Москва-Сити

Москва-Сити в закате — набор из фольгированных кубов, слепленных, спаянных кое-как. Субин смотрит на них, возвращаясь из универа домой. На них и на парня напротив. Тот из его универа, пересекались на потоковых парах, — но имя не вспомнить. Что-то дурацкое, околокитайское: на -жан или -жун. У Москвы-Сити и у Жан-Жуна общая черта — слепить глаза проходящим. Может ли в солнце эта отражательная черта заставить машины растаять? Кажется, он видел такую фотку. Жан-Жун читает книгу в яркой обложке — издалека не видно какую. Он выглядит кем-то, кто предпочитает электронные версии, но Субин припоминает, что у него даже ежедневник бумажный и все конспекты в тетради. Объявляют «Фили» — Жан-Жун выходит. «Мажор», — думает Субин. Ему почти до конечной, зато квартира своя. Дядина-своя. У Субина ничего своего-своего еще нет. Может, когда-то. По универу разбредаются слухи: кого-то поймали в гей-клубе на рейде. Студента и препода вместе — прикиньте, какой скандал. — Наркотики были? — Да вроде не обнаружили. — Вот же кошмар! Общее отношение скорее сочувственное, но всем любопытно посмотреть на виновников переполоха. Что более запретное: гей-клуб или нежелательные отношения? В группе Субина парни язвят, что нужно выяснить препода, вдруг у них принимает экзамен — вот Павел Петрович пидор стопроц. Обсуждение быстро стихает. Субина это расстраивает: Жан-Жун со своей активной социальной позицией не подлил масла в огонь, без этого скучно. Кто еще, если не он, будет высказываться о геях в стране, где геи запрещены? Сказать по правде, Жан-Жуна давно не видно. Не заболел ли? Или отчислился. Учеба тут жуткая, может, решил выбрать что-то попроще. Субин видит его снова в метро. Верней, в электричке. С желто-зеленым синяком на половину лица, щетиной и прихрамывающей походкой. Ему хочется остановить Жан-Жуна и допросить: что случилось, почему не приходишь на пары. Хочется пожалеть. Жан-Жун покачивается в закачивающемся солнце, и он все настолько же ослепляющий, как Москва-Сити. На Фили в этот раз не выходит, едет до Славянского бульвара — и Субин, не подумав как следует, выскакивает за ним вслед. Жан-Жун идет быстро и горбится, прячет руки в карманах. Преследовать его как-то неловко, но Субин и не особенно поспевает. Люди вокруг несутся против движения, и он слишком неловкий, чтобы вовремя уворачиваться. Жан-Жун теряется. Вот бы не навсегда. Проблема, о которой молчали взрослые: как сложно заводить новых друзей. Уже не подойдешь с давай-дружить-вопросом к любому, надо придумывать повод и как-то подгадывать обстоятельства. Субин смотрит на Ёнджуна и чувствует стеснительный прилив ужаса, когда тот смотрит в ответ. «Что?» — дергает Ёнджун головой. «Ничего, совсем ничего», — головой крутит Субин. Но почему-то продолжает смотреть всю пару. Даже без закатного солнца и Москвы-Сити. Ёнджун красивый, когда старается нравиться окружающим. Когда ждет Субина за дверью аудитории — тоже, хотя и выглядит тревожным и злым. — Почему пялился? — Грубо! — А знаешь, что еще грубо? Он пахнет чем-то свежим и горьким. И еще апельсинами. И у него волосы покрашены не в один цвет, а как-то прядками. И нижняя губа обиженно пухлая. И что-то еще — Субин запоминает его образ, словно видит в последний раз. — Мы вместе каждый день ездим на электричке домой. Поэтому и смотрел. Тебя давно не было на парах, и я видел синяк. Все хорошо? Ёнджун делает шаг назад. — Ну ты криповый, чел. И потом он уходит. Субин собирает его образ по дороге домой, перечисляет черты через «и еще». Радость открытия, конструирования, лего для криповых парней — вот он такой, любите и жалуйте. На этом радость стихает: не жалуют и не любят. Общие пары всего два раза в неделю, а в поезде они больше не видятся, но вскоре Ёнджун сам подсаживается, сдвигая сумку Субина резким широким жестом. — Заебал смотреть, — шепчет он, улыбаясь преподше, наблюдающей за ними из-под очков. — Что