кровь и пот

      — Господин Хан, вы приговариваетесь к пожизненному заключению. Ваши последние слова?              — Я не сделал ничего дурного, Господин судья.              Никто не придал значения этим словам. Ни присяжные, ни судья, ни ничего не сделавший адвокат, который был лишь номинально. Никто даже не смотрел на заключенного, чьи грехи вызывали ужас.              Однако заключённый не считал свои деяния настолько ужасными. Он просто делал то, что считал правильным. Ему нужно было обрести полную свободу, закрыть гештальт, так же говорят психологи? Он помог государству, на самом-то деле, расправиться с преступником пострашнее его.              Ну ничего. Ничего.       Ничего страшного.       Ни одна камера не сможет сдержать его. Ни один приговор не решит его судьбы.              Джисон не безумен. Он просто уверен.       Уверен, что сбежит.       Уверен, что делает всё правильно.              *              Холодный свет настольной лампы. И тишина.       Холодный скальпель, разрезающий кожу собственного запястья. И тишина.              Только шуршащий голос рации в самом дальнем углу нарушает её.              ** Рын*к *. Приём.       Рыб*ый *ынок* Норянчжин*. Приём.              О*ветьте, гру*па А. Приём.       Мы *гот*вы пр*ступать к **захвату. Приём.              И тишина.       Холодный свет мигающей настольной лампы.       Кровь, стекающая по запястью и губам, которые медленно-медленно ведут красную дорожку по предплечью.              Г*уппа А, *тветьте. Мы *не мож*м его упустить*. Приём.              — И когда же группа А, уже ответит, а? — раздраженное бурчание обрушивается на тёмный угол, где находится рация. — Ответите, нет? Я занят, так занят, разбираясь с вашим провинившимся капитаном.       С продавшим себя и вас капитаном — бубнит себе под нос Джисон, кривя нос.              В тёмном углу никто ему не отвечал. Тишина.              — Такие вы молчуны, боже. Как дети малые, мы разве играем тут? Всё серьёзно. Вы меня пытаетесь поймать, а я успешно сбегаю, потому что не виноват, — размахивая скальпелем, он отходит от деревянного стола. — Даже кровь из-за вас совсем не льётся. Все нервы мне вытрепали, — острый нож поддевает куртку на несопротивляющемся теле. — Не люблю ваш синий. Почему не можете одеваться в розовое? Отличный цвет.              *Гру*па А, мы при*тупаем к операц*и*. Приём.              — Видите? Они вас не дождались, разлад в команде, никакого доверия. Не дело, — цокает, поправляя белый халат. Идеально чистый.              Джисон всегда следит за тем, чтобы на нём не было ни единого пятнышка. Конечно это касается только пятнышек крови чужих людей. Джисон любит грязь, однако эта грязь должна быть для него приятна, а густая венозная кровь капитана полиции уж точно не входит в его список дозволенного.              — Думаю, успею помыть пол, пока они будут копошиться, что думаешь? — Джисон, оперевшись щекой на ладонь, задумчиво играется со свисающими наручниками на мёртвом теле. Оно удобно лежит на столе, где разделывают рыбу. — Может, забрать их? Всегда пригодятся.              Джисон тяжело вздыхает и поправляет резиновые тонкие перчатки.              — Хотя у меня уже целая коллекция ваших побрякушек. Девать некуда. Вот зачем столько за мной бегать? Разве я ваша главная проблема?! — к куче неподвижных туш добавляется их капитан, свалившись криво на них тяжёлым мешком. — Лучше бы ловили крыс в вашем отделе.              За громоздкой металлической дверью становится всё тише и тише.              — Неужели добрались? Так быстро, — невинно округлив глаза, Джисон радостно прокрутился со шваброй в руке. — Молодцы какие, не всё потеряно. Тогда и мне нужно постараться.              Ля-ля-ля.       Парам-пам-пам.              Ля-ля-ля.       Пурум-пум-пум.              Джисон напевает под нос глупенькую мелодию, вальсируя по неудобной, заставленной ящиками с отрубленными головами и хвостами рыб, комнате. Его нос не морщится от запаха, а глаза не щурятся из-за слабого освещения.              Швабра заканчивает свой танец маленьким завитком на полу.       Джисон замечательно убрался, оставляя за собой кровавый рисунок свиного рыла.              И кучку мёртвых тел в непривлекательной синей униформе.              В этот раз его тоже никто не поймал.              *              Какие же законы истинно правильны.       Каким же законам должен следовать человек.              Джисон не задавался такими глупыми вопросами, рассекая свою шею ровным и длинным порезом, избегая крупной артерии.              — Она вкусная попробуй, не расстраивай меня, — на стуле перед ним был связанный человек в ужасной синей форме. Этот человек совершенно не хотел слизывать с его скальпеля вкусную-вкусную кровь. — Такой привереда. Ну.              Джисон ласково укладывает на тонкие избитые губы свой любимый инструмент, блестящий под холодным светом одинокой лампы. Скальпель такой красивый с его кровью на металле. Такой удобный в его худощавой руке. Так легко разрезает бледные губы пополам.              — Ну же, пей, давай. Теперь в перемешку с твоей, если тебе так не хотелось чужой крови, — Джисон поглубже засовывает острый предмет, медленно скользя по языку лезвием. — Ты так не хотел мне рассказывать как продвигается дело по грязным свиньям, что мне пришлось, понимаешь? Пришлось немного тебя наказать. А наказания для провинившихся — естественное дело.              Тихие смешки разносятся по забитому грузом пространству.       — Ты припрятал у себя в карманах уж больно много неправильных денег. Доставляешь головную боль моему любимому.       Огромный склад рядом с портом. Джисону нравится влага, нравится быть рядом с водой, она его успокаивает. Самую беззаботную часть своей жизни он провёл рядом с рекой. До того, как его привезли в дом с десятками других таких же бесхозных и никому ненужных детей.              У Джисона нет счастливых воспоминаний оттуда. Но неважно, ведь у него был человек, чья тёплая рука, всегда держала его. Человек, который помог не сойти с ума.              — Нич-, — мужчина захлёбывается и еле говорит. Его почти не слышно, но Джисон любезно наклоняется ухом поближе, чтобы уловить каждое жалкое словечко, которое слетит с непривлекательного избитого рта. — Ничего в тебе человеческого.              — О, как мило, что ты заметил, — легко хихикнув, Джисон брезгливо замечает пару красных капель на своём халате. — Ты меня испачкал.              Джисон надавливает большим пальцем на подбородок вниз, чтобы пошире открыть рот. Скальпель разрезает язык пополам.              — Меня может пачкать только один человек, — быстро стянув с себя чёрные перчатки, Джисон встрепал свои рано поседевшие волосы. — Вы бы лучше озаботились моим происхождением, было бы меньше вопросов, как мне удаётся сбежать.              С тела капает кровь на бетонный пол.       