rose garden filled with thorns

Шейн понимает, что разговор, который начинается с этой фразы, не приводит ни к чему хорошему. — Извините, это ваше место? Если честно, он сам виноват, что оказался в такой ситуации. Команда вылетела вчера, но он в последний момент решил остаться у родителей в Оттаве еще на одну ночь и прилететь в Бостон сегодня, к игре. У них есть несколько дней на тренировки, так что лететь вместе со всеми было необязательно. Тренер Вибе чуть ли не запустил торжественный салют, когда Шейн впервые за долгое время решил сделать что-то просто для себя. Так что он получил лишний вечер с родителями — теплый, спокойный, очень нужный. Почти исцеляющий. А сейчас вот это. Он неохотно отрывается от телефона. В проходе рядом с креслом стоит женщина средних лет. Дерзко жует жвачку и окидывает его таким раздраженным взглядом, словно он слишком медленно соображает.  Шейн прекрасно знает, насколько может быть социально неловким: к людям его не особо тянет. Но, кажется, никогда в жизни ему так сильно не хотелось ни с кем разговаривать. Сам не замечая, он опускает взгляд на колени, потом на пустое место рядом и снова смотрит на нее. — Эм, да. Это мое место. Он пытается сказать это нейтрально, но в голос все равно просачивается сарказм. Ее брови поднимаются подозрительно высоко. — Я просто спросила. Шейн кивает и больше ничего не говорит. Сейчас он как никогда не понимает, чего именно от него ждут и какой ответ будет правильным. Есть неприятное ощущение, что если он скажет хоть что-то не то, ситуация очень быстро обернется цирком. Женщина щелкает жвачкой и продолжает: — Я хотела спросить, можешь ли ты поменяться со мной местами. Эта ужасная авиакомпания потребовала доплатить по сто тридцать долларов за билет, чтобы сидеть здесь. Это вообще не вариант. А теперь нас с моим дорогим мужем рассадили. Она указывает куда-то вглубь самолета, и Шейн, вопреки здравому смыслу, следит за направлением пальца. В эконом-классе мужчина читает книгу и с завидным упорством делает вид, что этой женщины не существует. Он думает, что если бы его папа вел себя подобным образом, мама бы публично отправила его в нокаут. Пока он размышляет об этом, мозг автоматически складывает два плюс два и приходит к неутешительному выводу. — Эм. Боюсь, так не сработает. Человек, который должен сидеть рядом со мной, еще не поднялся на борт. Я не могу отвечать за него, так что… — В смысле? Это просто обмен. — Даже если я соглашусь, то мой сосед тоже должен согласиться. Я не могу отдать его место без разрешения. — О, да ему будет все равно, — отмахивается она. — Кто бы это ни был, вряд ли он станет возражать, чтобы супруги с тридцатилетним стажем сидели вместе. Затылок покрывается испариной. Шейн жалеет, что не надел наушники до того, как полез отвечать в общий чат «Кентавров». Это могло бы избавить его от необходимости объяснять основы арифметики женщине средних лет на рейсе авиакомпании Delta. — Вы оба сидите в эконом-классе? — Да, конечно. Я уже сказала, что доплата за каждый билет была сто тридцать долларов. Каждый! — … Это бизнес-класс. Женщина наклоняется вперед, почти прижимая его к иллюминатору. Часы на запястье вибрируют — пульс резко подскакивает.  — Ты что, умничаешь? — спрашивает она. — Нет. Просто говорю, что даже если бы хотел поменяться с вами, то мой сосед вряд ли променял место в первом классе на эконом. — То есть ты предпочтешь свое удобство тому, чтобы супружеская пара летела вместе к своим внукам? Вы, молодежь, все такие — думаете только о себе и не замечаете чужих трудностей. У моего мужа аэрофобия, он может спокойно лететь, только если я сижу рядом и держу его за руку. Шейн снова смотрит на мужчину. Он все еще держит книгу, но уже смеется, переговариваясь со своими соседями — тоже, судя по всему, супругами. Кажется, упоминать это не стоит. — Простите, но нет. Может быть, кто-то другой согласится. — Я не могу поверить, это неприемлемо! Я сейчас позову бортпроводника, и мы разберемся! Загнанный в угол и уже слегка взвинченный, Шейн включает свой «капитанский голос». — Мэм, я понимаю, что вы расстроены. Но я заплатил за это место и останусь здесь. Вам придется найти кого-то еще, кто готов поменяться, или же остаться на своем месте. Извините, но я не могу помочь. Она зло пыхтит, как закипающий чайник. — Ты самый эгоистичный человек, которого я когда-либо… А затем ее перебивает кто-то сзади: — Вы загораживаете мое место. Отойдите. Женщина оборачивается. Оказывается, его сосед — выше метра восьмидесяти пяти, широкоплечий, явно в отличной форме и с таким дерзким выражением лица, что спорить с ним явно не хочется. А еще это самый горячий мужчина, которого Шейн только видел вживую. Даже если учитывать случайную встречу с Дженсеном Эклзом на игре всех звезд. Незнакомка делает шаг назад, но, к разочарованию Шейна, не исчезает. Если бы кто-то когда-нибудь смотрел на Шейна так, как этот мужчина на женщину, от него бы точно не осталось живого места. — О, отлично, вы как раз вовремя, — заявляет она с тем же напором. — Я лечу со своим мужем, и эти люди рассадили нас, потому что я не стала платить сто тридцать долларов за… Он перебивает ее. — Мне все равно. Я заплатил за это место, значит, буду сидеть здесь. Так обычно и происходит, когда платишь за что-то, да? — Да, но… — Прекрасно, — парирует он тем же тоном. — Рад, что мы понимаем друг друга. Займите свое место, пока я не позвал бортпроводника. Или охрану. Сегодня я добрый, но под давлением стресса все быстро меняется, знаете ли. Она белеет, затем краснеет. Рот открывается и закрывается так, что Шейн уже начинает опасаться, не случится ли у нее приступ. Он уже почти готов действительно звать бортпроводника и доставать аварийный дефибриллятор, когда женщина наконец выплевывает: — Надеюсь, вы оба довольны собой. Хорошего полета. — Пока-пока, — отвечает мужчина. Он даже машет ей, и Шейн изо всех сил сдерживает смех. — Нас ждет лучший полет в нашей жизни, чего не скажешь о ваших соседях. Она фыркает, снова щелкая жвачкой, и буквально топает в эконом-класс, как избалованное дитя. Шейн поворачивается в последний раз, чтобы посмотреть, как она проходит мимо мужа, который даже не делает попытки поговорить с ней или спросить о проваленной конфронтации.  Шейн снова смотрит на своего соседа и, по сути, спасителя. Тот закидывает сумку в ручную кладь. Мышцы на руках напрягаются, край футболки приподнимается, обнажая рельефный живот и тонкую дорожку волос, уходящую вниз. Шейн сглатывает. Что ж, из огня да в полымя. Мужчина опускается на сидение с удовлетворенным вздохом, явно довольный собой. Он ухмыляется Шейну, как лучшему другу, с которым они провернули хитрый план по уничтожению дня этой женщины. — Милашка, — говорит он. Шейн, которого только что загнали в угол, а теперь внезапно отпустили — а какой у него горячий спаситель! — может только рассмеяться. — Боже мой. Вы только что спасли мне жизнь. — Да ерунда. Люблю грубить людям, которые этого заслуживают. Мой особый талант. — Я совсем не конфликтный. Почти всегда легче дать людям то, что они хотят, но… — Но вы действительно хотели сидеть в первом классе. — Именно. Терпеть не могу эконом. Слишком мало пространства и очень шумно. Катастрофа для его органов чувств. В свои почти тридцать лет Шейн может летать только первым классом или на командном джете — все остальное выматывает. — Она, видимо, не поняла, что мне пришлось бы отдать и ваше сиденье тоже. И что вы бы мне надрали зад, если бы я это сделал. Мужчина смеется. — Не надрал бы. Слишком красивый, жалко портить. Это было бы преступлением похуже, чем потерять свое место из-за женщины, которая считает, что ей все должны.  Жаркий румянец заливает щеки и уши Шейна — режет, почти как обжигающий морозный ветер при минус двадцати градусах в Канаде. — Хотите секрет? — вдруг спрашивает мужчина. — Да, конечно. Он наклоняется ближе и понижает голос, чтобы никто не слышал: — Думаю, она изначально купила билеты с расчетом на то, чтобы попросить обмен. — Согласен, — отвечает Шейн. — Хотите ещё один? — Разумеется. — По-моему, ее муж в восторге, что они не летят вместе, — заговорщически шепчет Шейн. От смеха мужчины у него перехватывает дыхание. Такой открытый и искренний, мягко разносящийся по тихому салону. Вероятно, впервые за всю жизнь — не считая первого полета в статусе центра НХЛ, — Шейн действительно с нетерпением ждет этих двух часов в самолете. Успокоившись, мужчина протягивает руку: — Я Илья. Можем на «ты». — Шейн, — отвечает он, пожимая ее. Он удивлен, когда мужчина — Илья, боже, какое красивое имя, — говорит: — О, я знаю, кто ты, Шейн Холландер. Я хоккейный фанат с детства и большую часть взрослой жизни провел в Бостоне. Тебе не нужно представляться. Шейна редко можно назвать игривым — разве что с партнерами по команде или в вечном споре с мамой о шансах на Кубок. Но сейчас будто кто-то управляет его ртом дистанционно. — Ты же не… фанат «Медведей»? — За кого ты меня принимаешь? Я не фанат «Медведей». Я тот самый фанат «Медведей». — О-о-о. Походу, я лучше поменяюсь местами с той дамой, прошу прощения… Шейн приподнимается, но тут же падает обратно, когда Илья кладет ладонь ему на плечо. — Нет-нет, пожалуйста, только не это. Что мне сказать? «Кентавры» — смысл моего существования. Я умру за них. Моя тайная и самая большая мечта жизни — жениться на Зейне Будраме, — Илья широко улыбается, будто уговаривает его не делать глупостей. — Сработало? Ты не отдашь меня на съедение той ужасной женщине? — Думаю, я могу сделать исключение. — Спасибо большое. Обещаю всего пару раз пройтись по «Кентаврам» в знак благодарности. — Ты придешь на матч или будешь смотреть дома? Илья кладет руку на грудь, будто смертельно оскорблен вопросом. — У меня абонемент, конечно. Владелец «Гарден» знает меня и мою лучшую подругу Светлану по именам. — Охотно верю, — фыркает Шейн, хоть и не уверен до конца: правда это или нет. Его больше занимает мысль, что Илья смотрел его игру вживую. Интересно, сколько раз он громил