Озарение

1942 «Чёртов Вилли, наобещал с три короба, а ты, лопух, поверил!» — уже восемь месяцев Вайс выполнял задания, связанные с боевой обкаткой разных групп энергетов. Безвыездно. В особо тяжёлые дни разведчик Белов оценивал свою полезность для Родины как величину отрицательную, потому что хотя лично и не участвовал в атаках, он приводил в рабочее состояние операторов. Раненых или израсходовавших запас — тут как кому повезло. Лечение врага дело вообще… слишком возвышенное для такого как Белов. Может кто из врачей, кто давал клятву лечить любого пациента, имел моральные силы слово сдержать. Иоганну было противно. Каждый раз, даже когда он просто трогал кого-то за руку, ладонь хотелось помыть немедленно. С горячей водой, мылом. Протереть спиртом. А потом повторить, пока не перестанет тошнить. Но показывать этого было нельзя. Средний коэффициент поддержки, который Иоганн оказывал всем, кроме Генриха, не поднимался выше пятидесяти трёх. Этого хватало. Всё же Иоганну иногда снилось, как он восполняет Генриха. Восстанавливать его было — как быть ручьём, из которого течёт прозрачная чистая вода и падает в горное озеро. Свет голубовато-холодный, серебристый, дающий видимость на много метров в глубину. Нечто подобное Саша видел на картинах горных озёр Швейцарии в Эрмитаже, а больше нигде. Во снах неизменно присутствовала опасность, ощущение смерти, темнота то ли окопа, то ли подземелья. Всё же Иоганн просыпался абсурдно счастливый и временами позволял себе минуту просто лежать с этим чувством внутренней правильности и покоя, которого не могло в реальной жизни. Компенсаторные механизмы психики срабатывали, Вайс понимал это. Было приятно, так то, что советские быстро смекнули, как могут быть опасны люди с нашивками специального корпуса. Вайс иногда надеялся, что его донесения внесли вклад в инструкции для снайперов, и его коллег по стали прицельно убивать. Белова такая перспектива напугать не могла. Но теперь энергеты работали под прикрытием, в обычной полевой форме. С документами штабистов или курьеров. Об истинных миссиях знали единицы из руководства фронта. Поэтому получивший контузию и несколько лёгких ранений осколками в результате внезапной атаки советских войск Вайс оказался в обычном армейском госпитале. Он действовал по инструкции, не сообщил никому о настоящей должности, ждал, что со дня на день бюрократический аппарат провернётся, и за ним приедут на машине гестапо. «Вот поэтому у тебя отпуск. Употреби его на размышления как выбраться из этой ситуации!» — подумал Саша. А пока восстанавливался и пытался делать зарядку лёжа. Сил ходить ещё не хватало. А то бы первым, от кого он ушёл, стал Алоиз Хаген. Невыносимо нарциссичный сосед по палате, при каждой возможности подчёркивавший своё прусское происхождение и подлинное арийство, гроза всех медсестёр. То, что Алоиз окажется обыкновенным Алексеем Зубовым, было настолько неожиданно, что Вайс — всего на миг — позволил себе искреннюю радость от присутствия своего, родного, советского человека рядом. Дальнейшее стало сюрпризом уже для обоих. Мир моргнул вместе с веками Саши, а после обрёл новые краски, будто всем цветам добавили контраста. Ярче солнца сиял Зубов. Золотой ореол над его головой был как нимб. Саше смешно стало от собственной религиозной ассоциации. И тем не менее более точной не было. «Энергет! Эспер» — это была последняя внятная мысль Саши. Не оценивая риск, что кто-то войдёт ранним утром в палату, он обнял Зубова. В средостении стало жарко и хорошо. Восполнять Зубова было — как подбрасывать поленьев в греющий костёр, как сесть у тёплого очага, как оказаться вдруг дома. По объективному времени длилось это недолго, может, пару минут. Саша