Бесшумно.       Где-то за стенами только шелест воды и вопли неугомонных чаек.              — Какая-то польза должна быть от вас, — Джисон бурчит себе под нос и недовольно роется в карманах, находя сотовый. — Если не рассказал сам, то я лично великодушно поищу. А ну-ка, подставь своё лицо получше.              Система распознавания лица разблокировала телефон.              — Так, что тут у нас, — Джисон листает чаты и почту. — Как мило, тебе доверили знать, где главное убежище грязных свинок. Приятно всё же иногда иметь с вами дело. Как говорится, лучший коп — мёртвый коп.              Джисон отряхивает халат, выключает маленькую лампу и выходит на свежий воздух.              — Ах, надо встретиться с моим любимым.              Чайки кричат противно и громко, но Джисон не против, потому что в мыслях уже расположилось предвкушение от предстоящей встречи. Его любимый ответил, что тоже скучал, так что им необходимо как можно скорее встретиться.              Что может быть лучше, чем чувствовать себя свободно даже в полицейском участке, когда ты по каким-то общественным нормам — преступник?       Джисону нравится, что он может прийти к любимому прямо в кабинет, и никто его не остановит.              Потому что кто заподозрит комара?              *              — Джисон, — с придыханием и с любовью произносит его самый замечательный любимый человек. — Пойдём сегодня гулять по набережной?              Джисон прилетел к нему комаром и крохотным насекомым восседал на важных документах о деле с наркотиками. Ему невыносимо быть долго в разлуке с ним. Прошло всего пара часов, а Джисон от тоски готов резать надоедливых копов просто так.              Джисон оборачивается человеком и утягивает в крепкие объятия, не сомневаясь, что дверь в кабинет как обычно закрыта. Минхо всегда внимателен к тому, чтобы их тайна была в безопасности. Хотя то, насколько халатно работает отдел, можно было бы и не стараться так сильно.       Сюда берут каждого, кто отлично стреляет и готов быть погребённым под тысячами нудных бумаг.       Минхо стрелял идеально. Без промахов. А с бумагами готов был мириться ради стабильного заработка.              Ох, Минхо.       Минхо пахнет брусничным зефиром. Его любимый такой сладкий.              — От тебя пахнет кровью.              А вот он оплошал.              — Знаю. Прости, что не твоей, — Джисон потирается щекой о жёсткий жилет униформы. И только его любимому идёт этот ужасный синий цвет. В груди так тесно от чувств, почему же они не могут быть вместе чаще.              Джисон внутри злится, случайно сжимая в объятиях плотнее.              — Ничего, мы исправим, — смеётся и крепко сжимает в ответ.              Его Минхо такой нежный.       Джисон так влюблён.              — Тебе можно пахнуть только моей кровью, помнишь, ничьей другой, — Минхо целует его лоб и гладит седые волосы, любуясь. — Ты снова разбирался с этими недоумками сам, без меня. Мы же уже обсуждали.              — Прости, ты так уставал в последние дни, я не хотел беспокоить. Но я выяснил, где эта свинья скрывается! — Джисону так жаль. Так жаль. Он трётся побитым щенком о плечи в дурацкой синей униформе. Когда же они останутся вдвоём, и ему будет позволено увидеть то, что под ней.              Изящные вены.       Синяки, стоит только прикоснуться к чувствительной коже.              Сосудистые звёздочки. Не только на прелестных щеках и висках.       Но и на ключицах, коленях.              Джисон хочет, чтобы Минхо поскорее забрал его к себе.              — Джисон.              В голосе звенит строгость.       Был бы у Джисона хвост, он бы его поджал.              Всё, что он может — потерять свой взгляд в испарине над пухлыми губами и на лбу. Наверное, руки Минхо уже оставили мокрый отпечаток на его идеально чистом халате. Джисон очень рад.              — Как много ты успел убить?              — Восемь, — Джисон обвивает свои руки вокруг его талии так крепко, чтобы не терять тепло и не терять Минхо, который явно расстроен. — Они были совсем слабыми, тебе бы не понравилось.       Минхо не нравились слабые. Не нравились коллеги. Справедливости ради, ему никто не нравился вообще, кроме Джисона.       И Джисон очень этим фактом гордился.              — Ты молодец, что узнал место, но ты провинился, — рука в жёстких волосах всё такая же нежная. Минхо злится, но он никогда не сделает ему больно. — Как будешь заглаживать вину?              Джисон отстраняется, чтобы смотреть глаза в глаза. Хитро, с прищуром. Он знает, как угодить своему любимому, который пахнет брусничным зефиром. Который так бесстыдно обнимает его в своём кабинете, пока за дверью шастают полицейские, мечтающие его поймать.              — Моя кровь стала ещё опаснее.              — Не терпится попробовать, — Минхо облизывается и снова целует в лоб. — Подожди меня немного на плече, я скоро закончу и пойдём гулять, хорошо?              — Хорошо, любимый.              Джисон радостно кивает и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на превращении. И вот в следующее мгновение он мелким насекомым сидит на плече любимого, рассматривая кипу бумаг.              Так много информации про мусорных свиней. И ничего. Полиция до сих пор не знает точного местоположения. В их отделе слишком много крыс, которые подлизывают свиньям. Минхо приподнесёт им всё на блюдце с голубой каёмочкой, чтобы наконец открыли глаза на развернувшийся наркопритон.       Джисон дожидаться не будет, у Джисона времени нет, ему нужно добраться до него. До главной гнилой свиньи, что посмела так гнусно поступить. Нужно наконец наведаться в гости и угостить своей кровью, которую так усердно разбавляли с отборной наркотой.              Джисон — не человек.       И наркотики становились для него не более чем средством для повышения токсичности его крови.              Много же он принял.       Много же людей не дожили до утра, испив его.              Однако если это было для пыток, то провинившимся вкалывали антидот на основе его крови. А потом поили снова. У Джисона всегда с собой шприц. Всегда такой и у Минхо, если вдруг ему захочется острых ощущений. Его любимых ощущений.              Джисон никогда ему не откажет.              — Я закончил.              Джисон взлетает, пискляво жужжа. Минхо нежно улыбается, начиная убирать папки в стол, забирая грязную от кофе чашку, чтобы сполоснуть. А Джисон пока подлетает к пробковой доске с множеством записок и вырезок из статей.              В середине прикреплена его фотка и имя.              Хан Джисон — гибрид.       Какой?              И только догадки-догадки-догадки. Нет, он не мышь, не воробей, не кот. Он не в сговоре с другим гибридом. О, а вот про сообщника в полиции, это они молодцы.              Джисон исследует доску, где собрана вся информация в попытках его поймать и узнать слабости. Как же тяжело Минхо сдерживать смех, когда они снова высказывают неправильное предположение?              — Пойдём, — Минхо выходит из кабинета, ведя по заполненным коридорам одного из самых опасных преступников. Ведя любовь всей своей жизни.              Никто не заподозрит комара.              Гибриды регистрируются в специальной конторе, имея дополнительное свидетельство о рождении, а после и приписку в айди карте. Процедура проверки на гены гибрида — тип не известен, только факт отличия — происходит сразу в роддоме, поэтому очень низок шанс упустить кого-то.              Однако Джисон родился там, где не было электронных журналов, всё исключительно на бумаге, которая прекрасно горит стоит только поджечь. О его документах позаботились за него, создав в последствии новые.       Так что имя-то его узнали только после допроса одного из свинов, который с радостью доложил, как один псих их преследует. А там уже высветилось, где он обучался, работал.              Эти данные лет десять, как устарели.              Джисон призрак для них.       Невидимка.              Кровавые следы, которые никогда никуда не приведут, потому что оборвутся в тупике. Одежда, что исчезает вместе с гибридом. Запах, который испаряется в атомы.              Никто не заподозрит комара в этом огромном мире людей с огромным эго.       Никто не поверит, что убийца, держащий в страхе все отделы полиции всего лишь ничтожное противно пищащее — насекомое.              *              Почему же Джисон так зациклен на свиньях? Наверное, стоит для этого вернуться в прошлое. К реке, рядом с которой всё началось.              — Как думаешь, у нас есть родители? — спросил тогда маленький Джисон у своего самого-самого близкого друга. Они кидали блинчики на водную гладь. Тут тополя пушились, и они сами были в пушистых свитерах.              — Есть, — ответил ему такой же маленький Минхо.              Минхо всегда был с ним рядом. Сколько Джисон себя помнил, столько и был.              — А почему они нас не заберут? — камешек сделал три удачных плоских приземления, прежде чем потонуть в мутной речке. Минхо ласково потрепал его по голове.              — Не знаю, — Минхо всегда с ним честен. Джисону нравится, что он его никогда не обманывает.              Он никогда не оставит Минхо.              — Джисон, подойди.              Когда Джисону исполнилось шесть лет, хмурая и единственная воспитательница, позвала его к себе. Джисон помнит, как сейчас, что фигура мужчины ощущалась слишком чужой и неприятной. Однако после его слов — я твой отец, Джисон, — мальчик невольно улыбнулся и бросился обнимать ноги.              — А Минхо? — Джисона уводили за руку из полуразрушенного детского дома, в котором он провёл много бессонных и брошенных дней. Оставлять лачужку на берегу реки, оставлять пушистые тополя не кажется грустным.              Но оставлять Минхо?       Джисон не мог даже помыслить о такой глупости.              Он никогда не оставит Минхо.              — Кто этот твой Минхо, — его названный отец не остановил широкого шага, продолжая тянуть вперёд к машине. — Забудь о нём. Там, куда ты попадёшь будет ещё много таких, как этот мальчишка.              — Я не пойду с тобой.              Джисон упёрся пятками в землю, зачёрпывая дырявыми кроссовками мелкие камушки и песок, потому что мужчина не останавливался.              — Обращайся как подобает. На вы, Джисон.              — Не пойду.              Джисон помнит, как испытывал злость. Помнит, как его откинули назад, потому что укус маленького ребёнка пробил кожу. Помнит, как побежал обратно, в комнатку без окон, за Минхо. За его самым любимым Минхо.              — Джисон? — его милый Минхо шмыгал носом и утёрал пушистым свитером сопли. — Почему ты тут.              — Я без тебя не пойду.              Пол скрипел даже под лёгким весом. Тут затхло и пыльно, но тут — Минхо. И Джисон не пойдёт без него. Никогда и никуда не пойдёт.              Его наглость обернулась для него пощечиной воспитательницы и строгим взглядом так называемого отца. Джисон не жалел, что сбежал. Однако его просьбу приняли, и Минхо забрали вместе с ним.              — Тебе стоит быть полезным, — прошептал мужчина с идеально отглаженным костюмом. Со стрелками на брюках. С запахом жгучего одеколона, который не мог перебить пот.              Отца звали Чой Гурён.       Отцом Джисон его перестал считать в тот самый момент, когда тот посмел быть груб с Минхо.              Гурён привёз их в особняк, бросив в подвал к другим детям, забившимися в угол от солнечного света.              Через время Джисон понял, почему его забрали из детского дома и почему позволили взять с собой друга. Потому что Джисона стали растить как оружие.       Дом, в котором он рос целых шесть своих самых счастливых и беззаботных дней, — неважно, что было голодно, грязно и больно, потому что рядом всегда был Минхо — полностью содержался Гурёном. Информация о детях поставлялась ему ежемесячно. И наконец спустя время он получил отчёт о превращении Джисона.       Джисон был гибридом.       Гибридом комара.              И его кровь была опасна. А Гурёну очень нужна была опасная кровь, поэтому он изо всех сил старался сделать её смертельной.       Как Джисон узнал о детдоме? Из бумаг, спрятанных в ящике на замке. Зачем Джисон узнавал каждую мелочь, находящуюся в кабинете Гурёна? Он решил, что у свиньи не может быть тайн от него.              — Не дёргайся, Джисон.              В него вкалывали наркотики. В его тонкие незаметные вены. Потому что его кровь способна менять свои свойства под действием веществ, и Гурён пользовался ей. Однако первые пять лет его просто растили и скармливали всё более опасные препараты. В огромных количествах. Лишь бы кровушка обогатилась от этого дерьма.              — Минхо.              Джисон всегда пробирался к нему в подвал, потому что сам, как любимое оружие «отца», жил на первом этаже в каморке. И хоть там была нормальная кровать, светильник и книги, там не было Минхо.              — Иди ко мне, — Минхо всегда обнимал его со спины, защищая самое уязвимое. Минхо всегда его защищал, всегда забирал все наказания на себя.              — Как ваш день сегодня? — шмыгнув, нос Джисона вытерли рукавом кофты. Пахла она грязью, а ещё пахла Минхо. А он сладкий. Джисон хочет уйти отсюда с ним, когда-нибудь, когда они будут сильнее, чтобы Минхо смог всегда пахнуть сладостью.              Какой же именно он расцветёт, когда наконец сможет увидеть солнце. Когда солнце наконец увидит его.              — Сегодня была математика.              — И как тебе?              — Мне больше нравится, когда нас учат убивать, — ласково шепчет Минхо, прижимая Джисона поближе. — Люблю представлять, как сношу голову ему, а не манекену.              