В трёх шагах

При сложившихся обстоятельствах Макс считал, что отделаться после гонки простой бессонницей — еще по-божески. Изак был раздавлен — молчал и отказывался от еды. Стролл со скучающим высокомерием раз за разом уничтожал репортеров в пресс-центре, добивая свою репутацию. Алонсо и Нико вроде держались, но было видно, как выматывает их эта бесконечная усталость. Макс не чувствовал ни отчаяния, ни апатии и уж точно не усталости. Он злился. Раньше контроль над машиной означал контроль над темпом, торможением, результатом. А теперь он чувствовал себя в кокпите слепым котенком, которого ведут за собой те, кто и сам не видит дороги. Ситуация, конечно, могла бы выправиться по ходу сезона, но большая, циничная часть него знала: настоящего кайфа от гонок в Формуле-1 он не получит еще очень долго. Может, уже никогда. Эта мысль и не давала ему уснуть. Он смотрел, как цифры на электронных часах у кровати сменяют друг друга: час ночи, два, три. Последний раз он ворочался так в двадцать один год — тогда он ждал звонка после пьяного признания Дэниелу в эсэмэске. Логично, что сейчас беспокойство вернулось. Он снова стоял на грани потери того, что любил. Оставалось надеяться, что гонки отпустят его так же мягко, как тогда отпустил Дэн. В половине четвертого он решил, что с него хватит: осточертели и гостиничный номер, и эти жесткие простыни, и вечно гудящий кондиционер. Внутри все дрожало, сбилось с ритма, как сердце после разряда дефибриллятора. Нужна была встряска. Нужен был глоток — в прямом смысле. Отель укутывала спасительная тишина. Пылинки танцевали в свете ламп, пока Макс шел к лифту. Спустился на первый этаж, кивнул полусонному консьержу и свернул за угол. Пустой зал завтраков, а дальше — пара ступенек вниз, в лаунж-бар. Тусклые лампы на столиках почти не давали света, только выхватывали тени редких посетителей. Один человек сидел у стойки. Золотистые отсветы виски на полках играли на его белой толстовке с логотипом «Макларен». Макс замер. Сначала он подумал о том, что было бы разумнее всего — развернуться и уйти. Оскар не шел у него из головы. И дело было не в недостатке заботы, а скорее в обратном. На самом деле он старательно избегал мыслей об Оскаре — иначе злость грозила перерасти в ярость. Все знали, как он опекает молодых пилотов, интернет любил мем про маму с утятами, но это было скорее рабочее. Максу хотелось, чтобы новичков уважали, поддерживали, чтобы давящая система и вечно голодные фанаты не имели шанса их сломать. Но с Оскаром... врал бы он себе, если бы говорил, что это хоть как-то связано с работой. За те годы, что Оскар был в пелотоне, Макс молча наблюдал, как его топчут, замечал каждый микроскопический укол и откровенное хамство. И с каждым разом в нем росло желание подойти, защитить, утешить. Он редко позволял себе это — тихое слово мимоходом, едва заметное касание плеча. Но защита перерастала во что-то острое, почти нестерпимое, а с ней — и желание. Прошлый сезон чуть не свел его с ума от злости за Оскара. По ночам снились крики, драки, горящие гаражи — все войны, в которых он мечтал победить. А потом он шел к Оскару — во сне, конечно, — и представлял, как обнимет, как дотронется, как поцелует. И, конечно, помогало мало то, что он хоронил все это в себе. Он любил так остро, что это разъедало внутренности, и он прятал это ото всех, особенно от Оскара, хотя миллион раз порывался выплеснуть всё наружу. И вот теперь, здесь, без сна и на пределе, он наконец дал трещину. Стул рядом с Оскаром скрипнул, когда Макс сел. Оскар отреагировал медленно — будто был глубоко в своих мыслях. Или уже на взводе. — Привет, — сказал Макс. Оскар моргнул, глядя на него. — Привет. Глаза у него были почти слишком ясными — и при этом затравленными, океан за стеклом. Перед ним стояло нетронутое пиво, собирающее конденсат. Оскар снова уставился на бокал, но даже не притронулся. Макс не знал, зачем он сюда пришел. И что ему стоит сейчас сказать. — Поздно уже, — попробовал