Чертополох

Он хорошо запомнил свой выпускной в жарком, душном июне. Карни медленно плавился под злыми солнечными лучами, деревья не спасали от духоты, и лишь в библиотеке можно было найти спасительные тень и прохладу. Припекало с самого утра, к полудню сделалось совсем невыносимо. Саймон страдал в своей темной мантии, потея и путаясь в складках. Мантия была ему велика, пошита кое-как второпях, и он проклинал каждую минуту до церемонии награждения выпускников, чувствуя себя на редкость нелепо. Мимо сновали друзья и знакомые, то там, то здесь раздавались напутствия и пожелания, давно набившие оскомину. Его родители не приехали, предпочтя очередную экологическую акцию вступлению сына во взрослую жизнь, и он принял это с привычным уже спокойствием человека, который ничего и ни от кого не ждет. Саймон не обманывался на свой счет, справедливо полагая себя сбитым летчиком, чей полет был недолгим. Карни прожевал и выплюнул его, не заметив, но он не посчитал это трагедией, решив тихо идти по жизни в качестве наблюдателя, а не активного участника событий. В толпе выпускников Саймон различил Джейни Монро. Малиновкой она перепархивала от одной группки друзей до другой, казалось, не замечая ни удушающей жары, ни разлитого в воздухе тоскливого ожидания чего-то важного. Джейни смеялась, запрокинув голову, во весь рот, и в одном этом ее жесте была какая-то щемящая искренность, от которой Саймону хотелось плакать. Он любил Джейни Монро в том душном июне, и когда вечером она, наконец, избавилась от своей мантии, оставив ее на скамейке возле корпуса, Саймон, украл этот несчастный кусок материи. Прижавшись лицом к мантии, он неслышно последовал за Джейни, толком не зная, что собирается сказать и сделать. Она обнаружила его не сразу. Во всем оказался виноват куст чертополоха: Саймон налетел на него в подступающих сумерках и застрял, запутавшись в колючках. С треском он вырвался из невольного плена прямо под ноги Джейни в босоножках, на одной из которых явно недоставало пары страз. Саймон глупо уставился на пустые лунки рядом с переливающимися бусинами, а Джейни снова рассмеялась. — Дружище Саймон, ты ли это? Она присела рядом с ним на корточки. — Все хорошо? — Я в полном порядке. — Он поспешил встать. — Ну вот и хорошо, а то я уже собралась звать подмогу. — Она принялась деловито отряхивать его костюм. — Ну-ка, повернись. Он застыл перед ней, точно мумия. Джейни пахла жасмином и немножко шампанским. Скинув мантию, она осталась в хлопковом платье с открытыми плечами, призывно белеющими в темноте. На бедрах темнел вязаный кардиган. — Это Джеймса, — вдруг сказала Джейни, заметив его взгляд. — Он все боялся, что вечером будет холодно, вот и дал мне свой свитер. Саймон молчал. Все казалось ему неправильным: и этот вечер, и он сам, и кардиган на бедрах Джейни, принадлежащий не ей. Хотелось глупостей: избавить ее от этой собственнической джеймсовой вещи, обнять покрепче, попросить остаться с ним в удушающей жасминовой темноте. Он знал, что Джейни еще немного, и выйдет замуж, и тогда уже будет навсегда для него потеряна. Уйдет в мир лакросса, крикета и скачек в Аскоте по воскресеньям. Но что-то смущало Саймона в этой сказке о золушке с выпавшими стразами на босоножках. Не злосчастные ли бусины? — Саймон? — ее взгляд светился добротой и участием. Он глубоко вдохнул. — Хотел сделать тебе прощальный подарок. — Рука нырнула в куст чертополоха. — Вот, возьми на память. Мгновение, и он протягивал ей цветок на колючей зеленой ножке, обернутый носовым платком. — Спасибо тебе. — Она легонько клюнула его в щеку. — Я буду беречь его, обещаю. Где-то раздался голос Джеймса, выкрикивающий ее имя. — Ну, мне пора. — Напоследок Джейни вновь ласково ему улыбнулась. — Береги себя. И упорхнула в другую жизнь: юная, счастливая, полная сил.

***

Он встретил ее спустя несколько лет в Нью-Йорке. Из газет Саймон знал, что Джейни вышла замуж за Джеймса. Долго разглядывал снимки в соцсетях, где Джейни в пене кружев, похожая на фарфоровую статуэтку, цеплялась за плечо супруга. От фотографии его замутило, и Саймон поспешно закрыл вкладку. Что-то неправильно было в этих снимках, что-то, предвещающее беду. Они встретились в парке Хай-Лайн, где Саймон имел обыкновение обедать по средам. Он как раз разворачивал сэндвич, когда увидел идущую по дорожке Джейни Монро с девочкой лет пяти. Заметив Саймона, она всплеснула руками и, шепнув малышке несколько слов, пустила ее вперед, к детской площадке, а сама направилась к Саймону. Джейни ничуть не изменилась внешне, и все же все в ней — манера держать себя, говорить, улыбаться, были иными, чем тогда в Карни. Они обменялись парой ничего не значащих фраз, вспомнили общих знакомых. Джейни явно разыгрывала перед Саймоном светскую даму, и эта роль удивительно ей не шла. Как будто и сама это поняв, она смутилась, запнулась и замолчала, теребя в руках бумажный носовой платок. Он запомнил ее смеющейся, полной жизни и надежд. Теперь же глаза ее потухли и выражали только скуку. — Помнишь, на выпускном ты подарил мне цветок чертополоха? — Джейни вдруг усмехнулась, и он поразился горечи этой усмешки. — Я ведь его сохранила. Заложила в книгу между страницами да и забыла. А недавно делала уборку и наткнулась на гербарий. Она судорожно вздохнула и смяла в руках платок. Саймон слушал ее, затаив дыхание. — И мне тут подумалось… — Джейни сделала паузу, взвешивая слова, пытаясь найти верные. — Подумалось, что я сама как этот цветок. Отрастила колючки. Проросла в сухой земле сквозь камни. Чем не чертополох? Он с силой стиснул ее пальцы в странном душевном волнении. Перед глазами мелькнуло давнее воспоминание: запах жасмина в темноте ночи, бледное лицо Джейни в неверном свете луны, пустая лунка на мыске ее босоножки в том месте, где отлетела одна из страз. Мир, понятно-округлый, гладкий, вдруг разом изменился, превратившись в ощетинившийся шарик. — Мама, пойдем? К ним подбежала дочь Джейни, спрятала лицо в складки материной юбки. — Сейчас, милая. — Джейни виновато улыбнулась. — Ты извини, я что-то расклеилась. И не бери в голову, ладно? Я была рада тебя увидеть. Она легко высвободила ладонь из его руки, поднялась и медленно пошла прочь не оглядываясь. Саймон долго смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как покачивается на ее хорошенькой головке шляпка-таблетка при каждом шаге. Затем Джейни и дочь затерялись в толпе. «Вот и все, — подумал он почему-то. — Больше ничего уже не будет». Улицу залил предзакатный апельсиновый цвет. Где-то здесь, среди бетонных коробок и стеклянных аквариумов осталось его сердце. И никакому чертополоху уже не под силу прорасти сквозь толщу асфальта, что бы Джейни ни говорила. Все закончилось там, в Карни, в душной июньской темноте много лет назад. Саймон любовно огладил нагретую древесину скамейки и побрел мимо зданий в надвигающуюся ночную тьму.