Их обучали не только наукам, но и боевым искусствам, растя, как убийц. Они получали домашнее образование, для большей пользы для Гурёна. Он хотел, чтобы они могли незаметно вливаться в общество и приносить ему информацию, а также делать то, что он не мог. Гурён использовал их как разменную монету для того, чтобы распространять наркотики и устранять конкурентов или врагов.              Джисон готов был терпеть то, как его кровь разбавляли с отравой. Готов был выносить то, что они с Минхо могли проводить время только ночью или на общих учениях.              Однако того, что произошло в их шестнадцать, выдержать он не смог.              Минхо был слишком буйным, когда дело доходило до Джисона. Когда он видел его раны, истощенное тело и слышал, как много от него требуют убивать, то Минхо нарушал приказы, избивал надзирателей, потому что те смели смотреть на Джисона, как на вещь, которая выполняла за них всю грязную работу.              — Минхо, они накажут тебя снова, — Джисон вытирал простынёй кровь с его рук, а после целовал. Много целовал, потому что эти руки защищали его.              К шестнадцати достойных расселили на первом этаже, выделив по крохотной комнатке. Их запирали на ночь, однако Джисон — комар, ни одна дверь ему не преграда.              — Ну и пусть. Лишь бы не тебя, — стоит Минхо улыбнуться, как Джисон думает, может, они уже достаточно сильны, чтобы сбежать и обрести свободу?              Выбирать не пришлось.       За Минхо пришли.              Джисона послали в тот день на очередное убийство, потому что знали, что тот не отходит от Минхо. Ему спускали с рук эти ночные походы, потому что Джисон беспрекословно слушался команд во время исполнения.              Ему следовало высказать протест. Стоило сопротивляться и не позволить себе уйти, оставив Минхо одного, когда его верность в доме ставят под сомнение.              — Просто вернись как можно скорее, — Минхо успокоил его переживания, стукнув их нежно лбами.              — Обещаю. Ты не успеешь задремать, как я уже примчусь.              Джисон ушёл, с перехватившим от страха горлом. Ушёл с уверенностью, что у него нет права задержаться даже на минуту из-за задания. Он обязан вернуться к Минхо как можно быстрее.              И к первому часу ночи, Джисон проникает через замочную скважину в комнату Минхо. Из окошка под потолком льётся лунный свет.              Из тел на полу льётся красная кровь.              Минхо сидит на скрипучей кровати среди мёртвых тел и подкидывает нож. Его взгляд пуст.              — К нам заглянули гости, но не волнуйся, — Минхо тихо поворачивает к нему окровавленную голову. По вискам, щекам и шее скользят тёмные красные дорожки. — Я со всем разобрался.              На полу лежали те, с кем они учились столько лет. Гурён послал их, чтобы убить Минхо. Друзьями они не были, но они делили общую боль от нахождения здесь, это определенно сблизило их на особом уровне.              — Ты умница, Минхо. Такой молодец, — Джисон быстро подходит к нему и становится на колени. — Ты хорошо над ними постарался, красиво.              Джисон ищет в Минхо радость от убийства, но не находит её. Только слабое дыхание и тусклый блеск тёмных-тёмных глаз.       Невыносимо. Его любимый такой грустный.       Джисон кладёт ладонь Минхо, холодную и испачканную, на свои рано поседевшие волосы. И гладит. За Минхо. Лишь бы тот вспомнил, что всё ещё жив и всё закончилось. Он победил, спасся.              — Они пришли за мной, потому что я стал слишком много сопротивляться.              — Тогда мы уйдём.              — Но ты ему нужен, — Минхо наконец смотрит на него, прикасаясь рукой к щеке. — Если ты сбежишь, будет искать.              — Я же могу стать совсем неприметным, забыл? — слабо улыбнувшись, Джисон подползает ближе, чтобы улечься головой на колени. — Мы что-нибудь придумаем. Я не хочу без тебя. Я не смогу. Без тебя я беззащитен, как ты можешь оставить меня одного?              — И правда, — наконец улыбка. Минхо кашляет с хрипом и дрожит. Джисон обнимает его за талию, стараясь унять боль, но понимает, что нужна медицинская помощь. А для этого нужно как можно скорее бежать. — Чтобы тебя защищать мне нужно будет стать кем-то значимым.              — Есть идеи?              Минхо думает, прикусывая окровавленную губу. Жует её, пачкая зубы и язык в красном железе.              — Как думаешь, мне пойдет синяя униформа?              — Тебе всё пойдёт, Минхо. Даже этот ужасный синий цвет.              Джисон не смог простить, что они покусились на жизнь Минхо.       Не смог простить и того, что его использовали, как инструмент.              Сбежав, они залегли на год, чтобы сбить след и было сложнее их найти. Первое время они жили на украденные Джисоном у Гурёна драгоценности и деньги. Быть комаром иногда очень выгодно.              После они устраивались на работу, где не требовался опыт и образование. Документы у них были сделаны подпольно ещё Гурёном, поэтому им нельзя было отсвечивать до того, как они утвердят своё место в обществе и не оформят себя официально.              Но они радовались свободе. Неяркой, с оглядкой, но это была их свобода, ради которой они готовы работать. Которую они готовы защищать и отвоёвывать у тех, кто всё же находил их в обшарпанной квартирке в неблагополучном районе.              — Я вынес мусор, — Минхо мыл в раковине руки ледяной водой, пока в смыв стекала коричневая грязь вперемешку с кровью. — Что хотим на ужин?              — Секс, а потом можно сырный рамен, — у них уставшие тела, работа и много учёбы, чтобы поступить в университеты. Однако ничто не сравнится с тем временем, когда у них была только ночь и больше ничего.              Они со всем справятся.       Джисон никогда не оставит Минхо.       И Минхо всегда прикроет его спину.              Минхо пошёл учиться на полицейского, а Джисон захотел углубиться в медицину. Его привлекала анатомия и возможность потом работать патологоанатом. Тишина, холод и мёртвые люди, только ему будут ещё за это платить.              Прошло десять лет с момента, как они сбежали.              — Я бы хотел убить его, — отхлебнув горячий чай, озвучил Джисон. — Пора закрыть эту тему навсегда, как думаешь?              — Да, — Минхо поцеловал его голову, погладил. — Надо наведаться в то место. Найти следы.              — Я слетаю.              — А я покопаюсь в архивах.              Они нашли следы и стали постепенно наступать на пятки Гурёну, чтобы он чувствовал, что за ним идут. После череды убийств тех, кто связан со свиньёй, полиция заинтересовалась и возбудила дело об убийце. Без имени, без следов. Призрак.              Минхо гордился им, Джисон знал.              Только спустя полгода удалось узнать точное местоположение.              И вот Джисон оказывается рядом с заросшем елями здании, где прячется главная свинья, раньше полиции, чтобы те не испортили веселье. Возможно, раньше этот потрёпанный двухэтажный дом, был чем-то вроде Дома Культуры. Спрятались в заброшенном посёлке.              