разжал хватку, и Зубов отступил на шаг. — Так вот как оно работает! Будто месяц на курорте в санатории провёл, — Зубов повёл плечами, улыбнулся криво, пряча смущение. Вайс уже собрался. — Найдём возможность поговорить. Хаген в результате упросил Эльзу сходить ему за сигаретами, а самому остаться в сестринской. Скоро Саша узнал, что о нём шепнул Зубову Бруно, что он знался с Барышевым. Про собственную сущность энергета Зубов догадывался, но говорить об этом не приходилось. — Понимаешь, Александр, когда при мне расстреливали наших бойцов немцы в советской форме, меня такое зло взяло. Я их всех убил, да. И пошёл партизанить. Только я до этого никому не говорил, что последнему я просто приказал выстрелить в его тупую нацистскую голову. — Ты это, товарищ Зубов, видимо, с талантом воздействия на чужой разум. То-то на тебя медсестры так и вешаются. — Я красивый! — Не перебивай, — попросил Саша. — Запомни, у наци есть минимум одна эсперка с подобным талантом. Только у неё на женщинах не выходит. Для тебя это значит, если кто-то насторожится, заподозрит, то воздействие смогут засечь. Это будет провал. Зубов повёл плечами. — Я не собираюсь жить вечно. Умирать неохота, а незаметно для себя выбыть из жизни — это другое. Саша погрозил пальцем. — Незаметно это полбеды. Не попадись! — Буду стараться, — чуть серьёзнее подтвердил Зубов. С первой попытки верно запомнил явку и пароль в Варшаве. Вдвоём они быстро решили, что Хагену нужно исчезнуть из госпиталя до того, как придут за Иоганном. *** Меньше всего Иоганн ожидал увидеть Генриха. В безупречно отглаженной форме, холёный Генрих, казалось, ступил на паркет банкетного зала, а не в заброшенный дом, где коротал время до следующей атаки особый отряд. Они едва успели обменяться приветствиями, а Иоганн раздумывал, как им поговорит, когда вечер прорвал характерный шум моторов Nähmaschine. — Да чтоб вас! — заорал Генрих, выскакивая наружу. Два эспера стали натягивать Щит надо домом. Один попытался заморозить двигатель самолёта, бывшего в пределах видимости. Генрих выбрал два дальних бомбардировщика и стал поджигать керосин в баках. Голова отозвалась резкой болью в виске. Самолёты задымились. Порадоваться Генрих не успел, потому что с покрытого инеем третьего участника звена посыпались бомбы. Гарь, запах палёной кожи, кровь. Ощущение, что вонь будет рядом всегда и от неё не помогут ни горячая вода, ни мыло. «Да о чём вообще я думаю?» — задал себе вопрос Иоганн, затаскивая Генриха в комнатушку топчаном и без окон, с чудом уцелевшей крышей. Генрих умудрялся идти почти прямо и почти самостоятельно, только прижатый к животу китель Иоганна был мокрым насквозь от крови. — Я, я сейчас, показывай! — резко сказал Иоганн, опустив Шварцкопфа на матрас. Тот зачем-то посмотрел на свой хронометр, горящий в темноте радиевыми метками на стрелках, и покачал головой. — Иди и помоги остальным, потом возвращайся. — Иоганн хотел возразить. — Ступай! Я продержусь, а вот они, если начнёшь с меня — нет. Потеря всей боевой группы — это позор. Вытащить всех — подвиг, за который дадут новое звание и возможность работать дядиным адъютантом в Берлине. Смекаешь? Времени на спор категорически не было. Белов вынужден был принимать решение очень быстро. — Дождись! — приказал он и выбежал, чтобы попробовать вылечить остальных эсперов. Ранение в голову, оторванная кисть, контузия и давленая травма ног… Три человека, действовать надо быстро. Начать с самого тяжёлого, у кого есть шансы выжить при оказании помощи. Принцип медицинской сортировки Пирогова… где только не пригождались уже Саше полученные в Союзе знания. Следующим, что Белов помнил чётко, было лицо Генриха. Живое, потное от боли, белое