Бостон — или наоборот, получал от Бостона, — пока Илья наблюдал за этим с трибун. — Буду свистеть за тебя и Пайка особенно громко, когда вы на льду. Надеюсь, это хоть немного утешит, пока вам надирают задницы. Шейн представляет, как Хейдена освистывает этот горячий, громкий (русский?) мужчина, пока они и так на нервах из-за матча с принципиальными соперниками, и не может сдержать смешок. Вообще-то подколы в адрес его команды должны были его оттолкнуть. Но Илья дразнится так, что хочется не спрятаться, а принять вызов. — Я бы не был так уверен, что твои драгоценные «Медведи» победят в пятницу. Наш новичок надрал кучу задниц — особенно старикам, которых в бостонской команде немало. — Хаас быстро зазнается в Бостоне, — спорит Илья. — Марли любит дерзких новичков. Они против него долго не живут. — Клифф Марло? Парень, который больше занят флиртом с фанатками, чем игрой? Остальным «Медведям» постоянно приходится разгребать после его кривых передач и показухи. Илья роется в кармане джинсов и достает телефон. — Обязательно ему передам. Пусть рассвирепеет к игре. Шейн уже открывает рот, чтобы сказать: «Ага-ага, давай», но видит, как Илья открывает переписку с контактом Марли 😈. — Да ладно. Ты что, правда знаком с Марло? — С тех пор как переехал в Бостон, — спокойно отвечает Илья, нажимая на строку ввода. — Мм, с чего бы начать? Я подумывал над: «Я лечу с Шейном Холландером в самолете, и он передает, что ты ужасный хоккеист». Или, может: «Шейн Холландер сказал, что ты старая шлюха (не кликбейт)». Что более правдоподобно? — Шейн Холландер говорит, что твой друг хамит соседям в самолете и публично кошмарит женщин среднего возраста без угрызений совести. Илья хихикает и начинает печатать именно это. Шейн перехватывает его запястье, останавливая на слове «друг», и пытается звучать строго, а не так, будто ему безумно нравится происходящее. — Ты не сможешь ему ничего отправить! Он нас обоих засадит в штрафной бокс еще до вбрасывания и разрушит мой стратегический план выиграть Кубок на бостонском льду. — Этого, — говорит Илья, прижимая телефон к руке Шейна, — никогда не случится, Капитан. Но мечта достойная. А хорошему капитану без мечты никак. Шейн так увлекается словесной перепалкой с Ильей и почти пропускает, что они вот-вот взлетят, пока пилот не сообщает об этом через динамик.  Они прекращают подколы, пока тот сообщает время прибытия в Бостон (12:40). Он повторяет правила безопасности, а бортпроводники показывают все наглядно на экипировке. Потом начинается подготовка к вылету. Шейн внимательно слушает все инструкции и следит, чтобы Илья перевел телефон в авиарежим, как и он сам. — Ты очень серьезно относишься к правилам, — замечает Илья. — Готов поспорить, ты летаешь чаще, чем все вместе взятые пассажиры на этом рейсе. Немного смутившись, Шейн отвечает: — Ну, я часто летаю с командой, так что в нашем самолете все это не проговаривают. Но на обычных рейсах я всегда слушаю — вдруг в протоколах что-то изменилось. Он не уточняет, сколько раз мысленно проигрывал разные чрезвычайные ситуации с тех пор, как начал летать: как правильно надевать кислородную маску, как пользоваться дефибриллятором, когда открывать аварийные выходы, а когда достаточно передней двери. Его тревожность всегда заставляла действовать, а не замирать. Шейн ожидает, что Илья начнет подшучивать, но тот понимающе улыбается. — Очень ответственный подход, Холландер. Капитан — это ведь почти то же самое, что и папочка, да? Шейна никогда в жизни не называли папочкой, и от того, как это звучит из уст Ильи, он почти давится собственной слюной. — Точно нет! — Это, скорее, Пайку подходит. У него там сколько, двенадцать детей? — Четверо. — Ну да, конечно. Он пытается собрать свою хоккейную команду или что? Шейн однажды спросил то же самое во время ужина, и Джеки, к возмущению Хейдена, смеялась почти час. — Насколько я знаю, они просто хотят большую семью! Илья задумчиво мычит и постукивает по общему подлокотнику. И Шейн вдруг жалеет, что этот подлокотник такой широкий — будь он поуже, тогда между ними не было бы лишнего пространства. Он вдруг признается себе, что даже полет в эконом-классе рядом с этим мужчиной не был бы так плох. Динамики снова потрескивают: — Приготовиться к взлету. Загорается табло с ремнями, и Шейн сразу же пристегивается. Илья же, похоже, не спешит. — Пристегнись, — просит Шейн. — Думаешь? Меня не может выкинуть из самолета. Это против законов физики. — Может, — отвечает Шейн, кивая на ремень. — Давай, пристегивайся, фанат «Медведей».  На лице Ильи появляется слишком уж нежная улыбка, когда Шейн начинает занудствовать о протоколах безопасности. Илья вздыхает, но все-таки слушается. Видимо, чтобы Шейн перестал сверлить его нервным взглядом. — Может, я хотел разыграть одну из своих фантазий. — Какую? Умереть в мучениях в авиакатастрофе? Если ты фантазируешь о крушении, то тебе к психологу. В Бостоне полно психов. — Не такую фантазию, Холландер. Сексуальную. У Шейна во рту пересыхает. Нет ни единого шанса, чтобы такой потрясающе красивый мужчина обсуждал сексуальные фантазии с неловким, одержимым контролем хоккеистом Шейном Холландером. — И какая же фантазия связана с тем, чтобы не пристегиваться в самолете? — он задумывается на секунду. — Подожди, ты о клубе «Высокая миля»? Ты вообще знаешь, сколько микробов в туалете? И туда один-то едва поместишься, не говоря уже о двух людях.   — Нет-нет, не то, — усмехается Илья и проводит пальцами по подлокотнику в сторону руки Шейна. — У меня есть фантазия о мужчине… «Ему нравятся мужчины! Мужчины!» — внутренний голос Шейна срывается на крик. — Да?..  — … Который летит со мной в одном самолете. И в этой фантазии я не пристегиваю свой бесполезный ремень… Пальцы Ильи подбираются ближе, и Шейн все равно вздрагивает, когда те мягко касаются его запястья. — Хм… Илья наклоняется через подлокотник так, что их лица оказываются в нескольких сантиметрах. Шейн может разглядеть все оттенки зеленого и золотого в его глазах. От него пахнет кофе, древесным одеколоном и едва уловимой, резкой ноткой табака. Шейн едва не стонет. — … И я буквально хожу по обрыву, — тихо продолжает Илья, проводя по его руке. — Чтобы послушать, как невероятно красивый капитан «Оттавских Кентавров» читает мне лекцию о правилах безопасности и о том, как двум мужчинам практически невозможно поместиться в туалете самолета. Шейн вспыхивает, как фейерверк. В основном от возбуждения, конечно, но и от возмущения тоже. Он уверен, что никогда в жизни не встречал человека, который так точно знает, что сказать, чтобы задеть его — будто вонзает занозу, и чем сильнее Шейн пытается от нее избавиться, тем глубже она впивается. — Эти правила придуманы не просто так! — настаивает он, разрываясь между смехом и желанием придушить этого человека. — И я никогда не говорил, что это физически невозможно, просто крайне нежелательно. Илья улыбается, будто этой реакции и ждал. — Проверим? — Ты невозможен, Илья. Илья полностью обхватывает его запястье пальцами. — Мм, мне нравится, как ты произносишь мое имя.  Шейн решает задать следующий очевидный вопрос: — Что ты делаешь? Самолет дергается вперед и начинает выруливать на взлетную полосу. — Я нервничаю в самолетах. — Очевидно, недостаточно, чтобы пристегнуться. — Взлетать очень страшно. Мне нужно, чтобы ты подержал меня за руку, иначе у меня случится нервный срыв. Проще всего поддаться этому бесстыжему флирту, даже если Шейн понятия не имеет, что Илья находит в нем привлекательного. Он делает глубокий вдох, переворачивает ладонь и смотрит, как тот переплетает их пальцы. Ладонь у Шейна в мозолях и с парой шрамов — тысячи часов тренировок и одна памятная драка на льду. Но и у Ильи руки такие же, и их пальцы идеально подходят друг другу. Прямо как его любимые коньки. — Ах, — выдыхает Илья, сжимая его ладонь. — Реальность всегда гораздо лучше фантазий. Ревущие двигатели спасают Шейна от необходимости придумывать ответ конкретно на эту фразу. Самолет разгоняется, заставляя всех вжаться в сидения, и Шейн неожиданно сам сильнее сжимает пальцы Ильи, когда колеса отрываются от земли и в салоне меняется давление. Он летает чаще, чем половина Канады, но к этому перекату в животе в момент взлета так и не привык. Илья снова сжимает его руку и тянет: — Уииииу! Шейн смеется — почти не слышно из-за гула двигателя и заложенных ушей. Когда самолет набирает высоту и табло пристегнуть ремни гаснет, Илья отпускает его руку. Он сразу же отстегивается и потягивается так, будто его только что освободили из сложной системы ремней и страховок. Шейн закатывает глаза, старательно игнорируя то, какая холодная ладонь без тепла Ильи. — Не представляю, каково ездить с тобой в машине. — Я вожу только европейские спорткары. Ограничение скорости для слабаков. — Боже мой. Илья опускается на сиденье и больше даже не пытается коснуться Шейна. И он не совсем уверен — рад или разочарован. Илья немного сбавляет подколы и улыбается, кажется, искренне. — Но хватит обо мне. Я хочу узнать, что вдохновляет тебя. — О, ты не смотришь мои интервью? — шутит Шейн. — О, я смотрю, но больше их не слушаю. Ты говоришь одни и те же вещи из раза в раз, потому что эти чертовы глупые репортеры задают одинаковые вопросы. Я хочу услышать про Шейна-человека, а не Холландера-капитана. Шейна штормит от смены эмоций: то игриво, то неловко. Он смущен и в то же время чувствует, что они с Ильей (хочется верить) на одной волне. Он редко так легко сходится с людьми, даже с любимыми товарищами по команде. И еще реже чувствует себя достаточно свободно для флирта.  Но с Ильей все удивительно просто. Его не смущают странности Шейна или слишком буквальные ответы — наоборот, будто именно это и подогревает интерес. Словно Илье нравится, какой он прямолинейный. Мысли вихрем крутятся в голове. — Эм, что бы ты хотел знать? — Все. Все, что угодно. — Илья делает паузу, а затем спрашивает: — Чем бы ты занимался, если бы не хоккей? — Легко, я бы тренировал. — Это читерство! — Ладно. Я бы работал в администрации НХЛ или скаутом. — Надо выбрать что-то совсем не связанное с хоккеем! — Я никогда об этом не думал, — признается Шейн. — Хоккей — моя жизнь с детства. Другого варианта просто не было. — А если бы ты получил травму и больше не мог играть? — Я никогда не рассматривал этот вариант. Илья фыркает, но без злости — скорее, с долей удивления. — У тебя же должны быть какие-то хобби или интересы?  