Still our home hero

Одеяло было самой ненадежной завесой между Оскаром и окружающим миром, но он все равно спрятался под его тяжестью и не вылез, даже когда воздух нагрелся и стало слишком жарко. — Оск, — Ландо позвал его уставшим, подавленным голосом, в котором хватило места для обеспокоенности. Для Оскара всегда было огромной загадкой, как Ландо вмещал в себе столько всего разом, и его голова при этом не лопалась, как переспевший арбуз. Впрочем, иногда создавалось впечатление, что до этого недалеко, и тогда Ландо становился похож на покемона — кажется, психованную утку, — который взрывался каждый раз, когда начинал паниковать. Оскар глупо хихикнул, подумав об этом, но так и не нашел в себе силы вылезти. Возникшая тишина стала многозначительной. Оскар с трудом заставил себя высунуть нос и взглянуть на Ландо. — Ты меня пугаешь, — помедлив, серьезно сказал тот. С его волос капала вода, кожа блестела — как и всегда, он толком не вытерся после душа. Оскар отвлеченно подумал, что простынь под Ландо промокнет и станет холодной, и тот будет жаться к нему и ныть, пока она не высохнет. Ничего нового: они заснут в обнимку, а после расползутся по своим половинам кровати. Обычно Оскар не протестовал против этого сценария, хоть и бубнил — просто по привычке, — но сегодня все было… сегодня все было слишком. — Не думаю, что я выйду из номера, — он снова опустил одеяло, спрятав лицо, — примерно никогда. — Оскар. Тот представил, как Ландо закатил глаза, и по тяжелому вздоху и шороху простыни предположил, что он провел рукой по лицу. Забавно, что все его типичные реакции уже давно отпечатались у Оскара на внутренней стороне век. — Тебе придется, завтра самолет. Китайцы будут очень расстроены, если ты не приедешь. Они организовали фудпоинт с горячим шоколадом и круассанами, ты не можешь такое пропустить, приятель. После короткой паузы он добавил уже чуть менее энергично: — Случившееся — не конец света. Тем не менее, ощущалось именно так. После аварии Оскар долго не мог говорить — только коротко оповестил Тома, что он в порядке, и вылез из болида сразу же, как это стало возможным. Язык будто потяжелел и провалился в горло: Оскар смог сухо кивнуть подоспевшим маршалам, дав им знать, что не пострадал, и направился к выходу с трассы, ни разу не обернувшись. Смотреть на раскуроченный болид, который он разбил, было выше его сил. Глаз зацепился за призрачный отпечаток на стене, который остался от машины, — удивительно четкий круг от колеса и белые полосы от корпуса на темной краске. Смотрелось зловеще, невольно вспоминались байки о проклятии Австралии. Когда на подиуме в Мельбурне в последний раз стоял австралиец? Кажется, это был Дэнни Рик, но победу аннулировали, дисквалифицировав его из гонки постфактум. Австралия была жестока к своим детям. Оскар не плакал — оцепенение и нереальность происходящего заморозили все лицевые мышцы, — но все равно, мысленно сославшись на правила безопасности, не снял шлем. Тот был единственной преградой между ним и миром, в чьем разочаровании Оскар не сомневался. Герой домашней трассы, который даже не доехал до старта. Он хотел сжаться в маленькую точку, а потом в себя, чтобы перестать существовать на короткое время, будто его никогда и не было. Хотя бы ненадолго, пока не оправится, потому что он, конечно, оправится, даже если казалось, что две трети его умерло. Болид восстановят — Оскар тоже восстановится, просто на него уйдет чуть больше времени, чем на безжизненный карбон. И все же было так паршиво, что Оскар предпочел бы просто исчезнуть, лишь бы не думать о своей первой трибуне, о фанатах, которые пришли на гонку, чтобы увидеть его заезд, и так и не увидели, и о том, что совсем скоро придется давать интервью и пытаться