как мел, но с ясным взглядом. — Все живы, — коротко доложил Иоганн, — Спят. Теперь ты. Губы Генриха дрогнули в улыбке, он открыл рану. Следующую мысль Саша Белов подумал на русском. Длинная рана поперёк живота, рассечённые ткани, видно кишки. Иоганн уже видел, как способен восстанавливаться Генрих с его помощью. Но не после такого и не после трёх раненных подряд! Иоганн протянул ладони и поставил по обе стороны от раны. Сначала пропал, исчез как не бывало, запах дыма, развороченной плоти и ветхого жилья. Чистая прозрачная вода, первый вдох морозного воздуха после снегопада, когда мир тих и ясен, а на небе горят россыпью звезды. Очнулся Иоганн, впечатанный в Шварцкопфа, так что ни волоса не было между ними. Генрих крепко обнимал в ответ, жарко дышал в шею. От каждого выдоха затылок сладко ломило, отзываясь лихорадкой по всему телу. Белов позволил себе слабость, не отстранился сразу. — Как же хорошо, — прошептал Генрих, сбиваясь на каждом слове. Да, Иоганн мог кивнуть, но он не собирался комментировать. Зато Генрих добавил с обезоруживающей прямотой. — Только трахаться очень хочется. Белов только обнял его крепче. Тем и отличается человек от животного, что свои порывы он может сдержать. Саша уверен, что не произнёс эту мысль вслух, но чувствует, как Генрих фыркает в ответ. Согласен частично. Странная мысль пришла в голову, и Иоганн спросил: — Господин Шварцкопф, не ревнуете ли вы меня? Генрих не поддержал шутку, ответил слишком серьёзно. — Конечно. Дико и безгранично. Но если ты сейчас скажешь, что спал с кем-то, кому оказывал поддержку, моей главной эмоцией будет изумление. Иоганн только тихо покачал головой из стороны в сторону. Генрих разомкнул объятие. «Не уходи!» — хотелось крикнуть Белову. Но он как всегда промолчал. Сейчас, ничего такого не происходит. Несколько минут и тело успокоится, глупое тело, куда оно денется. Но не спрячешь от самого себя постыдного желания, чтобы хоть раз Генрих протянул руку, зашёл дальше. Генрих снова посмотрел на часы. Теперь разведчик осознал в полной мере то, что видел, но не успел проанализировать раньше. Двойной циферблат был странным и показывал не время. — Надо поговорить, — тихо заявил Генрих. — Другой такой идеальной возможности с почти полной гарантией отсутствия прослушек может не быть ещё долго. И это… если захочешь, набей мне морду, всё равно на ранения спишут. Иоганн изумлённо приподнял брови и придвинулся так, чтобы коленями чувствовать тепло тела Генриха. — Мы, наци, видные мастера двоемыслия. Говорим одно, делаем другое. Умеем не замечать то, что не укладывается в доктрину. А ты молчи, я не вынесу, если сейчас начнёшь строить из себя идеального наци. Даже если соврёшь мне в этом, промолчи. — Генрих вытащил откуда-то уцелевший портсигар, прикурил сигарету по-пижонски, от искры на указательном пальце. — А мы поговорим о том, что старательно замалчивается и известно далеко не всем. Но я знал с самого начала. Разбуженный эспер, применяющий свои способности без поддержки проводника, умирает… — Откуда ты это взял? Никогда не слышал ничего подобного, — перебил Иоганн. Генрих только цыкнул в ответ. — Мне повезло однажды вечер подслушать разговор Гольдблата с отцом. Гольдблат только что свёл данные от нескольких госпиталей, где работали с эсперами его друзья, евреи-медики. Сопоставил данные и был возбуждён. Мне стало любопытно, отчего может волноваться такой человек. Гольдблат понял, что разбуженный эспер тратит собственную жизненную силу. Если её нечем восполнить, дальше его ждёт смерть или сумасшествие. Или, как я выяснил уже, в Германии, есть ещё милый вариант сумасшествия с фатальными последствиями для окружающих. Например, в виде взрыва, внезапного