он зайти издалека. — Ага. — Ты давно здесь? Оскар мотнул головой: — Минут тридцать. Или около того. — Не спалось? Оскар промолчал, только вжал голову в плечи. Подошел бармен. Макс заказал джин-тоник и дождался, пока тот отойдет подальше. — Я могу выпить здесь, а могу уйти, — предложил он. — Тебе решать. Оскар снова ничего не ответил. Бармен принес напиток, и Макс остался. Они сидели молча, пока Макс тянул свой джин. Вкус был приятный, но того опьянения, которое он искал, выходя из номера, уже не хотелось. Когда он поставил пустой стакан на стойку, заметил, что Оскар следит за его рукой — брови сведены, на лице хмурость. Макс замер, ожидая, заговорит ли тот. — Как руки? — наконец спросил Оскар. Макс повернул правую ладонь, показывая бледную внутреннюю сторону запястья. — Нормально. Немного болят, но доктор сказал, травм нет. — Он пошевелил пальцами, потянул сухожилие. — Ну, дурак, конечно, что за руль держался, не ожидал блокировки, а его так резко вырвало... — Думаю, это мой последний сезон, — сказал Оскар. Рука Макса так и осталась лежать на стойке раскрытой — мертвая и бесчувственная между ними. — Что? — Прости. Я не знаю, серьезно ли. Забудь. Макс впервые за долгое время не сразу нашелся с ответом, взвешивая слова. — Могу забыть, если хочешь, — осторожно произнес он. — Или можем поговорить об этом. Оскар обернулся, окинул взглядом других посетителей, потом развернулся к ним спиной и покачал головой. — Не здесь. Макс встал мгновенно, почти нависая над стулом Оскара. — Тогда у меня. — Что? — Верно, здесь правда дурацкое место для разговоров. И джаз этот гребаный играет. — Он толкнул стул Оскара ногой. — Пошли. Оскар покосился на нетронутое пиво, запнулся на мгновение — и все-таки поднялся. Они прошли через зал завтраков, мимо окончательно уснувшего консьержа и зашли в лифт. По коридору Макс шел, стараясь не оглядываться — единственным доказательством, что Оскар идет следом, был звук его подошв, шаркающих по ковру. Макс открыл дверь ключ-картой. В номере горел только один бра — тот, который он не выключил. Оскар сделал два шага внутрь и замер на пороге — бледный, с затравленным выражением лица. — Я не буду тебя держать, — сказал Макс. — Я знаю. — Можешь уйти в любой момент. — Я знаю, — повторил Оскар, но не сдвинулся с места. Макс посмотрел на кровать, на диван, на маленький столик с двумя стульями. Потом пересек комнату и раздвинул балконную дверь — внутрь потянуло теплым ночным воздухом. Он замер, глядя на Оскара. Мгновение напряжения. А потом Оскар, будто приняв решение, шагнул вперед и вышел на балкон. Макс задвинул за ними дверь, и они сели — каждый на свой стул лицом к ночному городу. В этот час город уже почти спал, только редкие, вечно горящие билборды усеивали море небоскребов. Ближайший светился розово-фиолетовым, окрашивая лицо Оскара в тот же оттенок, а глаза его блестели, как капли туши. Макс терпеливо ждал. Он знал: Оскар заговорит сам, когда будет готов. И в конце концов тот заговорил. — Тебе никогда не надоедает? — спросил Оскар. И снова Макс не торопился с ответом, тщательно подбирая слова. — Пока нет. Но я чувствую, как оно подбирается. — Я почувствовал это в свой первый сезон, — Оскар улыбнулся — нервно, сбивчиво. — А добило меня окончательно год назад. Макс подумал о прошлом годе. О той гонке, о том шансе, о дожде, о поражении. Он совсем не винил за это Оскара. — Я все надеялся на чудо, если честно. На что-то хорошее. На то, что проснусь и снова захочу. — Оскар продолжил, голос срывался. — А становилось только хуже. И сегодня... — Он осекся, уткнувшись подбородком в грудь. Следующие слова прозвучали почти шепотом. — Я никогда в жизни не чувствовал себя таким безнадежным. У Макса защемило сердце — от боли за него и от того утешения, которое он так хотел бы дать, но не мог. Оскар выпрямился, потер глаза. — И я понимаю: сезон только начался, надо верить команде, я все это знаю. Нечестно с моей стороны терять надежду сейчас. Но часть