оправдаться за случившееся. Откровенно говоря, хорошего оправдания не было. Проблема заключалась в нем: машина сделала свою часть работы, он — нет. Конечно, болид был новый, и мощность подскочила неожиданно, но Оскар потратил огромное количество часов, привыкая к настройкам, откатал двести кругов на тестах и все равно облажался. Подвел всех, кто болел за него, всех, кто пришел на его домашнюю трассу в его родном городе и вместо своего героя увидел пустое место на стартовой решетке. Оскар чувствовал себя пустым местом. Джеймс, помешавший журналистам наброситься на него как на кусок бездушного мяса, появился из ниоткуда и поразительно вовремя. Оскар сделал себе мысленную зарубку найти его и поблагодарить, но позже. Он все еще не мог вымолвить ни слова — только обменялся с Джеймсом понимающими взглядами, подняв визор, и кивнул. Тот ведь все еще работал в «Альпин», боже, и очутился рядом, когда никто из текущей команды Оскара не подвернулся под руку. Весьма иронично, из всех возможных людей — пиар-менеджер команды, которая проела ему всю плешь. Тело после мощного столкновения со стеной отяжелело, осознание, что Оскар выбыл еще до гонки, лишило сил: это было похоже на дурной сон, когда ты пытаешься убежать, но ноги будто прилипают к земле, или когда пытаешься завести машину, чтобы скрыться, а двигатель никак не заводится. Каждый шаг получался тяжелым, выверенным и осторожным, словно Оскар мог развалиться на части, и все, что сдерживало его — гоночный комбинезон. Ему нельзя было расклеиваться. Он должен был держаться, был обязан держаться ради всех, кто в него еще верил, даже если сам он испытывал с этим колоссальные проблемы. Оскар коротко глянул на часы, когда остался один, — гонка уже началась, прошло двадцать минут. Двадцать минут, которые начисто стерлись из памяти. Он просто сидел, так и не сняв шлем, и рассматривал свои руки, как будто линии на ладонях должны были сложиться в ответ, как он мог так облажаться в самом начале сезона. На домашней трассе, где у него впервые была своя трибуна, до отказа забитая фанатами, размахивающими желтыми флажками с его инициалами. Он мог бы разозлиться на машину, обвинить во всем регламент, эти ебучие батареи и необходимость отвлекаться на нестабильные показатели, но подобные оправдания не были в его натуре, и сейчас это представлялось крайне неудобным. Новые болиды могли ему сколько угодно не нравиться, как и почти всем пилотам, кроме, очевидно, «Мерседеса», но они стали их новой реальностью, и с этим нужно просто смириться. Отрицание никогда не помогало решать проблемы, эмоции — тоже. Шаг за шагом: снять шлем, принять душ, сдержать слезы — это оказалось проще всего, потому что пустота внутри него выжгла все живое дотла, — дать интервью, сходить на короткий брифинг, уехать в отель. Попробовать уснуть — не получилось, — дождаться, пока освободится Ландо, найти в себе достаточно сил, чтобы уткнуться ему в плечо и… Ландо всегда был очень энергичным и подвижным, порывистым, искренним, и, даже когда он уставал, Оскар чувствовал себя живее рядом с ним — неудивительно, что ледяная пустота отступила перед его мягкой силой, теплом и заботой. Ландо вытягивал из Оскара чертовы слезы, которые так и не пролились после схода, как губка, и гладил по дрожавшим плечам и лопаткам. Сначала молча, потом говоря разные глупости, которые должны были стать успокаивающими, но прозвучали слишком рано и сделали только хуже, и после снова молча. Когда Оскар наконец выдохся, обессилел и задремал, Ландо подержал его в руках еще полчаса, а после мягко высвободился и ушел в душ. — Это не конец света, — мертвым голосом повторил Оскар, порывисто сдернув одеяло до шеи, — но я не знаю, как я должен смотреть в лица своим фанатам после