Никто не останавливает его. Потому что кто остановит комара? Замочная скважина идеальна, чтобы проникнуть внутрь. Тут сделан отличный ремонт. И только забитые деревом окна не дают забыть, что это место должно оставаться скрытым от чужих глаз.              Что ж, можно наконец громко заявить о себе, вернув облик человека.              — Эй, Чой Гурён, выходи, поболтаем, — Джисон крутит пяткой, слыша, как по сторонам щёлкают ружья и как шуршит за стенами жёсткая ткань. — Да ну. Такой холодный приём. Обидно.              Наверху что-то гремит. Как же быстро он пришёл в ярость. Стулья и стол упали на пол, перевернулись. Покатился торшер на деревянной ножке. Джисон знает, что у этой свиньи особая любовь к данному элементу декора.              Зол. Гурён в бешенстве.              — Кстати, на всякий, вы здесь явно новенькие, — Джисон смотрит только на главную лестницу в центре. Ведь именно оттуда должен спуститься он. — Если хоть один попробует меня убить, то я убью вообще всех. Мне бы не хотелось пачкаться, моему любимому это не понравится. Так что расслабьтесь, я так-то важный гость, — расслаблено пожав плечами и дружелюбно помахав стенам, Джисон резко возвращает взгляд назад.              — Сынок.              А вот и он.       Джисон моментально сменяет смех на безразличие.              — Как давно мы не виделись? Я и не надеялся на встречу после твоего предательства.              Чой Гурён был гибридом свиньи. Был покровителем Джисона больше десяти лет.              — Моего? Ха.              Всё тот же жирный блеск на теле, тот же трупный запах, что морозит внутренности. Но одежда, да, она по-прежнему идеально чиста и наглажена.              — Давай не будем сейчас разбираться в этом, — Гурён спускается медленно с главной лестницы. — Я не хочу копаться в нашем милом прошлом. Лучше скажи. Ты же пришёл сюда убить меня, неблагодарный мальчишка?              — Боишься, да.              — Тебя? Я правда насторожен, — шаг тяжёлый. Шаг бьёт в ритм с сердцем Джисона. Не быстро и не тревожно. Джисон знает, что сможет. Знает, что справится быстро. — Может быть, чаю?              — В твоём чае всегда одно дерьмо, — Джисон морщится и делает первый шаг навстречу. Здесь слишком густой воздух от мёртвых тел. От спрятанного на складах порошка. Тут воняет дорогими сигаретами и кровью. Грязной грязной кровью.              — Это дерьмо сделало тебя сильнее, сынок, — Гурён чеканит слова.              Джисон так давно не слышал этот голос, но помнит каждый тон. Он не вычеркнулся из головы и в этом проблема. Проблемы Джисон привык решать.              — Прикажи своим ребятам, чтобы даже не пытались в меня стрелять. Ты же понимаешь, чем тогда всё закончится. Зачем нам столько трупов? Хватит одного.              — Не хочешь назвать их братьями и сёстрами? — проигнорировав последние слова, Гурён блестит золотой улыбкой.              — Моя семья — это Минхо. Один он, — Джисон делает ещё один шаг, доставая из кармана чёрные тонкие перчатки и надевая их. — Ты никогда не был мне отцом. И никто не был мне братом или сестрой.              — Ты так жесток к тому, кто тебя вырастил, — из кобуры, спрятанной до этого под полами дорогого костюма, Гурён достаёт револьвер.              — А мне кажется, что я чересчур вежлив с тем, кто вырастил меня как инструмент. Кто так поступил с моим Минхо. Убери револьвер, ты не попадёшь в меня, не трать пули.              — Паскудный мальчишка, надо было лучше тебя воспитывать.              И Джисон видит его раздувшиеся ноздри. Его жир, скопившийся у горла накрахмаленной рубашки. И тишина.              Между ними нет ничего кроме звенящей тишины.              За забитым деревом окном раздаётся звук шин и кто-то из подопечных кричит: Полиция!              — Привёл свою собачонку сюда? — огрызается Гурён, резко наводя револьвер и стреляя.              Он ни в кого не попал.       Джисон обратился комаром.              Джисон подлетает к крупной фигуре, делая то, что давно мечтал. Он обращается человеком, выбивая из рук уходящего быстрым шагом Гурёна револьвер.              — Ты-              И только блеск иглы шприца перед глазами. Молниеносно, с ледяной точностью. Джисон не раз отрабатывал эти движения на жертвах свиньи.              Джисон открывает свиную пасть, рот, что когда-то говорил ему о любви. Странной и больной любви человека к любимой игрушке, которая приносит ему деньги.              Гурён пытается вырваться, но Джисон бьёт его в колени и открывает пошире рот, чтобы вколоть в нёбо концентрат своей крови. Всё чисто. Ни капли не прольётся.              Пускай заливается в горло этот яд. Пускай его названный отец захлебнётся.              Двери шатаются под натиском тех, кто старается их выбить. Полиция скоро будет здесь, но Джисон не может перестать смотреть, как глаза наполняются кровью. Как пена струится по сухим губам. Как Гурён пытается ослабить галстук, чтобы дышать, но ничего не выходит.              Джисон не может перестать смотреть, как он мучается.       Наконец.              — Руки перед собой!              Джисон успевает лишь найти взглядом Минхо, который, как и всегда, в первых рядах и, как всегда, смотрит только на него.              Нужно срочно уходить, наверх. Там должно быть окно, обязательно.              И только за всей перестрелкой с теми, кто прятался за стенами, Джисон понимает, что за ним бегут. И он знает этот бег.              Минхо пошёл за ним.       Его любимый поступил необдуманно. Но Джисон всё равно рад, что Минхо даже в такой ситуации, всегда думает только о нём.              Джисон забегает в первую дверь, потому что по его ногам уже начали стрелять. Комната разгромлена, стулья и стол перевернуты. И на полу светит поваленный торшер на деревянной ножке.              — Минхо, любимый, почему же, — Джисон не успевает сформулировать свои опасения, когда в него врезаются объятиями.              — Прости-прости, я сглупил. Но я видел, как ты убил его. Убил же? — Джисон активно кивает, а Минхо обнимает только крепче. — Такой умница, такой молодец. Я горжусь тобой.              Джисон видит это в глазах Минхо. И он бы хотел утонуть в них прямо сейчас. Но у них нет времени. Нет окна, в которое можно сбежать. Джисон осматривает комнату, держа Минхо за руку.              Чой Гурён умер на месте. Приём.       Нужно обезвредить Хан Джисона. Поднимаемся на второй этаж. Приём.              — Они идут сюда, — Минхо беспокойно оглядывается на незакрытую дверь, зная, что она первая, куда зайдут его коллеги.              Как же им быть? Бежать, молить о пощаде, оправдываться, что они всё не так поняли? Умереть вдвоём от пули?              Пуля. Стрелять.       Они могут спастись.              