Впервые в жизни Шейн всерьез задумывается над этим вопросом. Жизнь без хоккея в центре вселенной он никогда не представлял. Что бы он делал, если бы проснулся завтра и все исчезло? Если бы это не уничтожило его полностью? — Мне нравится йога, — говорит он наконец. — И я много внимания уделяю тренировкам и здоровью. Помогаю новичкам с программами и питанием, когда они проходят посвящение. Чтобы с первого сезона были в лучшей форме. Думаю, я бы стал персональными тренером или консультантом по питанию и здоровью, если бы не играл в хоккей. Классно видеть, как ребята раскрываются и выходят на пик возможностей, если все делают правильно. — Вот это уже хороший ответ. — Чем ты занимаешься? — Администрацией в НХЛ. — Да ладно, заткнись. Илья кивает на верхнюю полку. — Пропуск в сумке. Покажу, когда приземлимся. — Не можешь показать сейчас? Это подозрительно. — Нужно же держать интригу, — спорит Илья, будто Шейн уже не влюблен в него по уши. — Что же ты администрируешь? — Ой, не могу сказать. Как в тех глупых американских шпионских фильмах. — «Если я скажу, придется тебя убить»? — Ага. А мне ты нужен живым любой ценой. — Чтобы я надрал зад «Медведям»? Взгляд Ильи скользит к его губам. — И не только. Шейн смотрит в ответ. Он чувствует себя смелым и одновременно ошеломленным и, странным образом, красивым. Возможно, Илья просто перебарщивает, чтобы затащить капитана НХЛ в постель — достижение, которым можно гордиться. Но Шейн чувствует, что тут все иначе. Он, конечно, известный чемпион по неправильной трактовке романтических событий. Илья кладет ладонь на подлокотник. — Следующий вопрос. В свете позднего утра его глаза особенно яркие. Они будто толкают Шейна сделать шаг вперед по натянутой веревке между ними. Убрать привычную защиту, снять маску и посмотреть, что находится там, за пределами привычной зоны комфорта. Шейн совершает прыжок веры. — Давай. 

~.~

Два часа от Оттавы до Бостона пролетают как миг. И вот уже Илья в разгаре истории о том, как они с Клиффом Марло стали «лучшими друзьями навсегда», когда пилот сообщает, что они готовы к снижению и табло пристегнуть ремни снова загорается. — Я знаю, знаю, — говорит Илья, когда Шейн выразительно поднимает брови. — Я пристегиваюсь. Хватит обращаться со мной как с одним из своих детишек. — Они не дети, а товарищи по команде. — Как скажешь, Шейн, — невинно тянет Илья и одними губами шепчет «папочка». Шейн заворожен тем, как Илья произносит его имя. Он заметил это с той самой минуты, как они вылетели из Оттавы, и по спине пробегает неприятный холодок при мысли, что он больше никогда этого не услышит. За эти два часа он рассказал Илье больше, чем кому-либо, кроме родителей и Хейдена, за последние десять лет. И теперь чувствует себя каким-то открытым. Уязвимым.  Невыносимо думать, что Илья выйдет из самолета и больше никогда не заговорит с ним снова — незнакомец, который вытянул из него мечты о будущем и признание, что даже после стольких лет успеха он до сих пор иногда чувствует себя заменимым. Шейн делает то, что умеет лучше всего: начинает прокручивать ситуацию в голове снова и снова. Пока они пристегиваются и самолет идет на снижение, шум двигателей снова заставляет их замолчать. Так что у Шейна есть возможность представить различные варианты исхода.  Будет ли слишком самонадеянно спросить номер Ильи? Захочет ли Илья вообще продолжать общение вне полета или все это было способом убить время? Будет ли Илье так же интересно разговаривать с Шейном в реальной жизни? Или станет неловко и все быстро сойдет на нет? Шейн думает, думает, думает — пока колеса касаются земли, а табло пристегнуть ремни снова потухает. Пассажиры начинают вставать и доставать сумки.  Шейн почти открывает рот, как Илья передает его же сумку и затем берет свою. Но слова подводят его. Илья такой щедрый, и забавный, и искренний. И Шейн, черт возьми, не имеет понятия, что ему сказать, несмотря на то, что они проболтали большую часть утра. Они выходят из самолета и идут по трапу. И только когда перед Шейном открывается зал прилета Бостона, в голове наконец складывается хоть какой-то план. — Слушай, Илья, я хотел спросить… — Шейн, не хотел бы ты… Начинают они одновременно и тут же замолкают. Илья смеется, и Шейн вместе с ним — нервно, но с внезапным приливом надежды. Илья пытался?.. — Ты первый, — мягко говорит Илья. Шейн собирает всю свою капитанскую храбрость. — Я подумал… может, обменяемся номерами? Мы весь полет проговорили, и это был классный разговор, и… я просто подумал… — В каком отеле ты остановился? — почти перебивает Илья. Шейн моргает. — В Hampton Inn, рядом с «Гарден». — Тогда сегодня вечером приглашаю к себе. Я заберу тебя в пять, если ты свободен. Приготовлю ужин, и мы продолжим разговор. Я с тобой не закончил, Шейн Холландер. У меня осталось много вопросов. Шейн заслушивается тем, как Илья произносит его имя, и чувствует, будто ныряет с головой во что-то неизвестное. — Какие же? Илья протягивает руку. — Например, можно ли добавить свой номер к тебе в контакты? Шейн отдает телефон Илье и почти в тумане наблюдает, как он что-то печатает добрые тридцать секунд, а затем отдает обратно. Оказывается, он отправил сообщение с телефона Шейна и подписал себя как «Мужчина Мечты Холландера». — Что это? — смеется Шейн, даже не думая менять название. — А я у тебя кто? Илья быстро печатает что-то в своем телефоне и показывает экран. Папочка Кентавров. — Новое имя разблокируется на следующем уровне. — Как же мне его достичь? — Я раскрою эту тайну у себя дома вечером, — говорит он, и Шейн не уверен, что может ждать так долго. Но все же вспоминает о правилах приличия. — Думаю, я должен задать этот вопрос сейчас. — Давай. — А ты случайно не маньяк? Мне кажется, важно уточнить, если я поеду в чей-то дом по неизвестному адресу. — Как я говорил до этого, — отвечает Илья, проводя по руке Шейна, — «если я скажу, то придется тебя убить». — Ты все равно можешь меня убить, если я сяду в твой «Порше». — Ни в коем случае. Сегодня я на BMW — лучше подходит для незаконного лавирования в бостонском трафике. — Думаю, мне понадобится твоя фамилия на случай, если ты попытаешься похитить меня, и мне придется отправлять SOS-сигнал команде. — Розанов. Р-О-З-А-Н-О-В, — произносит Илья с нарочито американским акцентом, а затем русским для сравнения. — И, кстати, я не против двойной фамилии. Шейн мог бы продолжать весь этот обмен подколами целый день. Но как только телефон выходит из авиарежима, он возвращается в режим капитана. Часы вибрируют от бесконечных уведомлений, через два часа у него тренировка. Нужно ехать в отель, потом на каток. Опаздывать капитану не положено — тем более образцовому капитану «Кентавров». — Прости, мне правда пора, — говорит он, постукивая по экрану часов. — Но я свободен в пять. Весь вечер свободен. Совсем. — Тогда до встречи, Капитан.

~.~

Он кое-как собирается на тренировку: здоровается с командой с привычным энтузиазмом, а как только выходят на лед — становится таким же привычно придирчивым.  После тренировки его, как обычно, зовут выпить и поужинать. В последние месяцы Шейн чаще соглашался на командные вылазки, но все равно нередко отказывался и проводил вечера один — в гостиничном номере или каком-нибудь тихом ресторане. Только Хейден подмечает, что сегодня он скорее обычного собирается уйти с катка. — У тебя там свидание с кем-то горячим, Холландер? Ты из формы выскочил, как угорелый. На секунду Шейн думает солгать. Но потом решает, что хоть кто-то должен узнать, куда он идет — хотя бы из соображений безопасности. На случай, если Илья все же окажется серийным убийцей, который хочет превратить его в украшение для камина или ручку от зонтика. — Хм… Может быть? Шейн смеется с того, как резко меняется лицо Хейдена. — Да ладно! С каких это пор? — Мы встретились в самолете. — Сегодня? — Это был мой единственный полет в одиночку за последние месяцы. Так что, да, Хейд. Сегодня. Хейден, кажется, от радости готов расцеловать Шейна в губы. Вместо этого он сгребает его в объятия и крепко сжимает, как мама, провожающая ребенка в колледж. — Боже мой! Это что, лучший день в моей жизни?! Пусть только попробуют тебя тронуть, пока ты на свидании. Я лично заставлю скрести лед в Бостоне метлой! Считай, что твой альтернативный капитан берет команду на себя. Даже не смей отвлекаться на телефон, только если этот парень не окажется каким-нибудь маньяком. Если что, звони — мы с Барреттом приедем и переломаем ему коленные чашечки. Шейн похлопывает его по бокам. — Ты меня задушишь сейчас. Хейден ослабляет медвежью хватку, но руки все равно оставляет у него на плечах. — Серьезно. У нас с тобой ментальная связь. Я сразу пойму, если ты начнешь думать о работе, а не развлечениях. — Понятия не имею, о чем ты. — Поймешь. Когда приедешь на место, скинь мне геолокацию и переведи телефон на режим «не беспокоить». Утром жду отчета — дома ты или у него. Или к десяти я сам поеду тебя искать. Договорились? Шейн любит Хейдена всем сердцем. Тот заботится о нем и уговаривает чаще выходить из своей раковины. И при этом отлично понимает, что иногда эта раковина Шейну просто необходима. Лучше друга и пожелать нельзя. — Договорились. Хейден взъерошивает ему волосы и отстраняется, давая наконец нормально вздохнуть. — Вот и отлично. Я расскажу Джеки все детали этого разговора, и мы будем хихикать над этим, как подростки, которые смотрят, как их друзья приглашают друг друга на выпускной. — Спасибо большое. Хейден почти вприпрыжку вылетает из раздевалки, доставая телефон. — Нет, это тебе спасибо. Джеки будет в восторге!