такого. — Как обычно, — отрезал Ландо, — они поддерживают тебя, Оск, и верят, что ты вернешься сильнее, — он опустился с локтя и лег на подушку рядом, чтобы оказаться глазами на одном уровне с Оскаром. Теперь от его волос промокнет еще и подушка. Оскар вздохнул, уловив легкий запах цитрусового шампуня. — Я тоже в тебя верю, — добавил Ландо. — Спасибо, Лан, правда, но… мне все еще кажется, что я мог бы избежать этой ошибки. Ландо перенял эстафету тяжелых вздохов. — Если, если, если, — он выгнул бровь, намекнув на знаменитую цитату Макса. — Знаешь, кто облажался на самом деле? FIA с новым дерьмовым регламентом. Если бы не скачок мощности, ты успел бы поймать машину, я уверен. Пока что она ведет себя слишком непредсказуемо. Ландо всегда говорил о машинах как о девчонках — особенно о личных, особенно о Миуре, — но обычно в его словах звучала нежность, а сейчас недоверие. — Если, если, если, — Оскар пожал плечами, — не факт, что поймал бы. Ему все равно льстило, что Ландо в него верил. Дело осталось за малым — подтянуть свою веру до его уровня, что казалось маловероятным. Ландо порой так смотрел, улыбаясь и забавно щурясь, будто Оскар светился, как второе солнце. — Чего тебе сейчас хочется? — Ландо устало моргнул, сражаясь со сном. — Объятия? Секс? Мороженое? — Мороженое, — Оскар слабо улыбнулся и перехватил Ландо за руку, когда тот с мученическим видом попытался оттолкнуться от кровати, чтобы встать, — но я не отпущу тебя сейчас болтаться в его поисках по всему отелю, ты выглядишь измотанным. — Потому что я измотан, — Ландо заразительно зевнул, уткнувшись в подушку, и Оскар зевнул следом, спрятав лицо в изгибе плеча, — в отличие от тебя, мне пришлось участвовать в этом цирке и бороться с Максом за P5. Я был похож на кильку, которую пытается заглотить огромный кит. Если честно, ты немного потерял. Остается надеяться, что регламент изменят, мы докрутим тачки и привыкнем к настройкам. — А пока что снова мидфилд-пилоты, да? Потрясающе. Оскар крайне слабо представлял себе, как он должен бороться за титул в этом сезоне. Вероятно — никак, осталось надеяться на перемены в следующем. Если Макса окончательно заебет «Формула Е на стероидах», в «Ред Булле» может освободиться место, и… Оскар задумался. Вряд ли Ландо куда-то уйдет из «Макларена», так что… — Помнишь, как было весело, когда мы плелись сзади, а не боролись за титул? — спросил Ландо. Весело, конечно, было, но осознание, что они катились назад, а не прогрессировали, сильно задевало. Видимо, Ландо это заметил: он болезненно нахмурился, поняв, что ему не стоило этого говорить. — Оск, мне правда жаль, что так вышло. Но если бы я сдался после первой же неудачной гонки в прошлом сезоне, я весь год замыкал бы первую тройку. Мы понятия не имеем, что дальше будет, и я знаю, что ты ненавидишь неопределенность, но у тебя еще есть шанс. Не «у нас». «У тебя». Черт. Этого сейчас не хватало — начать думать, что он не заслужил не только своих фанатов, но и Ландо. — Я физически не могу больше об этом говорить, — признался Оскар, — мне предстоит пережевать это с психологом, успею стереть язык. Иди сюда, под тобой уже лужа, — он подвинулся к краю, уступив Ландо побольше места, и почувствовал, что еще сантиметр, и свалится с кровати. — Мокро, — тот пожаловался, подползая поближе, и завертелся, устраиваясь поудобнее. — Неужели, — Оскар со смешком поцеловал его в висок и прикрыл глаза, в очередной раз смирившись с тем, что Ландо облепил его всеми конечностями, как осьминог. Под веками плясали желтые флаги и зеленые кепки, мелькали улыбки, на периферии звучали восторженные голоса и подпевание, и Оскар подумал, что, как бы Австралия не была жестока к своим детям, он всегда забирал отсюда больше, чем оставлял.