Джисону невыносимо грустно, что у них нет времени. Что он не может дать своему любимому достаточно внимания и поцелуев. Что им нужно действовать быстро и расчётливо.              — Стреляй в меня, — Джисон берёт его руку с пистолетом и приставляет к низу живота, почти в бок. — Они не должны заподозрить.              — Джисон, не шути так.              Здесь, в спешке опрокинутыми стульями, горит лишь сваленный на пол несчастный торшер с кривой деревянной ножкой. И от него исходит слабый слабый свет. Свет, от которого видно, как на пистолете блестит пот.       Скользкий, холодный.       Тот, который Джисон любит ощущать на своих руках.              Но сейчас он не может забрать его с дрожащих рук, сжимающих неуверенно оружие.       Минхо не хочет быть в этом моменте.              Боятся за них.       Джисон знает. Минхо очень страшно сейчас.              — Если я сбегу комаром, они заподозрят тебя. Усомнятся. Я не могу этого допустить, стреляй. Минхо, — но Джисон ничего не может поделать, потому что ситуация не для раздумий. Только для короткого нервного поиска решений. И Джисон выбрал.              За них двоих.       Минхо нужно доверится ему.              Он просчитал, пуля пройдет насквозь, не заденет важных органов. Минхо нужно лишь не дёрнуться, когда он будет стрелять. А Минхо не из тех, кто совершает ошибки при стрельбе.              Только вот он никогда не стрелял в Джисона.              — Но, Джис-              — Ты единственный побежал за мной, понимаешь, — а лампа мигает, отдавая беспокойной тенью на стенах. Джисон пытается успокоить за то короткое время, что у них есть. Его любимый Минхо должен верить ему. Должен понять. — Один ты, пока другие были заняты. Тут нет выхода, окон. Я не могу дать им больше догадок, какой я гибрид. И тебя подставлять я не могу. Минхо, стреляй, — Джисон отводит курок и плотнее прижимает к животу, — пожалуйста. Мало времени, Минхо.              Видим незакрытую дверь. Боевая готовность. Приём.              Минхо делает резкий выдох, спешно оставляя на его губах поцелуй.       Джисон успевает улыбнуться, перед тем, как раздаётся выстрел.              *               Минхо заломил ему руки и вёл к служебной машине, отдавая команду об оказании медицинской помощи.              — Мы не можем позволить ему умереть, он должен дожить до суда, — строгий голос Минхо будоражил в Джисоне гордые чувства. Его любимый идеально отыгрывает безразличие к нему, правда слишком уж нежно он держит его заломленные руки, поглаживая большим пальцем запястья.              Джисон истекал кровью, терял с каждой минутой всё больше, но он знал, что не умрёт здесь. Пуля пролетела насквозь, кишечник, печень, позвоночник — ничего не задето. Всего лишь кровь, а к крови он привык. Только вот ему не хочется, чтобы Минхо волновался. Но у него нет права смотреть на него и уж тем более говорить, пока не сбежит, чтобы не навесить на них подозрений.              И так, столь удачный выстрел вызвал вопросы, однако всё списали на исключительное везение, — которого не должно быть у преступника — и спешку в действиях Минхо, чтобы не упустить опасного убийцу.              К суду Джисон предстал спустя пару дней, когда его перевязали и восполнили потери крови. Лишь бы он получил по заслугам. Лишь бы его засадили на долгое — всегда. Такие люди, как он, не должны столь просто умирать, тем более когда Гурён ушёл от них.              В мир иной.       Надо на кого-то повесить все преступления.              — Господин Хан, вы приговариваетесь к пожизненному заключению. Ваши последние слова?              Последние, ха.       Джисон улыбнулся про себя, потому что после случившегося он будет говорить не замолкая. Потому что он наконец обретает свободу, которую ему задолжали. Он наконец начинает жить без оглядки на то, что где-то по земле ходит тот, кто смел поднимать руку на Минхо.              Последние, ну.       Джисон очень старался, чтобы не станцевать прямо на глазах этих осуждающих его людей. Боящихся его людей. Джисон старался ради их спокойствия, молодец, правда?              — Я не сделал ничего дурного, Господин судья, — поэтому он не улыбнётся им, как бы не хотел сейчас рассмеяться, хватаясь за живот. Ведь они думают, что запирают его, отбирают небо над головой, клеймят рабом решетки. Джисон не винит их в этом глупом заблуждении.              Никто и не придал значения этим словам. Ни присяжные, ни судья, ни ничего не сделавший адвокат, который был лишь номинально. Никто даже не смотрел на заключенного, чьи грехи вызывали ужас.              Джисон шёл уверенно в свою камеру. Без света, с одной кроватью и обоссанным туалетом.       Ну ничего. Ничего.       Ничего страшного.       Ни одна камера не сможет сдержать его. Ни один приговор не решит его судьбы.              Джисон не безумен. Он просто уверен.       Уверен, что сбежит.       Уверен, что сделал всё правильно.              Ему нужно только восстановиться от ранения. Продержаться месяцок, чтобы при превращении не истечь кровью. Маленькому тельцу комара не сдержать ранения в живот, поэтому придётся пробыть здесь непозволительно долгое количество времени, прежде чем он снова сможет увидеть Минхо.              Месяц. Месяц ему нужно ждать.       Тридцать дней. Тридцать невыносимых дней он будет без Минхо.              Они никогда не расставались так надолго. И плевать на условия, в которых он сейчас живёт, потому что раньше это было для него обычным делом. Тут хотя бы кормят по расписанию. Точнее тут хотя бы — кормят. И не наркотическим дерьмом, которым его любили пичкать. Кстати, возможно его кровь после переливания разбавилась, и она снизила градус токсичности.              Сильно ли расстроится Минхо?              Минхо.       Месяц. Тридцать дней.       Минхо.              Джисон считал минуты. Ухаживал за раной, чтобы она даже не думала заживать дольше. Ему нужно не полное восстановление, а достаточное, чтобы не разорваться при перелёте к ним домой, а там о нём уже позаботятся.              Ужасный месяц. Он так скучает.              Плевать на скотское отношение к нему, Джисон не огрызнётся.       Плевать на всё.              Ему нужно домой.              *       Отведённый самим же Джисоном месяц заканчивается тряской коленей от нетерпения сорваться к Минхо. Тряской рук, которые слишком долго не касались любимого. Тряской сердца, соскачившего на бешеный ритм, когда рана затянулась на его гибридном теле достаточно, чтобы расправить крохотные крылышки и скрыться от вони камеры.              Джисон дождался ночи, последнего обхода, проверяющего, что все заключенные на своём месте и, выдохнув, обратился насекомым.              Потребовалось около двух часов, чтобы добраться до дома, но Джисон не жалел своих сил. Не жалел уставшего и измождённого тела, потому что тоска разъедала его сильнее яда.              — Я дома, — Джисон залетает в открытое окно, понимая, что Минхо явно никогда не закрывал его, чтобы у любимого всегда была возможность вернуться. — Минхо.              Джисон босой и грязный. Джисон стоит посреди их спальни и не может оторвать взгляд от того, что видит.              Минхо лежит с прижатым запястьем у губ, одетый, другая рука у него в штанах. Из глаз, Джисон сглатывает, слёзы. И стоит только Минхо убрать запястье и прошептать ласковое и долгожданное, — Джисон — становится видно, что губы окрашены кровью.              — Ты так скучал по мне, я тоже, — Джисон не может простить себе столь долгую разлуку. Он не может себе простить, что оставил Минхо одного. И он точно справлялся без него, точно не затух и не погряз в мусоре.              Но Минхо сползает с кровати столь дрожаще и мелко, что Джисон понимает, как бы не справлялся — скучал он до безумия. До их собственного больного безумия. Минхо обнимает его с грохотом сердца в груди. Обнимает его грязного, босого и вернувшегося наконец-то домой.              — Я так ждал тебя. Так ждал, Джисон, — его всхлипы разгорают в Джисоне боль. Как он мог целый месяц заставлять себя ждать. — Твоя рана, Джисон. Как твоя рана, как ты добрался?              Минхо не может стоять на ногах, его штаны с мокрым у паха пятном. Губы в крови, сам он стал таким маленьким за это короткое время. Эти плечи, что всегда несли собой защиту. Эти руки, которые носили Джисона в моменты слабости. Минхо сжался. Минхо обнимает его за колени, поднимает кофту, чтобы рассмотреть пробитый им же живот.              Там розовый свежий шрам, зашитый небрежно.              — Рана почти зажила, — и Джисон не может не гладить его по голове. Не может не хотеть, чтобы его прижали к себе так же крепко, как Минхо делал всю его жизнь. Джисон хочет защиты. И хочет защитить. Джисон разрывается внутри от того количества чувств, которые испытывает рядом со своим любимым.              А его любимый так скучал.       Размазывал по своим губам кровь, как раньше, когда невыносимо было от одиночества.              Потому что кровь — напоминание о Джисоне. Кровь это их нездоровый вид любви. Их собственный наркотик, который они пьют друг из друга.              — Ты прилетел, — Минхо трясётся у его коленей, цепляясь потными руками, поднимает разбитый вопрошающий взгляд. — А как же то, чтобы не оставлять подсказок о том, какой ты гибрид?              — Я так скучал, Минхо. Не было сил быть паинькой и придумывать сложный план побега, — улыбка. Джисон улыбается так ярко, как хотел ещё в момент суда. Но те люди не имели права видеть его таким уязвимым. Таким счастливым.              Его эмоции и чувства — привилегия Минхо.       Его сильного и любимого Минхо.              — Минхо, не хочешь рассказать, — Джисон бережно поддевает подбородок, чтобы рассмотреть самое красивое лицо. С сосудистыми звёздочками на щеках и висках. С опухшими глазами, испачканными кровью губами. Минхо всегда оставляет его без слов. Ни одна молитва не вознесёт его красоту достаточно. — Чем же ты тут занимался без меня.              — Тебя не было, так что думал, — Минхо сглатывает, потому что пальцы Джисона гладят его бледную кожу, — много думал.              — М-м, я тоже много думал о тебе, — Джисон ласково улыбается. — Как замечательно, что я вернулся домой, и мы можем больше ни о чём не думать, а просто делать, да?              — Да, — Минхо наконец делает глубокий вдох. И улыбается. Своей восхищенной улыбкой, которая предвещает его молитвенные просьбы.              — Но для начала мне нужно помыться.              — Я с тобой, — молниеносно.              — Если ты пойдёшь со мной, то возьмёшь прямо там.              Минхо ничего не ответил и отпустил в душ, потому что Джисон был полностью прав. Но быстрый поцелуй он всё же получил, от чего глаза загорелись чёрным.              Джисон скрылся в душевой, скидывая пропахшую чужой грязью и грехами одежду. Он хочет поскорее принять горячий душ, почистить зубы и наскоро побрить пах. Исключительно привести в порядок, без фанатизма. Его ждут. Он не может терять и секунды.              Светлая седина за месяц в тюрьме приобрела тусклый и тёмный оттенок, поэтому Джисон тщательно намывает голову, зная, как Минхо нравятся его волосы. Трогать их, путаться, любоваться. Сейчас не светит солнце, глубокая ночь. Лишь ночник в виде кота на тумбе, поэтому Минхо обязательно прикуёт его к себе с утра, чтобы рассмотреть каждую морщинку и шрам.              И Джисон тоже так хочет рассмотреть своего любимого, невозможно. Так хочет, до зуда, до ломки. Джисон никогда не считал себя наркоманом, но Минхо.              Минхо был для него зависимостью.              — Ты задержался.              Минхо по-прежнему одет, но его волосы взъерошены, а штаны спущены до тазовых костей, оставляя миллиметры до самого интересного.              — Ты заставил меня ждать слишком долго, — Минхо встаёт с кровати и подходит к распаренному, абсолютно голому Джисону. — Как будешь заглаживать вину?              Джисон смотрит в его чёрные жадные глаза. Его хотят так сильно, что не могут держать себя в руках. Их разлука была слишком огромной для той любви, которую они делили друг с другом. Месяц они засыпали по раздельности. Существовать целый отвратительный и бесконечно длящийся месяц без куска своего сердца — было похоже на ад.              — Моя кровь разбавлена чужой. Я провинился перед тобой вдвойне, — Джисон хочет стоять вплотную, хочет чувствовать Минхо каждой клеткой тела, но тот ждёт.              — М-м. Хорошо, я понял, — Минхо берёт его руку и кладёт себе на голову. — Тогда я первым заглажу вину за то, что касался своего тела, пока тебя не было рядом.              Минхо улыбается ему азартно и выжидающе.              — Опусти меня на колени.              У Джисона в груди копится углекислый газ, который он не может выпустить выдохом. Минхо закрыл ему эту возможность своими словами. Такими беспощадными и искушающими. Джисон слушается, прикладывая силу, чтобы Минхо встал на колени.              — Но ты не можешь лишить меня крови, Джисон, — Минхо трётся щекой об исцарапанное им же когда-то бедро. — Напои меня.              — Разве тот, кто заглаживает вину, имеет права просить?              Джисон ухмыляется, наматывая прядку чёрных волос себе на палец. Шелковистые, длинные и пахнущие их общим шампунем. А сам Минхо, да, он пахнет брусничным зефиром. Единственной сладостью, которой Джисон готов запивать чай.              В свете скромной лампы-кота Джисон видит, как блестит испарина над верхней губой и на лбу. У Минхо повышенная потливость тела, и эта одна из самых сексуальных для Джисона особенностей. Ему так нравится скользить по выточенному мышцами телу, нравится утопать в Минхо, когда тот прижимает его к кровати. Нравится когда Минхо, как сейчас, хватается потными ладонями за его ноги и просит одними только глазами — дать его любимое лакомство.              