~.~

Как и обещал, Илья подъезжает за ним к Hampton Inn к пяти вечера на дерзкой, гладкой черной BMW. Сам при этом выглядит не менее эффектно. Он обходит машину, чтобы открыть Шейну дверь пассажирского сиденья. — Ладно, убедил. Она невероятная. — Это Тана, — самодовольно улыбается он. — С греческого «смерть». — Кто бы сомневался. Вообще, я думал вызвать Lyft до твоего дома. Там, по крайней мере, точно есть ремни безопасности, тормоза и они обязаны соблюдать правила дорожного движения… Илья берет его за руку и подводит ближе к машине. — Ну уж нет, ты поедешь со мной. И я буду обращаться с тобой как с самым ценным грузом. Возможно, даже признаю легитимность знаков «стоп». — О, это прямо сразу успокаивает. Спасибо большое. Шейн позволяет Илье поухаживать и помочь ему сесть в машину — словно он знаменитая голливудская актриса сороковых годов, а не известный в своих кругах хоккеист. Илья следит, чтобы он не ударился головой, и закрывает дверь только после быстрого: — Все нормально? Внутри машина пахнет Ильей: древесный одеколон, табак и едва уловимый запах стирального порошка, переплетающегося с запахом кожи. Шейн завороженно наблюдает, как Илья садится за руль. Темные джинсы идеально облегают его бедра и зад, куртка и рубашка всего на пару оттенков светлее черного салона. Он выглядит более собранно, чем в самолете: свежий, как после душа, с аккуратно уложенными волосами, расслабленный, буквально в своей стихии. Шейн чувствует, как член дергается в брюках. Вечер только начался, а он уже хочет забраться на этого мужчину, как на чертово дерево. Илья бросает на него взгляд, переключая передачу с парковки на драйв. — Ты сегодня красивый. Из нормальной одежды у Шейна нашлись только голубая льняная рубашка и темно-синие брюки — все остальное было либо костюмами для интервью, либо спортивной формой. Раньше в этом он чувствовал себя так, будто собирается выступать с наскоро собранной презентацией. А сейчас почему-то уверенно. Взгляд Ильи прикован к нему, хотя должен быть на дороге. Скользит по груди Шейна и ниже, к талии. — Ты тоже. — Не так, как ты. С этими словами он вливается в бостонское вечернее движение: машины останавливаются у тротуара, подбирая пассажиров, люди перебегают дорогу где попало, желтые такси лавируют между рядами, объезжая всех подряд. Шейн даже не знает, куда смотреть — в окно или на соблазнительный силуэт Ильи за рулем. И то, и другое одинаково опасно и одинаково притягивает. — Как прошла тренировка? — спрашивает Илья, останавливаясь на светофоре. Ловит внимательный взгляд Шейна и подмигивает. — Я же сказал, что буду законопослушным гражданином, Холландер. Не могу подвергнуть папочку «Кентавров» такому риску. — Даже не знаю, стоит ли тебе рассказывать про тренировку. Вдруг Марло заинтересуется нашими схемами и комбинациями. — Марли едва собственные комбинации помнит. Он идиот и скорее обматерит меня за то, что я пытаюсь говорить о ваших тренировках, вместо того чтобы обсуждать, каким кондиционером Хейз делает свои волосы такими роскошными, или еще какую-нибудь чушь. Шейн смеется и расслабляется. — Ты правда хочешь знать или из вежливости спрашиваешь? Пока горит красный, Илья наклоняется к нему через консоль, оказываясь совсем близко. Шейн вдыхает его одеколон — кедр и амбру — и почти тает от этого запаха, от тепла, которое разливается по всему телу. — Хочу знать. Хочу знать о тебе все. По дороге к дому Ильи Шейн говорит больше, чем, кажется, за всю свою жизнь. Больше, чем в самолете. Даже больше, чем в тот вечер, когда его втянули в игру «правда или действие» на вечеринке по случаю официального вступления Луки в «Кентавры». Но больше всего его удивляет не собственная разговорчивость, а то, с каким участием отвечает Илья. Задает подходящие уточняющие вопросы, реагирует на то, что говорит Шейн, и время от времени делится своими историями и мнением — ровно тогда, когда это уместно, без перетягивания одеяла на себя. Их разговор течет удивительно легко: вопросы, подколки, небольшие споры — все возникает само собой. Интересно, почему так выходит: может, потому что их общение началось на комичной ноте или же потому, что у Ильи есть то редкое обаяние, с которым легко разговорить кого угодно.  Как бы там ни было, Шейн решает не вдаваться в детали. Он все-таки едет ужинать к почти незнакомому человеку. В худшем случае он просто вспомнит, почему обычно держится от людей подальше. А в лучшем — вечер окажется чем-то большим, чем просто ужин и поездка. Когда они подъезжают к дому, становится ясно: он такой же безупречный и стильный, как и его BMW. Шейн понимает, что просто замер, уставившись на дом, пока Илья помогает ему выбраться из машины. — Даже не думай открывать дверь сам, — предупреждает он. — Я ее просто закрою и начну все заново. Дом почти весь из стекла, в теплых природных оттенках, с просторной, открытой планировкой. Он чем-то напоминает коттедж — место, где можно остаться наедине с собой в тишине и умиротворении. — Вау. Потрясающее место, — говорит Шейн. — Вау. Ты сам его построил или купил? — Просто купил. Я не настолько креативный. Зато сразу могу распознать что-то идеальное перед собой, — Илья снова подмигивает ему. Илья проводит его внутрь, помогает снять куртку и вешает ее у входа. Когда Шейн разувается, он снова берет его за руку и ведет дальше в дом. Вся восточная стена гостиной — сплошные окна. Снаружи уже сгущаются фиолетовые сумерки, а внутри горят лампы и тихо светится электрический камин, отделяющий кухню от гостиной. Шейн оглядывает кухню с барной стойкой-островом, большой дубовый стол и невольно думает: да, это точно дом Ильи. — Это кухня. Задание на вечер: ты садишься там… — он указывает на барные стулья. — И сидишь красивый, пока я готовлю тебе вкусный ужин. Он проводит Шейна мимо камина в гостиную. У дальней стены стоит огромный угловой диван, напротив — такой же огромный телевизор. Комната заполнена стильной мебелью, картинами и разными мелочами, и Шейн легко может представить, как Илья отдыхает здесь после долгого дня. — Гостиная. Спальня дальше. Спальня Ильи тоже почти вся из окон и светлого дерева. Посреди главной стены стоит огромная кровать — настоящая королевская. Книги и всякие личные вещи, похоже, в основном остались в гостиной, поэтому здесь все довольно минималистично, но от этого не менее уютно. — Потрясающе, — повторяет Шейн. Каким же нужно быть счастливчиком, чтобы каждый день засыпать и просыпаться в этом доме, среди природы и тишины. По тем же причинам он по-настоящему высыпается только в коттедже. — Надеюсь, архитектор и строители получили отличный гонорар за такую работу. — Уж поверь, так и было. Администраторам НХЛ платят «отличные гонорары». Шейн поворачивается к нему и, возможно, зря. Он вдруг оказывается лицом к лицу с хозяином той самой кровати у себя за спиной. — Так ты правда работаешь в НХЛ? — Я же говорил. — В каком отделе? — В администрации. — Илья! Илья смеётся — звонко и легко, как бывает только дома, где можно полностью расслабиться. — Как тебя легко вывести на эмоции. Пойдем. Я налью тебе что-нибудь выпить, и мы продолжим разговор о том, чем же я там занимаюсь в администрации, чтобы вам, игрокам, жилось легче. Он усаживает Шейна на один из барных стульев на кухне. Его рука задерживается чуть дольше, чем нужно, и только когда держаться друг за друга уже невозможно, Илья отступает. Он обходит длинный кухонный остров, открывает холодильник и оставляет дверцу распахнутой, чтобы Шейн мог заглянуть внутрь. — У меня много вариантов: вода, кола, комбуча, пиво, водка, вино, — Илья оглядывается на Шейна с озорством в глазах. — Есть еще один вариант, но только если ты угадаешь пароль. — На русском или английском? Озорство тут же сменяется чем-то очень довольным. — Я знал, что ты не просто красивое личико, Холландер. Молодец. — Расслабься. У тебя просто очень узнаваемый европейский акцент, — говорит Шейн и, не удержавшись, добавляет: — Еще я погуглил происхождение твоего имени. Похоже, оно означает «сила Бога». — А что же значит твое имя? — игриво спрашивает Илья, хотя выглядит чуть смущенным. — Есть парочка идей. Красивый. Очаровательный. Очень приличный мальчик. Он делает паузу, явно наслаждаясь тем, как Шейн краснеет — сначала слегка, потом уже ярче. — И, наверное, еще благородный. Недавно выучил это слово. Ты не дерешься на льду и не любишь дразнить других игроков. Шейн понимает не сразу. — Погоди, ты сейчас назвал меня скучным? — Ни за что на свете. — Только потому что я не хочу провести всю игру в штрафном боксе, это… — Шейн замолкает на секунду и понимает, что именно Илья делает (и очень успешно). — Хватит меня отвлекать. Мне нужна подсказка для пароля. — Не заставляй меня пожалеть о том, что я сказал, что ты не просто красивое лицо. Шейн постукивает пальцами по прохладной мраморной столешнице. — Пожалуйста? — Не-а. — Бостон не так уж плох в хоккее?.. — Минус десять очков. Теперь нужен дополнительный пароль, чтобы разблокировать твой напиток. Шейн не привык к поддразниванию, в котором его принимают в игру, а не делают мишенью. Теперь этот румянец не обжигает, как раньше. Наоборот, будто придает смелости. — Ну пожа-алуйста? — просит Шейн, распахнув глаза. Замечает, как Илья сглатывает. Воздух между ними будто густеет и тянется, как теплая карамель. — И… твои навыки вождения неплохие для человека, который живет в Бостоне. Я бы доверил тебе отвезти себя. Илья