пожара, стихийной заморозки пространства, спонтанного телепорта, захватывающего оказавшихся поблизости. Вариантов масса. Иоганн почувствовал, что нащупал что-то очень важное. — Ты уверен? Сколько таких случаев было? — Пять за последний год. Два из них в учебном центре Корпуса, пока не сообразили в чем собственно дело и три в боевых условиях. Знаешь, я виноват перед тобой настолько, что этого никогда не загладить. Тогда на Балтике мы проснулись оба. Только я это понял, а ты нет. И я решил за нас двоих, что делать и как быть. Потому что, скотина такая, хотел выжить. Ты был мой единственный шанс. Совместимость почти сто процентов. Ближайший к нам по результату максимальный процент — восемьдесят пять. — Так, погоди, давай с самого начала. Первое, а Гольдблат не мог ошибаться? Генрих покачал головой. — Нет, эти выкладки потом проверялись. Были гитлеровские эксперты, которые уже работали в том же направлении, просто не продвинулись так далеко. Иоганн постучал пальцами по бедру. Привычка, которую он неосознанно подхватил у Генриха. — Что-то в этом кажется мне нелогичным. Говоришь, что эспер, оставшийся в одиночестве, обречён на смерть? — Да, — повторил Генрих. — Если он не будет использовать силу, то, конечно, процесс идёт медленнее, некий потенциал самостоятельного восстановления существует. Но при активном использовании… без шансов. А жить и не пользоваться собственными возможностями очень затруднительно. Управление энергией имеет психобиологическую природу, причём заметь, с упором на биологическую. Не использовать силу энергета после активации — все равно что попытаться сознательно отключить дыхание. Оно происходит независимо от нашей воли. Или, я не знаю, выработку желудочного сока прекратить. Волевым усилием. — Я думаю, что у гидов тоже есть свои последствия, если они не восполняют эсперов. Генрих пожал плечами. — По крайней мере, в доступных мне данных, нет ни одного случая непонятной смерти проводника при отсутствии у него оператора. А я свой предел теперь всегда вижу. — Он показал на «часы». — Последняя разработка, штучный экземпляр. Показывает, сколько осталось до срыва. Меньше четверти — прямая угроза сорваться в штопор. Я приехал сюда на десятке. А сейчас, после боя, ранений и общения с тобой — шестьдесят. Мне полгода не было так хорошо. Вот. Теперь можешь бить. Иоганн промолчал. Конечно, концепт битья морды в данном случае не воспринял всерьёз ни Вайс, ни Белов. Вайсу было ни к чему, а Белов думал о том, что о выгорании эсперов обязательно нужно доложить в Центр. И достать чертежи прибора. Саша вспомнил, как каждый раз, оказавшись далеко от Генриха, начинал рисовать его как одержимый. Или, если было опасно, рисовать хоть что-нибудь. На худой конец, возиться с какими-то приборами или механизмами. Творчество. Догадывается Саша. Творчество — один из каналов, по которым можно сбрасывать энергию. А это значит… О том, что это значит… Сейчас думать явно не время. И он отложил размышление на потом. — Мне было бы легче, — сказал Генрих, — если бы ты сейчас кричал, злился на меня или ударил. Хотя знаю я твой характер. В том, что ты можешь кричать, я не очень верю. — А в том, что могу ударить — это можешь представить? — Могу. Хотя ставлю на то, что ты меня скорее пристрелишь, чем ударишь. — Нас должны скоро забрать, но пока… Давай поспим. Хоть десять минут. Генрих кивнул и затушил окурок. — Как там русские говорят: «Утро вечера мудренее?» Иоганн кивнул. Белов спохватился. Хотя… почему бы Вайсу и не знать что-то о враге? Но Генрих не стал дальше комментировать и не спросил ничего. Он растянулся на топчане. Иоганн лёг практически на него, мысленно оправдавшись узостью койки, и они провалились в сон.