ты как собака побитая, я не кусаюсь, если хотел познакомиться. Просто не веди себя странно, и все будет норм. — Я не веду себя странно, — возражает Субин. Он просто ищет взглядом Ёнджуна, где бы ни оказался, грустит в электричке, когда его нет, а теперь не знает, что делать со своими руками. — Так ты что, серьезно втюрился в меня, да? Ты только знай, я не какая-нибудь давалка. Нельзя верить слухам. В смысле «втюрился» — хочет переспросить Субин. В смысле «в т ю р и л с я»? Ёнджун ловит его шокированное выражение и смеется: —То есть до тебя еще не дошло? Только с Субином могло такое случиться. — Я же не гей. Фырканье. — Может, не гей. А я гей. Так что ты это, пиши, если что. Потом он прилежно набрасывает конспект, что-то рисует, расставляет короны на важном. Конспект Субина — нелепица и белиберда, процесс осмысления. Вообще-то влюбленность все объяснила бы, только он не влюблен. Почерк Ёнджуна острый и узкий, с сильным наклоном вправо — не прочитать, не потратив годы на дешифровку. Не понять, не потратив годы на дешифровку, действительно ли Субин влюблен — неужели это ощущается так? Он никогда раньше не был — то есть думал, что был, но тогда была просто симпатия к красивой девочке в школе — а вот та нежная дружба в школе была влюбленностью? как вообще различить? что делает какие-то чувства любовью? что такое любовь? Что такое любовь? «Ты когда-нибудь был влюблен?» — корябает Субин в заметках на телефоне. Но так и не передает телефон Ёнджуну, опасаясь насмешки. Ёнджун над ним все равно будет смеяться — пусть хотя бы не из-за того, что волнует всерьез. И Ёнджун правда смеется, но не над ним, а с ним. Шутит по дороге на станцию, потом шутит в вагоне. Субин ворчливо бурчит, и Ёнджун обшучивает и это. — Ладно, давай! До скорого! Машет рукой. Субин едет до своей почти-конечной один, остро ощущая нехватку. Книжку не хочется, рилсы не смотрятся, даже музыка в наушниках вся не та. Как быть в отсутствии солнца, когда оно так сильно разогрело щеки перед закатом? Того гляди и расплавятся. Вместе со всем Субином. И так они, наверное, начинают дружить. Ёнджун просто здоровается с ним в коридорах, говорит о чем-то своем по дороге на электричку, вдруг пишет в лс в телеге по теме, которая параллельно идет в общекурсовом чате. Субина приручают, как Лиса, и он ставит в статусе: «А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце» — и на аватарке Маленький принц. Назавтра Ёнджун приходит в длинном золотом шарфе и широко лыбится. Субин спотыкается, едва его видит, разворачивается и уходит. Прячется в закутке возле лестницы. Младшекурсницы на скамейке обсуждают Павла Петровича. Субин делает вид, что страшно заинтересован полкой буккроссинга. Там что-то про компьютеры и грибы. Субин ослеплен и не способен прочесть ни слова. Он ощущает себя пристыженным, униженным бессловесно, осмеянным в лучших чувствах, будто с ним поигрались, будто кто-то увидел что-то для него важное, а потом помакал это в грязь. Зачем так с ним делать? У него кружится голова. Кто-то трогает его за плечо. Субин отмахивается, мол, отстань, а потом видит Ёнджуна с грустным тревожным лицом. — У тебя что-то случилось? — спрашивает Ёнджун. И это все — и еще его желтый шарф. И неужели влюбленность ощущается именно так? К какому часу готовить сердце, чтобы его разбили? В носу щекотно — как перед тем, как заплакать. — Давай прогуляем, — предлагает Ёнджун и тянет за локоть, а потом сажает в такси, и они едут к нему домой. — Зачем ты все это делаешь? — гундосо уточняет Субин в машине. — Делаю что? Ёнджун протягивает ему эйрподс — как будто разделить музыку не самое личное, что вообще может существовать. — Все, заканчивай уже, плакса. А то я тоже начну, и меня ты точно не успокоишь. Он больше не улыбается, но руки у него теплые. Это факт, который Субин откладывает в свой список «Черты Ёнджуна», и который хотел бы узнать, наверное, в другой