громко смеется и снова поворачивается к холодильнику. Шейн думает, что тот просто прячет улыбку и готовится к следующему раунду их игры. Но он слышит, как Илья что-то переставляет внутри, и решает, что, похоже, все-таки выиграл свой загадочный приз. Оказывается, это холодная, покрытая инеем банка Canada Dry. Илья ставит ее перед Шейном на столешницу с такой осторожностью, будто это граната или один из тех зубастых шаров из Mario. — Ты пил его в самолете, — объясняет Илья. Похоже, он снова немного смущен. — Я не был уверен, только ли это из-за перелета. Но решил захватить парочку на ужин, на всякий случай… вдруг ты всегда его предпочитаешь. Шейну вдруг вспоминается фраза, которая в последнее время часто крутилась у него в голове: быть любимым — значит быть замеченным. Это просто имбирный эль. Он пил его в самолете. И да, его любимая марка. Но Илья заметил. Запомнил. И купил на случай, если Шейн пьет его не только во время полетов. — Идеально, — почти шепотом отвечает Шейн. — Спасибо, Илья. Илья снова отворачивается, на этот раз точно, чтобы спрятать лицо. — Не за что. Нельзя же, чтобы мой гость страдал, имея всего пятьдесят других напитков на выбор. Шейн открывает банку и делает долгий, довольный глоток, пока Илья начинает выкладывать на стол ингредиенты для ужина. Он замечает курицу, овощи, зелень и упаковку свежей лапши — судя по виду, дорогой, недавно приготовленной. — Сегодня будет паста, — говорит Илья. — Хороший рецепт. Мало углеводов, много белка — все, на чем вы, хоккеисты, помешаны. — Уже звучит отлично, — искренне отвечает Шейн. Честно говоря, он бы и Taco Bell съел, если бы Илья его купил — просто потому, что захотел его накормить. — С пастой вообще сложно ошибиться. — Разве что если это макароны со сливочным маслом. Тот, кто решил, что это нормальная еда, заслуживает смертной казни. — А вы не те самые люди, которые сделали популярным салат из замороженной рыбы и подают его как полноценное блюдо? Илья улыбается, даже не поднимая головы от курицы. — Ладно, это честно. Шейн слишком долго смотрит на изгиб его шеи и широкую спину. Становится трудно придумать что-то умное, когда единственное, чего хочется — это поцеловать ямку у основания позвоночника или ухватиться за потертую ткань его джинсов, особенно там, где они облегают бедра. — Ну так что, я наконец услышу подробности? — Подробности? — О твоей работе. Я все еще не уверен, что ты правда работаешь в НХЛ. По этому дому больше похоже, что ты играешь на бирже… или работаешь на кого-то, чье имя нельзя произносить вслух. Это снова вызывает у Ильи громкий смех. — Ты намекаешь, что я работаю на братву, Шейн Холландер? — На кого? — На русскую мафию. — А, — Шейн делает еще один глоток имбирного эля, ловит взгляд Ильи, когда тот оглядывается через плечо, и говорит: — Я не говорю, что намекаю. Но и не то чтобы не намекаю. — Ты слишком милый. Думаешь, я бы пустил тебя к себе домой, если бы работал на мафию? Правда. Милый, милый, милый. — Почему бы и нет? Я отлично храню секреты. Я вообще-то и с незнакомыми людьми разговаривать не люблю. И дневник не веду. — Ни секунды не сомневаюсь. Но если бы я работал на мафию, я бы никогда не привёл тебя домой. Пришлось бы избавляться от свидетелей. Правило американских шпионов. — А, точно. — От них, не от тебя, — уточняет Илья и снова улыбается чуть дольше, чем нужно. — Я был бы… Как у вас это называется? Перебежчиком? Я бы не смог остаться верным братве, будь ты в моей жизни. У Шейна внутри все переворачивается. — Дезертир… или перебежчик, да. — Точно. Я бы был как Джон Уик и разобрался бы со всеми, кто попытался тебя тронуть. Правда, скорее всего, меня самого после этого убрали бы, так что ситуация все равно так себе. Поэтому я лучше останусь в администрации. Шейн хватается за последнюю фразу как утопающий — лишь бы сменить тему и уйти от разговора о том, что Илья только что, пусть и в шутку, пообещал убивать людей ради его безопасности. — И давно ты работаешь в НХЛ? — Около восьми лет. Я приехал в Бостон учиться по обмену, получил диплом по бизнесу и финансам, а потом просто удачно нашел эту работу. Шейн оглядывается вокруг — на впечатляющую архитектуру, аккуратно подобранную мебель, дорогие картины — и качает головой. — Не думаю, что дело только в удаче. Готов поспорить, ты вкалывал, как проклятый, чтобы получить эту работу. И пашешь до сих пор. Плечи Ильи на секунду напрягаются и тут же расслабляются, как будто это старый рефлекс, от которого он так и не смог полностью избавиться. — Я стараюсь. — Попробуй еще раз? Илья на секунду прекращает готовить и поворачивает голову в сторону Шейна. — Что? — Ты сказал «я стараюсь». Я сказал «ты пашешь». Так что попробуй еще раз. Или… — Или? — Придется действовать по шпионским правилам. Шейн замечает напряжение на лице Ильи ровно на секунду, затем оно — уступает место прежней игривости. Илья выпрямляется и уже уверенно, почти дерзко говорит: — Я чертовски хорош в своей работе. И НХЛ повезло, что у них есть я. — Вот именно. Шейн поднимает банку, словно бокал, и делает глоток, как будто пьет за его здоровье. — Расскажи подробнее. Мне почти никогда не доводилось разговаривать с кем-то, кто работает в НХЛ за кулисами. — Да, ты обычно общаешься только с журналистами и судьями. — И не говори. Илья моет руки и принимается резать овощи — легко и ловко, так, как у Шейна на кухне никогда не получалось. — Если коротко, я занимаюсь визами и всей бюрократией для игроков, которые приезжают из России. Нам постоянно говорят, что русские игроки в Штатах сейчас нарасхват, так что за всем этим нужно следить почти круглосуточно. Особенно когда команды ездят в Канаду или на мероприятия вроде Матча всех звёзд или Олимпиады. Я напрямую работаю с агентами и клубами, чтобы игрокам было проще приехать и сосредоточиться на хоккее. Шейн слегка присвистывает. — Это круто, Илья. Даже представить не могу, сколько бумажной волокиты приходится разгребать. Я никогда не думал о визах — все-таки в Канаде играю. Но даже между Канадой и Штатами наверняка хватает мороки. А если игроки приезжают из Европы — там, наверное, все в разы сложнее. Ты просто волшебник. — Я такой. Но мне нравится моя работа. И хоккей. Так что это работа мечты. Чаще всего это даже не кажется работой. Кроме тех случаев, когда приходится иметь дело с Францией, но это редко. Им почему-то кажется, что у них главное европейское посольство. Шейну приходит в голову одна мысль. — А НХЛ хотя бы не заставляет тебя покупать билеты на сезон, да? — Нет, билеты оплачивают. И мне, и Свете. И правильно делают — я им жизнь раз в сто упрощаю. — Вот и не забывай об этом. — Не забуду, Капитан. В напитке Шейна нет ни капли алкоголя, и он не пил уже несколько месяцев, но все равно начинает расслабляться — так же, как обычно, когда позволяет себе немного отпустить контроль. Теплый свет камина и легкий разговор делают свое дело: стены, которые он обычно держит, постепенно рушатся, и он перестает взвешивать каждое слово.  Подколки никуда не делись, но теперь они звучат мягче. Между ними повисает теплая, почти интимная атмосфера. Илья сказал, что хочет знать о Шейне все. И Шейн вдруг понимает, что и сам не прочь узнать все мелочи об Илье: какие носки любит носить и верит ли, что если подуть на одуванчик и загадать желание, то оно может сбыться. Он решает начать с простого вопроса. — А давно ты знаешь Светлану? — С самого детства. Она моя опора. Мой ангел. И знает о хоккее больше всех на свете — наверняка даже больше тебя. Илья рассказывает, как они росли вместе со Светланой, про их жизнь в России и как они оба уехали учиться в Штаты и больше не возвращались. В подробности он не вдается, но Шейну становится ясно: с семьей у него все непросто, и сейчас они в его жизни почти не участвуют. Еще Шейн узнает, что Светлана помолвлена с Роуз Лэндри — одной из его любимых актрис. Даже вспоминает, что несколько месяцев назад видел в инстаграме пост об их помолвке. — Она прекрасная, — говорит Илья о Роуз. — Тебе бы понравилась. Очень смешная, очень лесби. Два лучших качества, какие только могут быть у человека, правда?  — Тебе виднее, — дразнит Шейн с широкой улыбкой. — У меня, кажется, есть только одно из них. Уже неплохо. Не дожидаясь просьбы, Илья останавливается, чтобы взять из холодильника еще одну банку имбирного эля, когда у Шейна заканчивается первая. Передавая ее, он проводит пальцем по тыльной стороне его руки и говорит: — Ты забавный. Ты думаешь, что ремни безопасности нас спасут, если мы разобьемся. Очень смешно! — А ты бы, наверное, спасательный жилет сразу выбросил, да? — Конечно. Я умею плавать со времен, как ходил пешком под стол. Илья рассказывает, как сразу после университета устроился стажером в НХЛ, а Шейн — как его заметили скауты ещё в школе. Илья говорит, как сильно любит Бостон: за шум, хаос и прямоту. Шейн — как любит Оттаву, как она стала частью его души и что он никогда не чувствовал, будто что-то упустил, не уехав играть в Монреаль, Торонто или, возможно, Детройт. Раскладывая пасту по тарелкам и доставая из холодильника свежий салат, Илья вдруг говорит: — Я помню первую игру, где видел тебя на льду. Шейн тут же краснеет. — Это было хорошо или плохо? — И так, и так. Илья подвигает тарелки через стол — одну к Шейну, другую ставит перед стулом рядом с ним. — Пять лет назад. Первая игра сезона между «Кентаврами» и «Медведями». Мы проиграли, а ты тогда забил три из четырех шайб. Он помнит ту игру. Хейден едва не подрался с Симоном после какой-то колкости про Джеки и водителя замбони, а Кармайкл получил штраф за подножку Дикстре, который в итоге врезался в Барретта и Шуинарда. Полный хаос. Но «Медведей» они все равно тогда разнесли. — Жесткая игра. Бостон играл очень грязно. — Это же Бостон, — пожимает плечами Илья. И Шейн вынужден признать — справедливо. Илья подвигает к нему салат и садится с бокалом вина. Темные джинсы, темная рубашка, золотая цепочка на шее, аккуратная щетина, бесподобные кудри, босые ноги. Вид у него такой домашний и спокойный, что Шейн на мгновение просто теряется. Это уже не просто разговор с человеком, с которым он познакомился в самолете несколько часов назад. Это ужин. Он пригласил его к себе домой, готовит для него, сидит рядом и хочет узнать его лучше. И при этом Илья безусловно самый притягательный, почти нереальный человек, с которым Шейну когда-либо доводилось находиться в одной комнате. Шейн вдруг понимает, что уже почти час флиртует с Ильей. А теперь тот садится рядом есть ужин, который приготовил специально для него, и явно никуда не торопится. Илья устраивается рядом, и атмосфера между ними становится еще теплее. По идее, Шейн должен бы нервничать. На деле ему хочется только одного — зацепить его ногу своей под столом, придвинуться ближе, раствориться в нем, вдохнуть одеколон сквозь запах чеснока и запеченных помидоров и попробовать вино с губ. Если Илья и сам ошеломлен всем, что внезапно навалилось на них вместе с этим ужином — эмоциями, близостью, всей этой странной реальностью происходящего, — он этого никак не показывает. Просто сидит рядом и улыбается Шейну. — Ешь. Надеюсь, тебе понравится. Шейн стонет, пробуя пасту. — Черт. Это очень вкусно. — Спасибо. Я довел этот рецепт до идеала. — Верю. Господи, как же это хорошо. — Он бросает на Илью невинный взгляд. — А поделиться со мной рецептом не хочешь? Илья поджимает губы. — Думаю, ты и так знаешь ответ, Шейн. — Правила американских шпионов? — Ты очень умный. Может, тебе стоит работать на мафию, — он наблюдает, как Шейн наматывает пасту на вилку, ловя малейшие изменения в его лице, как хищная птица, выжидающая момент. — Но готовить ее для тебя я могу в любое время. Без проблем. Шейн невольно представляет такие вечера: смотреть, как Илья готовит, болтать с ним обо всем на свете, ужинать, почти касаясь коленями, в свете камина и теплых кухонных ламп. Быть в стороне от шума города и всего, что связано с НХЛ. Просто быть рядом с человеком, с которым спокойно и легко. — Мне бы очень этого хотелось, — искренне говорит Шейн. И в награду замечает удивительную вещь: у Ильи слегка розовеют уши. Это видно только потому, что они сидят близко. Илья прочищает горло и делает еще глоток вина, разрывая слишком долгий зрительный контакт. Шейну вдруг хочется уткнуться носом в изгиб его шеи и остаться там навсегда. — Да, это была грязная игра, — говорит Илья, возвращаясь к прежней теме. — Но твоя команда хорошо справилась. Я достаточно честный человек, чтобы это признать. — А как же. После разгрома со счетом 4:1. Илья толкает его локтем. — Не испытывай удачу, Холландер. Я не говорил, что твоя команда лучше Бостона. Всего лишь то, что вы неплохо справились, — он отправляет порцию пасты в рот и ждет, пока Шейн снова начнет есть, прежде чем продолжить. — Иногда я видел отрывки с твоими играми, когда удавалось смотреть хоккей между учебой и стажировкой. Все только и говорили о новом канадском феномене — игроке, которого на драфте выбрали намного выше всех остальных в его году. Но по-настоящему я увидел, как ты играешь, только в тот вечер. Шейн сам не понимает, чего больше боится — или чего больше хочет — когда спрашивает: — И что ты тогда подумал? Илья смотрит ему прямо в глаза. В теплом, золотистом свете кухни он выглядит настолько красивым, что у Шейна на секунду перехватывает дыхание. — Мне показалось, будто я смотрю на бога, которого заставили жить среди обычных людей. Сказать, что ты просто лучше других игроков лиги, ничего не сказать. Все равно что сказать, что Hot Crossed Buns хуже, чем O Fortuna. Жар разливается по телу Шейна. Будто он уже выпил вино, а Илья сейчас наслаждается его послевкусием. За эти годы Шейн много раз слышал, что он — талант, который появляется раз в поколение. Что пока он играет, на льду не найдется никого, кто мог бы с ним сравниться. Но обычно это говорили сухо — языком статистики и цифр.  Никто никогда не говорил о его игре так, будто это искусство.  Будто Шейн играет не головой, а душой. Он не знает, что ответить. Слова, которые приходят в голову, слишком сильные для первого свидания — а это должно быть свидание, иначе он точно потеряет часть души. Илья спасает положение, будто читая его мысли. — Правда, все осложняется тем, что ты играешь в одной команде с такими людьми, как Хейден Пайк и Таннер Диллон. Оттава делает шаг вперед благодаря тебе и миллион шагов назад из-за них. Кошмар. Шейн не сдерживается и смеется. — У них статистика лучше, чем у всех «Медведей» вместе взятых. — Мечтай. «Медведи» за последнее десятилетие взяли больше Кубков, чем Оттава со времен основания команды. — А кто выиграл два последних Кубка подряд? На его лице появляется знакомое выражение — одновременно притягательное и чуть опасное. — В третий раз этого не случится, Капитан. Шейн под столом прижимается к его коленям своими. — Посмотрим. За окном постепенно смеркается, пока они сидят за кухонным островом и разговаривают. Паста исчезает, салат Шейн хвалит не меньше. Где-то между тем, как Илья допивает свой бокал вина, а Шейн рассказывает, каково это — в восемнадцать лет быть лицом чертового Rolex, его правая рука оказывается переплетена с левой рукой Ильи на столешнице. Хотя в доме больше никого нет, они оба начинают говорить тише — почти вполголоса, будто сидят не на кухне, а посреди переполненного ресторана. Когда на четкую линию его челюсти уже ложатся тени, Илья наконец замечает их сцепленные руки и не убирает свою. — Хочешь еще чего-нибудь? — Нет, все отлично. Спасибо еще раз, было очень вкусно. Правда, не стоило так стараться ради меня. — Стоило, — просто говорит Илья.  Он проводит большим пальцем по пальцам Шейна, потом встает и собирает тарелки. Когда Шейн пытается помочь, мягко отодвигает его. — Правило еще работает. Я убираюсь, а ты, красивый, сидишь и наслаждаешься вечером. — Что за бред. Повар не убирается. — Мой дом — мои правила, — напевает Илья. Он складывает все в раковину, на секунду смотрит на нее, потом поворачивается обратно. — Вообще-то я тоже не буду сейчас убирать. Это слишком долго. У меня еще есть вопросы. Шейн фыркает, но от постоянной улыбки у него уже начинает болеть лицо. — Какие еще могут быть вопросы? Я очень скучный. Просыпаюсь, тренируюсь, играю в хоккей, ложусь спать. И так на повторе. В свободное время занимаюсь йогой, читаю книжки и хожу по музеям с родителями. Вот и все. Илья смотрит на него так, будто Шейн только что его оскорбил. — Ты что, пропустил весь наш разговор, Холландер? Ты рассказал мне море интересных фактов и историй. Например, историю о том, как Пайк потерял своих близнецов на ярмарке и бегал спрашивал у клоунов, где их найти. — У меня к тебе еще больше вопросов. Ты столько всего видел и пережил — уверен, мог бы рассказывать истории бесконечно. Даже когда мы будем старыми и седыми, у тебя все равно найдется еще десяток. Шейн делает глоток имбирного эля, пока Илья снова обходит остров и возвращается к нему. — Я знаю, что ты уже работал в НХЛ, когда Скотт Хантер сделал каминг-аут. Мне всегда было интересно, как лига справлялась с этим за кулисами. — Большинство людей отреагировали отлично, — говорит Илья, опираясь на спинку пустого стула. — Все говорили, что хоккейная культура наконец начнет меняться к лучшему. Комиссар был редкостным мудаком, но после того как его уволили — точнее, «убедили уйти» — все, у кого были проблемы с Хантером и другими квир-игроками, быстро научились держать язык за зубами. Он на секунду замолкает. — Это было… это было потрясающе. После того как я вырос в России, увидеть такую реакцию…  У Шейна щемит в груди, когда он думает о том, каково многим людям в других частях мира жить, будучи квирами. Думает о том, что Илья, наверное, рос в страхе и смог быть собой только уже во взрослой жизни. О других игроках, которым повезло меньше: без такой команды и родителей. И которым всё ещё приходится жить по принципу «бьют — беги». — Это был один из лучших вечеров в моей жизни, — тихо говорит Шейн. Он помнит его до мелочей: как они сидели вместе с «Кентаврами» и их семьями и смотрели, как Скотт Хантер в прямом эфире целовал своего нынешнего мужа. Помнит, как родители обняли его и сказали, что однажды и он осуществит свою мечту и сможет поцеловать того, кого любит. — То, что «Адмиралы» тогда взяли Кубок, конечно, было ужасно… — он усмехается. — Но, наверное, такая жертва того стоила. Илья посмеивается. — Ага. Как же сложно принять, что наш мир изменился благодаря Скотту Хантеру. Вообще-то игроков, которые были живы во время посадки на Луну, не стоит допускать к соревнованиям — это опасно для всех остальных на льду. Шейн уже весь вечер видит эту улыбку совсем близко — так было и утром, — но она все равно каждый раз бьет его прямо под дых. Он отводит взгляд и допивает остатки имбирного эля, пытаясь справиться с собственным румянцем, который