меня, та, что погаже, помнит, как они обошлись с моей машиной... со мной — в конце прошлого сезона. И это... это было нечестно. — Так и есть, — жестко сказал Макс. — Оскар, ты имеешь полное право не доверять команде после того, как они с тобой поступили. — Но я хочу доверять, — выдохнул Оскар. — Даже если они ко мне плохо относились, я хочу верить в команду. Потому что это мой единственный шанс на титул. — Это неправда. Ты хоть понимаешь, какой ты молодой? Какой талантливый? — Макс даже растерялся от возмущения. — Ты можешь пойти в любую команду. Как только выйдешь на рынок, они выстроятся в очередь. Оскар замотал головой, не дослушав. — Я не хочу пилотировать где попало. А конкурентоспособные команды все равно меня не возьмут. Тото не откажется от Кими, а «Феррари» ни за что не выберет меня вместо Льюиса. И Изак, блин, в прошлом сезоне на подиум поднялся. А я проиграл чемпионство. Я по сути уже бракованный товар. Макса захлестнула злость. — Не смей так говорить. Это не так. Оскар хмыкнул и уставился вдаль, на огни города, замолчав. В тишине поднялся ветер, шепча им в лица. Макс всматривался в Оскара — и видел влагу в глазах, дрожь в уголках губ. Он просто не выдержал. Подался вперед, насколько хватило расстояния, и положил ладонь Оскару на колено. — Оскар. Оскар медленно перевел на него взгляд. — Ты пилот чемпионского уровня. Ты был им с того момента, как впервые сел в карт. Где бы ты ни был, в какой бы команде ни оказался, в любых условиях — ты станешь чемпионом. — Макс перевел дыхание, из последних сил пытаясь удержать себя в руках. — Потому что ты этого заслуживаешь. Потому что ты гениален. Секунду Оскар просто смотрел на руку Макса у себя на колене — лицо нечитаемое. А потом дернулся и поднял глаза — широко распахнутые, часто моргающие. Решив, что Оскару неприятно, Макс убрал руку. — Прости... — Можно спросить кое-что? — перебил Оскар. — О. Ну, да. Оскар закусил губу, помедлил. — Когда вы с Дэниелом были напарниками... вы... Сердце Макса глухо забилось. — Что — вы? — Останови, если я ошибаюсь, я просто... — Оскар прокашлялся. — Вы были вместе? Ну, как пара? Макса чуть не вывернуло наизнанку — настолько резко подкатила тошнота. Пришлось выдавливать ответ силой. — Нет. Не были. Щеки Оскара в розовато-лиловом свете неона пошли пятнами. — О. Прости, я не имел в виду, если что... — Он не ответил взаимностью. Брови Оскара взлетели вверх. — О. Максу нужно было проговорить это дальше — лишь бы стереть с лица Оскара это ужасное, сочувствующее выражение. — Ничего неловкого не было. Он отреагировал нормально, и мы, очевидно, остались хорошими друзьями. Я его больше не люблю. Ну, не так. Выражение лица Оскара не изменилось. Даже стало хуже — эти огромные карие глаза прожигали Макса насквозь, будто видели весь тот хаос, что творился у него внутри. — Макс, — тихо позвал Оскар. — Можно еще спросить? «Пожалуйста, не надо», — хотел сказать Макс. — «Я сейчас просто развалюсь». Но не сказал. И Оскар спросил: — Ты сейчас кого-нибудь любишь? В этот раз Макс реально подумал — не перегнуться ли через перила и не сигануть ли вниз. Он чувствовал себя пришпиленным, парализованным. Но он видел это лицо Оскара — правду, узнавание. А Оскар не умел быть жестоким. Так что, может быть, стоило просто прижать ладонь к пламени — всего разок. Может в этот раз согреется? — Да, — ответил он — хриплым, сломленным шепотом. Грудная клетка Оскара резко вздымалась. Он никогда не ходил вокруг да около, предпочитая называть вещи прямо. — Это я? Жжение стало невыносимым — Макс отвернулся. — Ты не обязан... ничего не обязан. Это только мои проблемы. Мои. Он услышал, как Оскар шевельнулся, подаваясь ближе. — Думаешь, это проблема? Макс зажмурился, мотнул головой. — Нет, я не то хотел сказать... ну, не в том смысле. Просто я сам с этим разберусь, а тебе не нужно... тебе не обязательно об этом думать. — А я думаю. — Тогда не надо было говорить. — Я сам спросил. — Я мог соврать. — Хорошо, что не