Джисон не может отказать, поэтому наклоняется к ящику прикроватной тумбы и проверяет содержимое. Антидот на месте, спиртовые салфетки. Там же и смазка с презервативами, которые сегодня не понадобятся, они слишком устали.              — Я заслужил хотя бы каплю? — Минхо поднимается ладонями выше от худых бёдер к мягкой заднице.              — Ты заслуживаешь испить меня досуха.              Джисон не может отказать своему любимому. Даже в шутку, даже если дразнит, он всё равно выполнит любой его каприз. Поэтому Джисон, словно заворожённый смотрит, как Минхо целует его криво зашитый шрам от пули, пока сам делает резкий укус большого пальца. Оттуда потекла красная кровь.              Тонкой струйкой она спускается к запястью, пульсируя его быстрым сердцебиением. Джисон подносит палец ко рту Минхо, который тот час его с удовольствием облизывает.              С висков начинает стекать пот, а щёки неестественно краснеют.       Лихорадка захватывает тело Минхо. Главенствует над его здравым рассудком, вытесняя ясность ума.              — Теперь нужно позаботиться о тебе, — Минхо делает широкий мазок языком по возбуждённому члену.              Один из симптомов заражения — боль в суставах.       И Минхо любит отсасывать, стоя на коленях, которые изнывают и словно раскалываются изнутри. Любит давиться болью и доводить себя до края, наполняясь Джисоном изнутри. Каждый повышенный градус, каждая капля пота — Минхо любит всё, что даёт ему кровь.              Минхо стоит на трясущихся коленях, с распалёнными щеками и стекающим блестящим потом со лба, к шее, за шиворот. Джисон собирает пальцами капли и тянется рукой к мокрому затылку, желая обладать Минхо полностью.              Потому что Минхо уже обладает им.              Футболка Минхо насквозь пропиталась им, поэтому Джисон снимает её, чтобы видеть, как жар на груди ползёт красными пятнами. Его Минхо горячий. Его Минхо сосёт, пока кровь Джисона распространяется опасным ядом по внутренностям.              На утопленных в теле ключицах целые созвездия сосудистых звёзд. Кожа Минхо хрупкая, однако сам Минхо не такой. Руки, что сжимают джисоновы бёдра увиты венами; силой, с которой он может держать Джисона на руках как лёгкое перо.       Однако, когда в его теле бушует отрава, сила сменяется слабостью. Джисону нельзя забывать о времени в такие моменты.              — Минхо, — хрипло зовёт Джисон, потянув за пряди на затылке. — Давай уложим тебя.              Последствия лихорадки сказываются на равновесии и зрении Минхо, поэтому Джисон поддерживает его спину и ноги, перекладывая на кровать, что была совсем близко.              — Такой красивый, — Джисон стягивает ненужные штаны, испачканные в естественной смазке. Минхо на грани.              Джисон ведёт своим окраваленным пальцем по идеальному телу Минхо, оставляя красный след. Джисон сжимает его грудь, талию и бёдра, желая, чтобы тело расцвело синяками его любви.              — Кусай меня, пожалуйста, — Минхо тянет его вялыми руками к своей шее.              И Джисон слушается, прокусывая нежное плечо. Солёный, мокрый и теперь истекает безупречной кровью. Щёки такого же цвета, а глаза за пеленой чистых слёз. Джисон мажет свои губы в крови Минхо и ведёт теперь ими по любимому телу.              Член напряжён так сильно, что Джисон уверен, пара касаний и Минхо изольётся ему в руку. Он сам тоже не протянет долго. Как можно долго, когда он месяц не видел любимого? Как можно долго, когда на него смотрят, как на единственно важного.       Как можно, когда он знает, что единственный и важный.               Минхо дышит поверхностно и быстро, цепляясь за седые жёсткие волосы, притягивая к себе.              Джисон обхватывает испачканными кровью губами член, пока сам трётся о мягкую простыню чувствительной обильно истекающей головкой. Джисон вбирает в рот до середины, погружая в тепло медленно, пока руками цепляется за мокрые бока и зад. На дрожащих любимых коленях проявляются сине-коричневые синяки.       Как любит Минхо.       Потом он обязательно будет рассматривать их в зеркале и просить Джисона целовать их. А Джисон никогда ему не откажет.       Лампа теплом окутывает потного, полного удовольствия Минхо, улыбающегося и теряющегося в пространстве. По его телу бегут яркие капли крови, он изрисован Джисоном. Изрисован синими венами и сосудистыми звёздами.       В воздухе висит тяжёлый запах брусничного зефира, осидающий им на волосы, за шею. Запах общего шампуня и усталости, которую они пронесли через этот ужасно долгий месяц.       Минхо на пределе хватает ртом воздух, теряясь в собственном жаре и боли. Джисон не может оторвать взгляда.       Минхо кончает бесшумными попытками вздохнуть, его захлёстывают оргазм и яд.       Молитва. Минхо соткан из слов, которые Джисон готов возносить. Не Богу. Он готов их возносить для собственного сердца, отданного своему любимому.              Джисон изливается следом, потому что Минхо — бесподобен, а трение о простынь добило окончательно. Его сдавило внутри от избытка испытанного, от чего зрение мелькнуло чёрным на пару коротких секунд.              Джисон сглатывает и тянется к тумбе.       В его руках шприц и спиртовая салфетка. Он бережно обхватывает запястье и пальцем прощупывает вену. Протирает и вкалывает антидот, пока Минхо лежит красный и потерянный в избытке ощущений.       Джисон никогда не забывал о времени, когда кусал Минхо. Когда как Минхо, полностью вверял себя, своё здоровье и жизнь, не сомневаясь, что о нём позаботятся и не допустят серьёзных последствий.       Такое доверие для Джисона было настолько ценным, что он не смел нарушать его.       Минхо тихо дышит, приходя в себя. Яд отступает, краснота постепенно проходит, и в этом умиротворении тоже есть определённое удовольствие, которому Джисон не смеет мешать, лишь наблюдая, как Минхо, распластанный по кровати, наслаждается тишиной.       Дома. Джисон — дома.       И тишина.       — Я так рад, что ты наконец вернулся, — шепчет пришедший в себя Минхо, пряча в своих объятиях Джисона. — Я так рад, что с ним покончено.              — Я тоже, Минхо, — Джисон удобно уложен на испачканную кровью и потом грудь. Здесь ему самое место. Не на рыбном рынке, не на складе и не в тюрьме. А в объятиях Минхо. — Мы наконец сможем жить свободно.              Они уставшие и грязные. Они убивали, чтобы выжить и отомстить.       Они — это всё, что есть друг у друга.              Возможно, когда-нибудь их поймают. Поймут, что полицейский прикрывал преступника. Что этот самый полицейский преступник тоже.              Но до этого момента неважно.       Они вместе, подождут год, чтобы Минхо не заподозрили, что он как-то связан с исчезновением Джисона из тюрьмы, а после сбегут в другую страну.              Джисон никогда не оставит Минхо.       А Минхо всегда будет защищать его уязвимую спину.