Илья в нем вызывает. — Хочешь еще что-нибудь выпить? Шейн снова поднимает взгляд, хотя знает, что это уже игра на грани. — Нет, все хорошо. Спасибо. На секунду повисает пауза, будто Илья колеблется, прежде чем спросить: — Ты… хочешь вернуться в отель? Уже поздно, и у тебя, наверное, завтра дела с утра пораньше. — У меня нет… — Шейн запинается. — Никаких дел. И… я не хочу уходить. Только если ты сам этого не хочешь. Илья чуть наклоняется к нему, опираясь рукой о столешницу. — Нет. Я хочу, чтобы ты остался, если ты сам этого хочешь. Я мог бы разговаривать с тобой всю ночь, и все равно этого бы было мало. Шейн смотрит на его губы и не понимает, как человек вроде Ильи — такой красивый, почти нереальный — может говорить все это ему. Все вокруг вдруг кажется теплым и немного нереальным — и в то же время удивительно настоящим. Он живет хоккеем и заботой о здоровье, что почти забывает, каково это — хотеть кого-то еще. С Ильей вдруг становится очень легко хотеть того, о чем раньше он даже не думал. — Ты уверен? Вторая рука Ильи касается его лица. Пальцы мягко проходятся по щеке — по россыпи веснушек — и потом осторожно зарываются в его волосы. — Я пытался придумать, как с тобой познакомиться еще с той игры в Бостоне, — тихо говорит Илья, разглядывая его удивленное лицо. — Я абсолютно уверен, что мог бы провести всю ночь за разговорами с тобой, Шейн. Шейн снова ловит свое имя на его губах и хочет спрятать его глубоко-глубоко в сердце. — Только за разговорами? Илья тихо посмеивается, и этот низкий смех отзывается где-то в груди. — Поверь, это только верхушка айсберга, милый. Шейн тянется и целует его. На вкус Илья как выдержанное вино — терпкий, пьянящий. Шейн хватает его за темную дорогую рубашку, притягивая ближе. И это одновременно кажется невероятным и совершенно неизбежным: что все сложилось именно так, что Шейн оказался для Ильи настолько важен, что тот хотел говорить с ним, ужинать с ним, целовать его… и, похоже, несколько лет придумывал, как вообще все это устроить. Шейну кажется, что он не заслуживает такого внимания и желания. И в то же время он чувствует себя тем самым бессмертным богом, которым только что назвал его Илья — сильным, желанным и способным взять то, чего хочет больше всего на свете. А сейчас он больше всего хочет позволить Илье забраться себе под кожу. Вторая рука Ильи тоже зарывается в его волосы, чуть поворачивая его голову. Его язык мягко скользит в рот Шейна, и по телу проходит горячая дрожь. Шейн будто оживает, наполняясь желанием. Он запускает руки под рубашку Ильи и думает только о том, что умрет на месте, если не почувствует его дыхание. Шейн обхватывает его за поясницу, а большие пальцы ложатся на живот. Он жадно ловит каждый вдох, чувствует, как дыхание Ильи сбивается от поцелуя. Когда Илья наконец отстраняется, вдыхая, Шейн жадно смотрит на его лицо. Его губы красные и влажные, зрачки почти полностью закрывают радужку, и он выглядит почти как какое-то древнее божество — словно Аполлон перед тем, как взойти с солнцем. — Мы не обязаны продолжать, — тихо говорит Илья, поглаживая его по щеке. — Я не привел тебя сюда ради секса, если ты переживаешь. Не хочу, чтобы ты чувствовал давление. Я всего лишь хотел побольше поговорить с тобой. Шейн, кажется, умрет, если не почувствует вкус этого невероятного мужчины еще раз. — Я это ценю, Илья. Но я хотел поцеловать тебя с тех самых пор, как ты послал ту грубую мадам к черту. А после того как ты приехал за мной вечером на своей чертовой BMW, стало только хуже. Как и в прошлый раз, он смотрит на Илью из-под ресниц. Знает, какой эффект это может иметь на него. — Я не хочу делать чего-то, чего бы ты не хотел. Но поцелуи — это только начало. Илья почти стаскивает его со стула, когда снова целует. Если их первый поцелуй был мягким и неторопливым — идеальным после долгих часов флирта и ожидания, — то этот можно назвать только обжигающим. Шейн успевает встать на ноги, пока руки Ильи ложатся ему на талию. Илья ведет его дальше по дому — мимо мерцающего камина, через уютную гостиную — и обратно в тихую, закрытую от всего остального спальню. Похоже, свет у него включается по таймеру: обе лампы у кровати уже мягко горят, когда они, почти спотыкаясь, входят в комнату, и теплая, интимная атмосфера кухни будто следует за ними. Илья держит одну руку на бедрах Шейна, а другую без стеснения кладет на изгиб его ягодицы.  — Черт, ты такой красивый. Не могу поверить, что ты здесь, со мной, — низко бормочет Илья. — Не могу поверить, что ты вообще хочешь, чтобы я был здесь. Уверен, ты бы мог выбрать кого угодно в мире. — Я хотел тебя с тех самых пор, как увидел впервые, — шепчет Илья и снова целует его жадно, почти отчаянно. — Я и не собирался упускать возможность, которую судьба дала мне сегодня. Даже если бы все закончилось только твоим номером. Мне нужен был лишь шанс. Шейн позволяет ему вытащить льняную рубашку из брюк. Илья проводит руками по его спине и плечам и стягивает ее. Шейн много работал над своим телом — провел бесконечные часы в залах и на льду, — но под взглядом Ильи, под тем, как тот возвышается над ним, он вдруг чувствует себя маленьким. И неожиданно понимает, что ему это нравится. Нравится быть зажатым в этом пространстве, быть полностью во власти Ильи.  Особенно когда Илья снова говорит тихо, почти с восхищением: — Ты такой, такой красивый. Кто вообще захочет кого-то, кроме тебя, Шейн Холландер? Он опускается на колени еще до того, как успевает осознанно принять решение. Руки Ильи сразу ложатся ему на затылок, и мягкое «Шейн» заставляет его вздрогнуть.   Здесь, внизу, темно и спокойно. Его окружает запах одеколона Ильи, тепло его тела, край матраса за спиной. Шейн прижимается лицом к его джинсам, чувствуя, как сильно тот возбужден — всего лишь от поцелуев и прикосновений. Он глубоко вдыхает, чувствуя запах кедра, джинсы и чистого белья. Тепло Ильи будто медленно заполняет его, вытесняя все, кроме одного — желания. Илья не задает вопросов. Он расстегивает джинсы и позволяет Шейну стянуть их вместе с бельем до бедер — ровно настолько, чтобы освободить его член.  Когда Шейн берет его в рот, Илья тихо выдыхает. Он тихо бормочет что-то на русском, пока Шейн медленно берет его глубже, пока не оказывается именно там, где хотел: горло заполнено, нос упирается в короткие жесткие волосы у основания живота. Здесь его древесный запах становится еще сильнее. Он будто окутывает Шейна, и в голове остается только Илья и это чувство близости. Илья проводит пальцами по его волосам, позволяя ему делать то, чего он так явно хочет. Когда Илья хрипло говорит: «Прости, если заставил тебя ждать», туман в голове Шейна лишь сгущается. Шейн снова кладет руки ему на спину и начинает двигаться медленнее и глубже, позволяя Илье самому задавать ритм. Он даже не понимает, сколько времени проходит, пока Илья наконец не останавливает его. К этому моменту колени уже начинают ныть. — Мы можем делать все, что ты захочешь, — говорит Илья, и Шейну приятно слышать, как неровно звучит его голос. — Но я скоро кончу, если ты продолжишь в том же духе. Выбор за тобой, moy lyubimyy. Шейн любит сосать. Но еще больше он любит, когда его берут. Он уже представляет, как Илья укладывает его на кровать, как входит в него тем самым членом, который только что был у него во рту.  От этой мысли у него вырывается тихий стон, и он бессознательно двигает бедрами, ища хоть какое-то трение. Илья снова берет инициативу на себя, и Шейн даже не успевает понять, как оказывается на спине на кровати, будто это произошло за одно мгновение. Глаза у Ильи потемневшие, почти дикие, а волосы начинают выбиваться из укладки, мягкими завитками ложась на виски и лоб. Он не отрывает взгляда от Шейна, пока стягивает с себя джинсы и белье, расстегивает рубашку и в итоге остается только с золотым крестиком на шее. Взгляд обжигает огнем. — Не думаю, что одной ночи нам хватит, — буднично говорит Илья, но эти слова все равно пробирают Шейна до мурашек.  Он расстегивает пуговицу на его брюках, стягивает их, потом белье и носки — медленно, нарочно не спеша. От этой неторопливости Шейн начинает дрожать. — Если ты станешь моим, мне никогда не будет достаточно. Ты с этим справишься? Шейн, конечно, еще не знает об Илье всего. Но знает достаточно. Мысль о том, что он больше никогда его не увидит, не почувствует его прикосновений, не окажется снова в его руках — просто невозможна. И когда ладони Ильи ложатся ему на колени, Шейн сам разводит ноги шире, без слов приглашая его. — Ты получил меня в ту секунду, когда достал Canada Dry из холодильника. Шейн хватает подушки и чуть приподнимает голову, открывая больше, чем просто тело. — И кто сказал, что мне хватит одной ночи? Я вообще-то не из тех, кто умеет делать всё «просто так». Илья подминает его под себя через пару секунд после этих слов, сгибая Шейна и прижимая его ноги к своему телу. Он перехватывает его запястья и вдавливает их в одеяло, а их члены трутся друг о друга в плавном движении бедер. — Тебе еще повезет, если я вообще выпущу тебя из своей постели, — рычит Илья, проводя губами по шее Шейна. — Придется, наверное, позвонить Вибе и сказать, что с сегодняшнего вечера ты уходишь на пенсию. — Чувак. Пожалуйста, не говори о моем тренере, пока мы занимаемся сексом. Илья смеется и целует его под ухом, игриво прикусывая мочку. — Не называй меня «чуваком» в моей постели, Шейн. В следующий