обстановке. В наушниках какой-то дурацкий рэп: басы, электро и совершенно непонятная читка. Он не опознает даже язык. Невнятщина и бессмыслица. Ёнджун качает головой в такт битам — и Субин наконец расслабляется. Опускает руку с колен на сидение. Ёнджун зачем-то кладет свою рядом, и их мизинцы соприкасаются. Когда они расходятся после чая и какой-то болтовни ни о чем, «Кухни» по телеку, обмена баллами по ЕГЭ — после всего человечного, чего Субин совсем не ждал от Ёнджуна, — прощаясь на пороге квартиры, на черно-сером в следах соли коврике, неловко переминаясь с ноги на ногу, неловко почесывая бедро, неловко обмениваясь рукопожатиями — Субину так сильно хочется его поцеловать. Во всем виновата весна — не может существовать каких-то других причин. Ёнджун любит мятно-шоколадное мороженое, Ёнджуну нравится этот актер, Ёнджун говорил, мы с Ёнджуном — жизнь Субина движется вокруг упоминания его имени, мыслей о нем, встреч, разговоров онлайн и на паре, в коридоре, на станции, в электричке. У Ёнджуна похожий почерк. Ёнджун тоже хотел летом поехать на море — обсуждали, что можно бы было и вместе. — Я умею читать судьбу по руке, — говорит Ёнджун и цепляется за ладонь Субина. Поезд шатает. Что вообще можно так рассмотреть. — Не верю я в эту вашу херомантию, — отшучивается Субин. — Скажи еще, что в гороскопы тоже не веришь! — Тоже не верю. — Вот и не скажу тогда, какая у нас совместимость. Субин чувствует себя оглушенным. Народ вытекает и втекает в вагон, но у людей вокруг отсутствуют лица, они только фон в аниме, где они с Ёнджуном герои. — Какая совместимость? — Ты что, дурачок? В любви, конечно! Разве тебе не было интересно? Какой любви? — это Субин не спрашивает, но Ёнджун все равно смотрит ему в лицо и улыбается ободряюще, может, призывая чувствовать себя смелее. А потом улыбается грустно, когда приходит время его остановки. Может, сегодня ко мне? — не спрашивает Субин, потому что у него дома бардак, и это слишком далеко, и у них слишком много домашки на завтра — и это только начало семестра, ну почему. Ему хочется чувствовать себя смелым и быть как Ёнджун, говорить разные глупости — что только в голову не придет. «Давай в выходные сходим куда-то», — пишет он в чат. «Ты любишь торговые центры?» Прочитано. «Может, кофейня какая-нибудь?» Прочитано. «Или мы можем пойти вместе в бар. Как ты относишься к сидру?» Это выглядит глупо и как-то совсем уж отчаянно, но Ёнджун наконец отвечает: «Давай лучше сюда», — и прикрепляет геолокацию на кафе рядом со своим домом. «Там вкусные вафли, тебе точно понравится» «А потом ко мне поиграть в плойку или что-нибудь посмотреть» «Если ты, конечно, не против» «Нет», — пишет Субин. «?» «То есть давай туда, да. Вафли отлично! Очень жду!» Идиот. Ёнджун присылает стикер с сердечком — и Субин случайно закрепляет сообщение для обоих. Это не свидание — он убеждает себя, перебирая футболки и худи. В конце концов, между ними ничего нет (кроме его влюбленности) и даже дружба сомнительная — так, однокурсники в хороших отношениях. То есть, разумеется, не в отношениях. Может, надеть рубашку? Но тогда он будет выглядеть как дурак. Они сходят за вафлями, а потом поиграют в плойку. Не стоит на что-то рассчитывать или чего-то ждать. Ёнджун вежливый и просто отправил сердечко в ответ на предложение встретиться — все так делают. Он паникует зря. И дважды почистил зубы не потому, что переживает о поцелуях. Кто вообще об этом переживает. Субин стискивает кулаки перед выходом и смотрится в зеркало — на удачу. В испуганном отражении симпатичная версия его-обычного. Для не-свидания — сойдет. По дороге Ёнджун пишет, что перехотел вафли, но они могут заказать пиццу домой, если так будет ок. Или Субин может взять навынос. Это тревожное сообщение, но потом, когда Ёнджун распахивает дверь квартиры в тонкой футболке и шортах — и накрашенный, Субин даже рад (где-то между ошеломлением, восхищением и