте которой лежал толстый слой снега. Роджер открыл дверцу и стряхнул снег с сиденья. Дайл сел на заднее сиденье, и когда он устраивался поудобнее, звякнули наручники. Роджер сел за руль, завёл мотор. Дворники заскребли по стеклу, сметая снег. Машина тронулась. Снег падал на лобовое стекло, таял, стекал каплями. Капли бежали вниз, и в них отражались огни города — жёлтые, красные, зелёные. Дайл: Роджер? Роджер: Что? Дайл: Спасибо... Роджер посмотрел в зеркало заднего вида. Дайл сидел, откинувшись на спинку, глаза были закрыты, а лицо выражало спокойствие. Впервые за этот вечер он действительно был спокоен. Роджер: Не за что. И они отправились в путь, погружаясь в ночь. Снег продолжал падать, заметая следы, укрывая улицы, делая мир чище и безмолвнее. Где-то далеко, в пустой квартире, на столе осталась чашка с остывшим чаем. Лампа всё ещё горела, но через час она перегорит, и комната погрузится в темноту. Утром наступит новый день, и всё изменится. Но это будет уже завтра. А пока — ночь, тишина и двое в машине, которая мчится в неизвестность. Или куда-то определённо. Главное — они вместе.