момент он снова подается вперед бедрами, и Шейн чувствует, как головка его члена касается входа. Все их подколки мгновенно вылетают у него из головы. — Илья! — вырывается у него. — Хороший мальчик. Быстро учишься. Пока мозг цепляется за это «хороший мальчик», а кровь гулко пульсирует от желания, Илья тянется к тумбочке и достает смазку и презервативы. Обычно в этот момент Шейн начинает немного нервничать, но сейчас все наоборот — от мысли о том, что Илья возьмет его, желание только сильнее кружит голову. — Пожалуйста, пожалуйста, — бормочет он, бессвязно, сжимая коленями бока Ильи. — Хочу. Хочу тебя. Илья целует его в голень, разогревая смазку между пальцами. — Еще чуть-чуть, красивый. Подожди минутку, хорошо? Он целует ногу Шейна, одновременно осторожно растягивая его — сначала одним пальцем, потом двумя. Когда добавляет третий, он мягко поворачивает руку и надавливает чуть вверх, находя простату. И явно наслаждается тем, как Шейн выгибается на матрасе и стонет. — Илья, пожалуйста. Шейн переживает, что кончит, если Илья еще раз коснется простаты, или снова проведет большим пальцем по основанию его члена, или сделает что угодно, кроме того, чтобы наконец войти в него после этих бесконечных часов ожидания. Илья слушает и вытаскивает пальцы. — Хорошо. Дам тебе то, чего ты хочешь. Без слез, разве что если ты будешь плакать потому, что я слишком хорошо тебя трахаю. Шейн слышит, как рвется упаковка презерватива, и будто плывет где-то в тумане, пока Илья не прижимает головку своего члена к ложбинке между его ягодицами. Он не двигается дальше, пока Шейн не встречается с ним взглядом и не кивает в ответ на тихое: — Готов? Илья входит одним медленным, ровным движением. Одной рукой направляет член, другой удерживает колени Шейна разведенными. Шейну кажется, что он снова издает какой-то жалкий всхлип от растяжения, но он не уверен. Когда их бедра наконец соприкасаются, он чувствует себя таким полным, что едва может дышать — не то что думать. — Идеально, — тихо говорит Илья, целуя подрагивающую икру Шейна. — Я запомню этот момент навсегда. Шейн вынужден согласиться. Единственное зрелище, которое может сравниться с тем, как Илья смотрит на него — темным, полным желания взглядом, нависая над ним своим сильным, золотистым телом — это те два раза, когда ему вручали Кубок Стэнли. Шейн обхватывает его за плечи и тянет к себе, впиваясь в губы жадным, влажным поцелуем. От того, как меняется угол, Илья невольно подается вперед и входит еще глубже, и Шейн стонет прямо ему в рот. Удовольствие вспыхивает по всей коже — той самой, которую Илья только что обнажил и разбудил своими прикосновениями. Он чувствует каждое движение, когда Илья выходит и снова входит, не отрывая взгляда от его лица. — Хорошо? — тихо спрашивает он. Шейн подталкивает его пятками в спину, заставляя двигаться дальше. — Очень, очень хорошо. Блядь. Пожалуйста, не останавливайся. Илья поднимает его ногу выше и делает именно это. Убедившись, что Шейну комфортно и он сам этого хочет, Илья, кажется, сосредотачивается только на одном: медленно и неотвратимо довести его до конца. Уже через несколько толчков он находит нужный угол и начинает двигаться глубоко и сильно, так что тот почти теряет способность говорить. Пока Шейн только стонет, скулит и, возможно, уже пускает слюни, Илья без труда продолжает бормотать. — Черт. Шейн. Абсолютно невероятный. Создан, чтобы принимать мой член так же, как играть в хоккей. Ни для чего другого. — Илья, — задыхается Шейн, сжимая его крепче. Илья ускоряется. — Еще раз. Хочу услышать, как ты это кричишь. Он обхватывает ладонью член Шейна и начинает быстро двигать рукой, большим пальцем проводя по головке при каждом движении вверх. Шейн всхлипывает его имя. — Илья… Илья… я сейчас… Но слова теряются между ними — в том почти священном пространстве, которое они создали между собой, пока Илья снова и снова попадает по простате, будто стремясь окончательно его разрушить. — Дай мне это увидеть, — хрипло стонет Илья, целуя его в подбородок. — Дай мне увидеть то, чего больше ни один мужчина не увидит. Шейн кончает так сильно, что перед глазами вспыхивают звезды. Он судорожно втягивает воздух, едва успевая дышать между толчками. Ему кажется, что он даже плачет, но оргазм не отпускает, и все остальное исчезает — остаются только запах амбры, мыла и секса вокруг них. Он приходит в себя за несколько секунд до того, как Илья кончает — успевает заметить, как тот держится из последних сил, успевает увидеть пот на его ключицах и напряженную линию челюсти. Шейну кажется, что он почти кончает снова, просто глядя на него — на то, что он сделал с Ильей, на то, как тот изо всех сил старается продлить этот момент. Шейн полностью становится тем самым бессмертным богом, которым Илья его назвал, когда тихо, но уверенно говорит: — Я тоже хочу на тебя посмотреть. Илья притягивает его и целует — жестко, почти отчаянно — в тот самый момент, когда кончает, вперемешку бормоча ругательства и похвалу прямо ему в губы. Шейн принимает все, сжимаясь вокруг него и наслаждаясь последним, неконтролируемым толчком его бедер. Когда все заканчивается, Илья тяжело выдыхает и снова целует его на этот раз мягко и неспешно. Медленно, спокойно, так бережно, что это кажется почти невозможным. Кажется идеальным. Совершенно идеальным. Когда Илья отстраняется, чтобы посмотреть на него, лицо Шейна расплывается в широкой улыбке. Он чувствует себя почти невесомым от удовлетворения и от простого, чистого счастья. — Такой красивый, — бормочет Илья, покрывая поцелуями его веснушки и переносицу. — Нереальный. Шейн в ответ целует его грудь. — Значит, оправдал ожидания? — Как я и сказал в самолете. Реальность лучше фантазий. Шейн не совсем понимает, как ему выдержать все это — быть таким переполненным удовольствием, спокойствием и… чем-то еще. Но он и не пытается разобраться. Снова целует улыбающегося Илью, касается языком его зубов и спрашивает: — Так значит, я могу перейти на другой уровень и поменять свое ужасное прозвище у тебя в телефоне? Смех Ильи вызывает рой мурашек по всему телу. — Конечно. Можешь быть «Моей Принцессой» или же «Худшим кошмаром Марли». Выбирай. — Вау, — отвечает он и притворяется, что думает. — Невероятный выбор. Я думал всего лишь про «Шейн Холландер». В ответ Илья издаёт насмешливое фырканье. — И не мечтай. Шейн целует его, а потом тихо продолжает: — А то, что ты сказал раньше… — Что именно? — На русском. Когда я был… Ну… На лице Ильи снова появляется теплый румянец. — Когда ты стоял на коленях? — Шейн кивает, и Илья продолжает: — Moy lyubimyy. Мой любимый. — Это не слишком? — тихо спрашивает Шейн, уже чувствуя, что, возможно, торопится, даже несмотря на то, что Илья признался, что думал о нем годами. Илья отбрасывает все его сомнения еще одним поцелуем, обнимая и прижимая ближе. — Нет. Идеально. Шейн буквально тает в его руках. — Еще раз. — Moy lyubimyy. — Moy loo-bee-mee, — повторяет он. — Идеально, — повторяет Илья, хотя произношение Шейна, очевидно, оставляет желать лучшего. — Шейн Холландер, мой любимый. Никогда не думал, что скажу это. — Илья Розанов, — отвечает Шейн, чувствуя, как сердце переполняется нежностью. — Мужчина моей мечты.

~.~ 

На следующую тренировку Шейн приезжает днем и сразу натыкается на ухмыляющихся товарищей по команде, которые показывают фотографию, где Илья помогает ему сесть в BMW. Фото любезно прислал Хейзи с официального сайта TMZ. Подпись к статье гласит: ШЕЙН ХОЛЛАНДЕР: САМЫЙ ЖЕЛАННЫЙ ХОККЕИСТ И ЗАВИДНЫЙ ХОЛОСТЯК ОТТАВЫ ЗАМЕЧЕН С ВОЗМОЖНЫМ ПОКЛОННИКОМ? — Твое горячее свидание, — довольно заключает Хейден. Честно говоря, это самый громкий «скандал» в карьере Шейна — если не считать того случая, когда его поймали пьяным на сторис Буда, где он называл Далласа Кента «трусливой обоссанной тряпкой». — Недолго же это было тайной, — вздыхает Шейн, рассматривая фото. Вообще-то фотография отличная: видно, как переплетены их руки и как великолепно сидят джинсы на заднице Ильи. Шейн даже подумывает распечатать ее и повесить в рамку. — Ну что, парни. Похоже, больше никаких секретов. Барретт театрально прикрывает рот ладонью. — Ты гей? Диллон драматично падает на колени. — Тебя кто-то сам позвал на свидание? Лука, который стоит ближе всех, касается его локтя. — Ты сел в машину, которую тебе нельзя водить? — Ага, смейтесь, придурки. Все на лед — или в ближайший час будем бегать «коридор». Компания постепенно расходится, но в раздевалке еще слышится смех. По пути несколько человек успевают поздравить Шейна и сказать что-то вроде «не могу поверить, что ты наконец это сделал». И это, если честно, заставляет его улыбаться. Он все-таки любит этих идиотов. Даже если они не могут прожить и двух секунд без подколов. Впрочем, он перестал быть для них страшным ещё в ту ночь, когда назвал Далласа Кента «трусливой обоссанной тряпкой». Тогда же он был настолько пьян, что спел дуэтом с Будом I Don’t Want to Wait в караоке. А Уайатт Хейз, разумеется, был так любезен, что все это снял и выложил в сторис с аккаунта Зейна. Хейден хлопает его по спине перед тем, как выйти на лед. — Я, между прочим, за тебя очень рад. Я годами ждал момента, когда смогу планировать двойные свидания. Как ты и твой русский красавец относитесь к боулингу? Шейн сияет, глядя на лучшего друга. — Даже не знаю. Смотря как Джеки отнесется к тому, чтобы добавить в чат «жен и подружек» новый контакт.