желанием попробовать блестки на вкус). — Тебе не нравится макияж? Это слишком? — спрашивает Ёнджун, когда он замирает в дверях. — Тебе идет. Я просто не ожидал. Ёнджун дергает плечом. — Правда, очень красиво. Много времени заняло? Субин продолжает стоять — в плаще и ботинках. Он чувствует себя глупым — как оплавленная машина. Ёнджун делает шаг назад и хихикает. Наверное, Субин и выглядит глупо. — Пойдем, чайник уже закипел. Я тебя очень ждал. Конечно, мы же договорились, — думает Субин. — Еще бы не ждал. Нервничал ли Ёнджун так же, как и он сам? Представлял ли, чем день закончится? Нравился ли ему Субин как таковой — или только идея игры, соблазнения неопытного не-гея? — Я буду… — Ага, зеленый и ложку сахара. Извращенец. И потом, когда они уже с чаем сидят перед ноутбуком и Ёнджун кладет ладонь Субина себе на бедро, Субин думает: кто из них еще извращенец. Сжимает руку. Под пальцами приятно упруго. Ему любопытно. Он в ужасе. Он возбужден. Он в ужасе. Кто-то в ноутбуке крупным планом запихивает в кого-то член. Субин не помнит, что за фильм они смотрят, и не помнит, как к этой сцене пришли. Он в ужасе. Он в восторге. Он в ужасе. Ёнджун накрывает своей ладонью его ладонь и ведёт выше. — Разве не хочешь? — спрашивает он. Проблема в том, что любой ответ на этот вопрос будет так или иначе ложью, потому что Субин не готов, но не может найти в себе силы остановиться. Потому что в другой раз могут не предложить. Потому что это Ёнджун — Ёнджун, похожий на солнце, а Субин просто человек и невыносимо боится растаять, расплавиться, ошибиться — и лучше не делать, чем сделать, а затем пожалеть. — Понятно, — отвечает Ёнджун на его молчание и снимает руку с бедра. Субин поворачивается и перехватывает его за талию другой рукой. — Не так, — просит он. — Как «не так»? — Просто не так. Просто… Субин жмурится — и его губ касаются теплые влажные губы. — Я забыл, что ты девственник, — смеется Ёнджун. Садится к нему на колени — лицом к лицу. У него маленький прыщ на подбородке, замазанный штукой в тон кожи. Блестящий лоб. Вторую руку Субин тоже кладет на талию. — Ты вообще ешь? — Тебя это сейчас волнует? Ёнджун опирается на плечи Субина и двигает бедрами. Сосредоточенно закусывает губу. — Поцелуй меня снова, — умоляет Субин. Ему неловко и некомфортно, но хорошо. И в конце концов, это Ёнджун. Он закрывает глаза, представляя, что это фантазия, мокрый сон, к которому он не успел подготовиться — и нужно перетерпеть. Ёнджун шумно дышит. Субин стискивает его бока, прижимая к себе, контролируя ритм. Ему хорошо — и отчаянно хочется, чтобы закончилось поскорей. Он сжимает зубы, сильнее жмурится. Докручивает фантазию в голове, чтобы чувствовать больше. Представляет, что они давно вместе, что это секс по-любви. Но Ёнджун вдруг останавливается. Удивленный, Субин открывает глаза. Напротив — искривленные губы и грустный взгляд. — Почему просто не сказать нет? Зачем ты делаешь из меня насильника? Стыд поджигает лицо и что-то в груди. — Извини. — Нет, это я виноват. Ёнджун прячет блестящий лоб в его мокрую шею и обнимает — без какого-либо подтекста. Субин обнимает в ответ — и прячет всего целиком. — Не делай так больше, — просит Ёнджун. Субин кивает и повторяется: — Извини. Он все испортил. Он все испортил. Он все испортил. — Я все испортил, да? — хмыкает Ёнджун и отстраняется. — Я тебе разонравился? У него все еще жирный лоб, к которому прилипла челка, длинные ресницы, розоватые тени. Блестки осыпались и расползлись по лицу. Глаза влажные и виноватые. Теперь Субин запомнил его целиком. Он проводит костяшкой указательного по чужой скуле, и на ней тоже остаются блестяшки. Он молчит, а потом жмурится и тычется губами в Ёнджуна. Субин хочет сказать, как сильно влюблен и как ему жаль, — что он всего лишь очередная машина, расплавленная отраженными от небоскреба лучами. Наверно, Ёнджун и выбрал его поэтому. Ёнджун отвечает на поцелуй.