соврал. Макс резко вскинул голову. Оскар смотрел на него — мягко, бесконечно мягко, и в этом взгляде сквозила робость, как у бабочки, что касается щеки, проверяя, безопасно ли садиться. — Хочешь знать, почему я спросил про Дэниела? — сказал Оскар. Макс замер, не дыша, боясь даже шелохнуться. — Потому что я подумал: если вы были вместе — у меня есть шанс. Ветер снова рванул, унося последний воздух из легких Макса. Все тело горело, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. — Ты... что? Оскар улыбнулся. Он был так прекрасен сейчас, что Макса будто ударили под дых. Оскар тихо рассмеялся про себя, потом встал. И с неожиданной уверенностью шагнул к стулу Макса, завел колено в щель между бедром и подлокотником, затем второе — и опустился ему на колени. Даже сейчас Макс не мог вздохнуть. Еще немного — и в глазах потемнеет. Но нужно было остаться здесь, видеть это своими глазами, потому что иначе он бы просто не поверил. Оскар наклонился — волосы упали вниз, подсвеченные неоном. Замер в миллиметре от губ Макса. — Можно? Макс заставил себя кивнуть — носом задел нос Оскара. Медленно-медленно их руки сомкнулись друг на друге, и губы Оскара коснулись его губ. Наконец-то, наконец-то Макс смог дышать. Он втянул воздух так глубоко, будто хотел украсть его из легких Оскара, рванул навстречу, впиваясь в поцелуй, выплескивая все, что копилось месяцами. Австралиец издал удивленный, довольный звук и ответил — ответил! — его прохладные ладони легли Максу на щеки, зарылись в волосы, обхватили шею. Спустя мгновение Макс уже откровенно плыл — пьяный, дезориентированный, поглощенный. Он начал бормотать что-то бессвязное в губы Оскара — в мокрые, припухшие от поцелуев, в которые он вплетал язык: ты совершенство, мне это снится, малыш, ты мне нужен. Оскар всхлипнул в ответ на последнее, заерзал на коленях Макса, будто не мог усидеть на месте. Толстовка задралась — Макс в своем исступлении заласкал его так, что обнажилась горячая кожа талии, обжигающе-контрастная с ночным холодом. — Ты так нужен мне, малыш, — повторил Макс, жадно ловя новую реакцию. Оскар снова всхлипнул — звук вышел надрывным, полным сожаления. — Макс, я не могу... мне тоже нужно, но я не готов... Макс отпрянул мгновенно, осознав, взял лицо Оскара в ладони, чтобы заглянуть в глаза. — Нет, я не то имел в виду... нам не обязательно сегодня спать, конечно, нет. Я просто имел в виду, что ты мне нужен в жизни. Что я хочу быть с тобой. Если ты согласен. Оскар выдохнул — ресницы блестели от непролитых слез. — О. Боже, да. Да, я хочу тебя, пожалуйста. Макс поцеловал его крепко, сочно. — Тогда я твой. Через несколько минут Оскар снова отстранился. Он был прекрасен — залитый разноцветным светом, с припухшими, алыми губами, со щеками, влажными от пота и слез. Макс знал: этот образ останется с ним наяву, во сне, после смерти и во всем, что будет после. — Можно еще один? — спросил Оскар. — Все что угодно, — выдохнул Макс. — В декабре, если я все-таки уйду... — Он запнулся, но не отвел взгляда, вглядываясь в лицо Макса, ища там чувство, правду. — Ты разозлишься? — Никогда, — отрезал Макс мгновенно. — Единственные, на кого я разозлюсь — это те, кто вынудил тебя уйти. В тебе я никогда не разочаруюсь за то, что ты выбрал себя. Я доверяю тебе — ты знаешь, как лучше для тебя. Мое дело одно — любить тебя, и любить, и любить, — закончил он, ставя печать на каждом слове поцелуем. Оскар сдерживал улыбку, но не смог. — Скучать не будешь? Неимоверная радость затопила Макса — как будто он покорил вершину, до которой никто не доходил, и увидел то, что никто не видел. Он улыбнулся так широко, что не мог сдержать. — Конечно, буду скучать. Но я буду так счастлив за тебя — куда бы ты ни пошел. Их улыбки заражали друг друга, разрастались, пока оба не засмеялись — счастливые, пьяные, легкие. — Ты недолго будешь скучать, — выдохнул Оскар в их следующий поцелуй. — Это обещание? — пробормотал Макс, проваливаясь в Оскара, и прочь, и прочь, и прочь.